Читать книгу "На земле Заратуштры"

Я оборачиваюсь назад, окидывая взглядом кладбище, и, переминаясь с ноги на ногу, так и не решаюсь по этой дороге вернуться туда, хотя очень хочу ещё раз оказаться в том мавзолее. Вместо этого я решаю в итоге пойти вперёд – и, вновь ведомая одному богу известной силой, я, высматривая по пути загадочно пропавшую рысь, шагаю по пустой тропинке и оказываюсь, словно по волшебству, прямо у дома Мальми.

Мальми была одной из немногих, кто хорошо относился к моим тёткам. Остальными двумя людьми в этом городе, кто тоже относился к ним хорошо, были её младшие сёстры – Сеги и Теги. Удивительно было вот что: я ни разу за последние десять лет не вспомнила ни о Мальми, ни о её сёстрах и даже не уверена была в том, что, если бы услышала их имена, смогла бы сказать, откуда именно я их знаю. Но вот парадокс: как только в телефонной трубке я услышала голос Мальми, я будто бы сразу вспомнила и её, и двух её сестёр, и их маленький домик, который по иронии расположился даже дальше от города, чем дом моих тёток. Неудивительно, что Мальми хорошо относилась к ним: судя по всему, они с сёстрами были отшельницами ещё бóльшими, чем тётя Роза и тётя Лилия.

Дом Мальми стоит чуть поодаль от того холма, на котором, возвышаясь белой глыбой, расположилось примитивно простое здание музея, похожее больше не на здание даже, а на иллюстрацию из учебника по черчению. Дом Мальми оказывается таким же маленьким, каким он мне запомнился – точнее, каким я его вспомнила, когда увидела. Прямо перед ним простирается бесконечная, бескрайняя пустыня, и можно подумать, что если в мире и существует дом, стоящий на самом краю света, то это – именно он.

Когда я стучусь в старую деревянную дверь, я пребываю в непоколебимой уверенности, что увижу взрослую женщину, – Мальми, в конце концов, была ощутимо старше меня. Когда мне открывает дверь девушка, которой с натяжкой можно дать максимум тридцать лет, мне думается, что это Теги – младшая из сестёр. И как же я удивляюсь, когда слышу тот же самый голос, что говорил со мной по телефону несколько дней назад:

– А вот и ты. Здравствуй.

Я оглядываю её, не желая верить своим глазам; Мальми выглядит точно так же, как выглядела десять лет назад, а то и вовсе – как в те годы, когда я была ребёнком. У неё, возможно, появились маленькие морщинки в уголках глаз и на лбу, но и те нельзя назвать проявлениями возраста. Всё те же густые длинные волосы, собранные в тугую косу, ниспадающую до пояса; всё та же тонкая талия и те же узкие плечи, которые я вспоминаю по крупицам, едва только обращаю на них своё внимание.

– Здравствуй, – я улыбаюсь ей, и мне вдруг становится неловко; я редко переживала по поводу своих лет, но сейчас наверняка выглядела очень постаревшей по сравнению с ней.

Позади Мальми, словно из ниоткуда, возникли две её молодые копии: сёстры так похожи на неё, словно они были её портретами, нарисованными, правда, в некоторой вольной интерпретации разных художников. У Сеги, второй по старшинству, кожа чуть темнее, чем у её сестёр; она ниже ростом и тоньше них и напоминает маленькую изящную статуэтку, вырезанную из прочного дерева. Теги, младшая сестра, выше Сеги и Мальми, и у неё особенно выразительные глаза зелёного цвета, похожие на нефритовые бусинки, тогда как у её сестёр – синие.

Младшие сёстры Мальми кланяются мне низко-низко, разве что не в пол. Они обе одеты в длинные шёлковые платья белого цвета, словно две юные прекрасные невесты; Мальми же облачена в тёмно-синий бархат.

Здороваюсь с ними в ответ, и Мальми дружелюбным жестом приглашает меня войти. Я снимаю обувь, и Теги тут же аккуратно складывает её на небольшую деревянную полку, пристроившуюся у самой двери. Иду вслед за Мальми по узкой прихожей в небольшую уютную залу, где сёстры предлагают мне сесть за круглый обеденный стол. Пока я жду, когда две младшие сестры закончат возиться на кухне, а Мальми выберет посуду, сижу, нервно дёргая ногой под столом, и раздумываю о том, что они, все трое, наверное, спали всё это время в морозильных камерах, не иначе. Мало того что ни одна из них не изменилась с нашей последней встречи, так ещё и их кожа – она была такой чистой и такой гладкой, будто они не жили в безводной пустыне на самом краю земли и совсем не страдали от ядовитой соли, которая, смешиваясь с пылью и грязью, оседала в лёгких людей вот уже многие-многие годы.

От моих мыслей меня отвлекает Мальми, усаживающаяся за стол прямо напротив меня. Я замечаю, что следом садится и Сеги; по традиции младшая из сестёр – Теги – не садится с нами сразу, а перед этим накрывает на стол.

Я смотрю, как каждой из нас младшая из сестёр приносит из кухни по личному чайнику с чаем, и вспоминаю, как любила эту местную традицию моя младшая тётка – Лилия. «Роза, – говорила она, – чай – это самое важное, что может дать человеку кухня». Когда на столе появляются чашки, а затем и пара блюдец с орешками, рахат-лукумом, пахлавой и прочими сладостями, Теги наконец усаживается с нами за стол, и мы начинаем беседовать.

Я мысленно радуюсь, что мы сразу приступили к чаю и тёплым словам о моей покойной тёте Розе, оставив нетронутыми молитвы. Роза терпеть их не могла: она предпочитала слушать пение птиц и перешёптывание травы и листьев или, на крайний случай, своё старое, привезённое «издалека» радио. Тётя Роза была человеком науки и обожала путешествовать и привозить из своих путешествий впечатления, тезисы и книги. Впечатлениями она делилась с Лилией, чтобы та зарисовывала их на стенах или раскладывала по шкафам, если впечатления были материальны; тезисы прокручивала у себя в голове и оставляла при себе, понимая их чрезмерную гениальность для простых людей. Книги оставались нам всем, но особенно, конечно, мне.

– Ваша тётя была замечательным человеком, – говорит Сеги, наливая себе в чашку чай из своего чайника с незатейливым рисунком.

– И правда, замечательным, – подхватывает Теги, ловкими пальцами цепляя кусочек пастилы, – мне так нравилось гостить у вас дома – ваша тётя всегда позволяла мне читать столько книг, сколько мне вздумается. Книги, право, у неё были самые интересные, я нигде больше таких не видела.

Я рассеянно киваю на эти и следующие за ними реплики. К своему удивлению и стыду, сама не нахожусь, что сказать им о собственной тёте, – мысли отказываются материализоваться в слова, чуть только я думаю о том, чтобы хоть что-то высказать. В какой-то момент мне даже хочется сказать, что вся их любовь к моим тёткам – это всего лишь любовь к людям таким же несчастным и отстранённым от общества, как и они сами. Эти мои мысли, к счастью, тоже отказываются превращаться в слова.

К моей несказанной радости, экзекуция приятными воспоминаниями длится совсем недолго: всё прекрасно понимающие и проницательные, Сеги и Теги, как только я допиваю вторую чашку чая, удаляются под каким-то совершенно глупым предлогом и оставляют меня наедине с Мальми.

Между нами на какое-то время воцаряется неловкое молчание. Пытаясь разбавить его, я спрашиваю первое, что приходит в голову:

– Как ты узнала, когда умерла моя тётя?

Мальми в ответ вопросительно смотрит на меня.

– Ну, – стараюсь объяснить я, – ты сказала, что тётя Роза «умерла прошлой ночью», хотя звонила мне вечером. Вряд ли ты ночью была с ней.

Мальми кивает, понимая суть моего вопроса, – и затем говорит следующее:

– Всё очень просто. Той ночью я сама проводила её в море.

Теперь уже я вопросительно смотрю на Мальми. Она, уловив моё непонимание, продолжает:

– Не думаешь же ты, что она лежит сейчас, закопанная в землю? Вздор. Она ушла в море, как и все мы когда-нибудь уйдём. То, что ты видела на кладбище, – просто символ, пристанище для души. Она сможет вернуться туда, если соскучится по родному краю, но потом всё равно отправится обратно в море.

Под конец её короткого монолога я всё ещё ничего не понимаю, но, судя по всему, Мальми больше не собирается мне ничего объяснять. Спустя пару минут напряжённого молчания она решает сменить тему на более нейтральную – и, что важно, – понятную мне хотя бы на слух.

– Я помню, ты хотела что-то спросить у меня, – мягко проговаривает Мальми. Я ловлю на себе взгляд её холодных глаз, и меня пробирает дрожь.

Дело в том, что, когда Мальми позвонила мне, я вспомнила, помимо прочего, ещё один интересный факт. Когда я была маленькой, к Мальми то и дело приходили городские люди; они сторонились её дома, за спиной называли её ведьмой и боялись её, будто она и впрямь была страшной, как какая-нибудь Алмауз Кампыр[3]3
  Алмауз Кампыр – злая ведьма, персонаж узбекских сказок.


[Закрыть]. Тем не менее Мальми была известна своими знахарскими талантами: она умела вылечивать неизлечимое и помогала всем, кто обращался к ней за помощью. На моей памяти Мальми действительно была чертовски хорошей знахаркой; и, хотя я не верила ни в магию, ни тем более в знахарство, в тот момент, когда я невольно сказала ей по телефону, что хочу поговорить с ней, во мне говорил не голос моего разума.

Во мне говорило отчаяние.

Мальми не торопит меня. Она выжидающе смотрит, и в её холодных глазах я вижу столько мягкости и удивительной открытости, что перестаю бояться собственных слов, которые до этого момента просто наотрез отказывались выходить наружу.

– Мне кажется, – оторвавшись от её синих глаз и задержавшись взглядом на маленьких настенных часах, наконец говорю я, – что я бесплодна.

– Я знаю, – всё так же мягко отвечает Мальми, и я удивлённо смотрю на неё, – ты уже говорила мне о своих догадках.

– Но… когда?

Мальми не отвечает – загадочно смотрит в окно, и рассеянный свет, падающий на её лицо сквозь тонкий тюль, красиво переливается на гладкой молочной коже.

В недоумении смотрю на неё – когда я успела? Я ведь вообще-то считаюсь здоровой по всем показателям, и эта уверенность в собственной болезни закралась ко мне совсем недавно.

Мальми возвращается взглядом ко мне и понимающе кивает:

– Не помнишь, значит. В точности как в тот раз.

Я чувствую, как ускоряется биение моего сердца; мне страшно делиться с ней собственными догадками – но я не могу молчать, я не за молчанием так долго сюда ехала.

– Это же от здешнего климата, да? – прямо спрашиваю я. – Мне говорят, что со мной всё в порядке, но послушай: я в детстве надышалась солью и прочей гадостью, в этом ведь вся причина?

Сморозила глупость. По лицу её вижу – точно, глупость.

– Соль-то она соль, – наконец говорит Мальми, – но с тобой тут дело в другом.

Моё сердце колотится как ненормальное, и мне кажется, что оно вот-вот проломит грудную клетку и упадёт на стол; оно будет извиваться и прыгать, как угорь на сковороде, пока совсем не выдохнется. Затем оно остановится, и я возьму его в руки, и уйду с ним далеко-далеко – в пустыню, и там закопаю его, и больше не буду пытаться побороть это липкое чувство вины, потому что больше ничего не буду чувствовать.

Мальми аккуратно касается моей руки, затем прикладывает ладонь ко лбу.

– Ты перегрелась на солнце, – спокойно говорит она, – идём, приляг ненадолго.

– Я не могу иметь детей, – пытаясь унять собственное сердце, норовящее выскочить в любой момент, говорю я.

Мальми провожает меня в небольшую спальню – по-видимому, в ту, где спит она сама. Она укладывает меня на узкую кровать поверх мягкого махрового покрывала; я ложусь и тут же чувствую, как тяжелеет моя голова.

Цепляясь за последние видимые нити сознания, я слышу тихий голос Мальми:

– Тебе нужно просто захотеть вспомнить.

Когда она договаривает последнее слово, мои веки тяжелеют, и я проваливаюсь в тёмный бездонный сон.

Сквозь густую вязкую темноту я вижу, как впереди, то появляясь, то исчезая, мелькает силуэт каракала; я пытаюсь бежать за ним, но выходит так, что я иду, – и шаги мои медленные, мучительно медленные.

Я кричу ему: «Постой, подожди меня!» Но он хочет играть, он совсем не хочет останавливаться и ждать меня.

Я пытаюсь бежать за ним, и единственное, что я вижу, – как он удаляется от меня, становясь всё меньше и меньше, в конечном итоге и вовсе превращаясь в частичку этой непробудной мёртвой темноты.

Когда я просыпаюсь, я не сразу понимаю, где нахожусь. Потерев глаза, я, приподнявшись на локтях, смотрю в окно. Солнце, похоже, давно село – за окном темно и уже виднеются первые звёзды на синем ночном небе. Я встаю с кровати и наощупь дохожу до двери: нужно отыскать Мальми и поблагодарить её, нужно…

Когда я открываю дверь и делаю шаг вперёд – замираю от неожиданности. Мой носок, мой смешной носок с совершенно невзрослым мультяшным рисунком намокает, и я понимаю, что наступила на воду. Подняв глаза, я вижу перед собой длинный узкий коридор, освещённый огромными люстрами, свисающими с высоких потолков на железных цепях. Белый свет, совершенно магический и будто бы звёздный, падает, переливаясь, на стены зелёно-синего цвета, выполненные из нефрита; я смотрю под ноги и замечаю, что и пол здесь тоже нефритовый, и воды здесь мне по самую щиколотку – повезло ещё, что не наступила полностью.

Я стягиваю с ног носки и складываю их в карман, а затем, закатав штанины, делаю шаг вперёд. Мне кажется, что это всё происходит в каком-то сонном бреду, не иначе как снится мне; или мне всё ещё плохо от солнечного удара. Так или иначе, я решаю пойти вперёд и отыскать Мальми – будь она Мальми настоящей или Мальми из снов.

Мои ноги погружаются в прохладную воду, и я, боясь поскользнуться, начинаю шагать – очень медленно и осторожно. Я иду и чувствую, как что-то касается кожи моих ступней, – опустив глаза, я вижу, что в воде, прямо у моих ног, плавают, играя друг с дружкой, парчовые карпы. Они безумно красивые, эти рыбы – красно-белые, жёлтые, синие, самые-самые разные, они плавают друг за дружкой и, будто не замечая меня вовсе, задевают своими скользкими маленькими хвостами. Я с интересом наблюдаю за ними какое-то время и потом вновь продолжаю идти.

По мере того как я продвигаюсь вперёд, замечаю, что вдоль стен располагаются двери – множество деревянных резных дверей с удивительной красоты орнаментами. На одной из дверей я замечаю борющихся друг с другом тигров; на другой – аистов, вьющих гнездо. Я насчитываю около двух десятков дверей – насколько же огромен этот коридор? – прежде чем наконец оказываюсь в конце, у широкой нефритовой лестницы.

Выбравшись из воды, я, шлёпая босыми мокрыми ногами по ступеням, поднимаюсь неспешно наверх. Когда я миную последнюю, оказываюсь в просторной зале с высоким куполом и длинными нефритовыми колоннами. На полу я замечаю мозаику, изображающую солнце и луну. В самом центре огромной залы стоит деревянный круглый стол, за которым сидят, как и сегодня днём, Мальми и её сёстры.

Когда я подхожу к ним, Мальми молча берёт меня за руку – и я иду, ведомая ею, к выходу; за нами бесшумно следуют её младшие сёстры. Замечаю украдкой, что одеяния их изменились: подолы стали такими длинными, что волочились вслед за ними по полу, а плечи и груди их теперь украшала россыпь сверкающих жемчужин. Одежда Мальми изменилась тоже: теперь поверх платья на ней был тёмно-синий плащ, украшенный сверкающими камнями. На секунду мне показалось, что её плащ был соткан из кусочка ночного неба.

Когда сёстры выводят меня из огромной залы, мы оказываемся с ними прямо посреди бескрайней мёртвой пустыни. В свете ночи она выглядит ещё более пустой и мёртвой, чем днём. Обернувшись, я вижу не маленький домик Мальми, а настоящий дворец с огромным куполом, возведённый из драгоценных камней. Башни его кажутся такими высокими, что, я уверена, шпили их касаются звёзд.

Не проронив ни слова, Мальми, Сеги и Теги чуть отходят от меня; я замечаю, что их ноги тоже босы, как и мои. Ступая по сухой потрескавшейся земле, они шагают вперёд, дойдя, видимо, до нужной точки, останавливаются – и берутся за руки.

Мальми вытаскивает из-за пазухи маленький кинжал. Её сёстры протягивают ей свои руки – она режет палец сначала Теги, затем Сеги, а после – и себе самой. Они вытягивают ладони перед собой, и я вижу, как капли их крови разбиваются, падая с кончиков их тонких пальцев, о землю.

– Моё имя Теги-Пари, – говорит младшая из сестёр, – и я – владычица Озёр.

– Моё имя Сеги-Пари, – говорит средняя сестра, – и я – владычица Рек.

– Моё имя Мальми-Пари, – говорит старшая из сестёр, – и я – владычица Морей.

Когда Мальми произносит свои слова, небо над ними содрогается. В следующую же секунду от неба, словно какое-то полотно, начинает отслаиваться ткань. Звёзды сыплются вниз, будто бусины с порвавшейся жемчужной нити, а затем на землю неукротимым потоком хлещет морская вода.

Она быстро заполняет всё вокруг, я даже не понимаю, каким образом, – но уже через несколько мгновений и я, и три сестры оказываемся под водой. Почва под ногами размякает – и вместо сухой потрескавшейся земли я уже стою на мягком песчаном дне.

Вода, окружившая нас, оказывается солёной на вкус; у меня щиплет в глазах, но – вот чудо! – я продолжаю дышать как ни в чём не бывало, будто мы всё ещё стоим на суше.

Опустившись на колени, Мальми руками что-то нащупывает в песке и затем поднимает это что-то перед собой. В её руках – маленькая нефритовая шкатулка.

– Посмотри вон туда, – говорит мне Мальми, и я следую за её взглядом, – там был твой дом.

Вдалеке, словно построенный из песка, возвышается мираж до боли знакомого мне дома. Пока я, разглядывая его, угадываю в расплывчатом силуэте дом своего отца, Мальми вкладывает в мои ладони шкатулку и открывает её. Опустив глаза, я вижу в ней браслет из круглых нефритовых бусин.

Море, беспокойное и бурлящее, окутывает меня потоком неугомонных течений и нахлынувших вдруг воспоминаний.

Я смотрю на виднеющийся вдалеке силуэт дома и вдруг вспоминаю: да, там был дом моего отца, и я тоже жила там когда-то. Я перевожу взгляд на трёх сестёр, чьи платья превращались теперь в морскую пену и волны, и я вспоминаю: это же Сув Пари[4]4
  Сув Пари – водяные пери (узб.).


[Закрыть], хозяйки и владычицы вод. Я опускаю глаза и смотрю на браслет, покоящийся в нефритовой шкатулке, и вижу на нём до боли знакомый орнамент.

Вихрем цветных пятен проносится передо мной череда воспоминаний, оставленных мною и погребённых под умершим некогда морем; вихрем давно позабытых сцен в голове кружится поток образов и ломает меня изнутри. Я хватаюсь за крупицы памятных дат и слов, и в голове фрагмент за фрагментом, шажок за шажком складываются картинки. Меня больше нет здесь и сейчас.

Я начинаю вспоминать.

2

Мне снова шесть лет, и у меня разбито колено.

Я падаю и коленом напарываюсь на острый камень, так беспардонно расположившийся на узкой просёлочной дороге. Надо мной смеются, и я слышу этот смех – этот гнусный смех, каким обычно смеются, осознавая абсолютную вседозволенность, – отовсюду.

– Так ей, колдовской дочке, – слышу я прямо над своей головой; толпа мальчишек хохочет, и один из них решается даже пнуть меня, когда я пытаюсь подняться на ноги.

Колено саднит, и, опустив глаза, я вижу, что разбила его в кровь. Красная и тягучая, она смешивается с дорожной пылью и превращается в бурую гущу, которая напоминает мне яблочную пастилу. В итоге, я поднимаюсь на ноги; мне всё ещё очень больно, но я изо всех сил стараюсь не обращать на боль внимания.

– Поделом тебе, поделом, – приговаривает один из мальчишек, строя при этом несусветно забавные рожи. У него густые чёрные волосы, большой неровный нос и несуразно пухлые губы. Он напоминает мне поросший картофель – такой же коричневый и нескладный, кривой, будто выросший в бедной на минералы почве. Этому мальчику кажется, что, когда он кривляется, его лицо становится страшнее и уродливее; я же понимаю, что по-настоящему страшен и уродлив он, когда кривляться перестаёт.

– За что вы так? – спрашиваю я их, а про себя думаю: м-да, сейчас-то не за что – хорошо, что они мысли читать не умеют; хорошо, если они вообще умеют читать.

Я спрашиваю у них об этом, потому что они напрямую виноваты в моём падении. Шла себе, никого не трогая, и мир обнимал меня, как заботливая мать обнимает любимую дочку; шла, наслаждаясь прохладным ветерком и разглядывая зеленеющие деревья, что расположились рядами вдоль дороги. Ещё немного – около пары недель, – и они начнут плодоносить. Я предвкушала сладость вишен и урюков и представляла, как набью себе живот яблоками – сочными красными яблоками – и буду есть их и есть, пока не стану такой большой и круглой, что смогу катиться, словно огромный мячик, по дорогам. А то и вовсе смогу, набрав в лёгкие побольше воздуха, взлететь, словно большущий воздушный шар. Я шла и думала об этом, безмятежная и весёлая; на мне были светло-жёлтые шорты и белая майка, заботливо выстиранные и выглаженные тётей Лилией.

Сейчас же моя одежда больше напоминала поле битвы двух кланов каких-нибудь крошечных пылевых дикарей, решивших порешить друг друга своими пыльными копьями и мечами-пылинками именно на моей белой майке и на моих светлых шортах. Я с досадой сжимала кулаки, и мне немного хотелось плакать – поэтому, когда в ответ на свой вопрос я услышала лишь смех, повторила с бо́льшим напором:

– Зачем вы это сделали?

– Да потому что ты девчонка и ты – чудовище! – ответил мне мальчишка с выбитым зубом и родинкой у тонкого острого носа.

Его друзья засмеялись, и мне подумалось: какие же всё-таки мальчики невыносимые! Одно то, что я была девочкой, вовсе не значило ведь, что я чудовище!

– Да что вы с ней болтаете! – тот из мальчишек, что всё это время стоял в отдалении, прислонившись спиной к стволу старой почтенной яблони, вдруг подал голос. – Тут не болтать нужно, а делать.

Его голос показался мне устрашающе холодным; он говорил не как ребёнок, решивший вывести свою шалость из-под контроля, – нет. Он говорил, скорее, как взрослый, как один из тех взрослых, на которых указывали пальцем мои тётки, говоря: «Не разговаривай с незнакомцами, а особенно – с вот такими».

У этого мальчишки были сальные чёрные волосы, совсем не выгоревшие на солнце. Он был, в отличие от всех остальных, довольно высоким и выглядел старше их всех. Больше всего запомнились мне его глаза – чёрные-чёрные, они смотрели на меня, и мне показалось на какую-то долю секунды, что у него совсем нет белков – только чёрные зрачки, пятнами растекающиеся в разные стороны.

У него были очень злые глаза.

Чутьё меня не подвело – оно вообще довольно редко меня подводило. Когда мальчишки вопрошающе взглянули на своего старшего товарища, он, усмехнувшись – совсем недобро, – наклонился к земле и, зачерпнув ладонью пригоршню мелких камешков, сказал мне только:

– А теперь – беги.

Я не сразу поняла, что это значило, и поэтому осталась стоять на месте, глядя на него как на умалишённого. Не думала, что он сделает то, что собирался сделать; думала, что, если убегу – это будет значить, что я даю слабину, что я даю этим мальчишкам повод смеяться надо мной и показывать на меня своими загорелыми пальцами с обгрызенными ногтями. Я не думала тогда, что такие злые глаза могут принадлежать только злому – всамделишно злому – человеку.

Когда первый камешек ударился о моё плечо и, отскочив, глухо упал на землю прямо передо мной, я впервые за всю свою жизнь всерьёз усомнилась в собственных принципах. Я жила на земле всего (целых!) шесть лет, и мне казалось в тот момент, что за это время я нисколечко, ни капельки не узнала, на чём строится этот мир и какими инструментами стоит орудовать, чтобы его поломать.

– Ты промазал! – прокричал мальчишка-картофель.

Вокруг меня, такой уязвимой и маленькой, поднялся жуткий гул, похожий на хихиканье стаи ошалелых гиен. От мальчишек несло по́том и дорожной пылью. Мир, который ещё пару мгновений назад обнимал меня мягкой майской листвой, вдруг показался мне на удивление отвратительным и кривым.

– Ничего, – мальчик с сальными волосами снова ухмыльнулся и подбросил камешки в ладони, – у меня ещё много попыток.

На этот раз я решила пока отложить в сторону постулат о нерушимости собственных принципов строения мира и приняла решение более рациональное: бежать. Я бросилась со всех ног, понимая, что сейчас лучшего выхода выдумать не смогу. Мне в спину и правда летели смешки, которые я так гордо пыталась пресечь ещё на стадии зарождения; зато, что намного важнее, камни в мою спину долетать не успевали – а это было, как ни крути, значимым преимуществом.

– Догоняй её! Лови! – слышалось откуда-то сзади. Я бежала, не разбирая дороги: мимо проносились, сливаясь в один неразборчивый вихрь, деревья, и яркими пятнами вокруг зажигались певчие птицы, слетавшие от страха с ветвей. Я не оглядывалась назад – мне достаточно было слышать мальчишек, их ужасные горячие голоса гнали меня вперёд как ненормальную.

– Ведьма! Ведьма! – кричали позади. – Она бегает быстро, как ветер!

– Не болтай, лови её!

Мне польстило сравнение с ветром – в конце концов, даже в такой ситуации это было больше похоже на комплимент. Я старалась не засмеяться, чтобы не сбить дыхание. Вот дураки! Неужели, чтобы хорошо бегать, обязательно быть ведьмой?

Я бежала без оглядки, зная, куда именно бегу. Добралась до своей цели и выдохнула с облегчением: возле нашего дома, сидя в большом плетёном кресле, в тени старой чинары тётя Роза увлечённо что-то читала. С нею рядом, уютно расположившись прямо на траве, сидела тётя Лилия и, как полагалось ей в это время суток, медитировала, размышляя, скорее всего, о вечном.

– Тётя Ро-о-за! Тётя Лилия-а-а! – прокричала я, остановившись перед невысоким забором нашего дома и пытаясь перевести дыхание. Ладонями я опёрлась о колени, которые согнулись от изнурительного быстрого бега. Зря я так согнулась – эта поза делала меня удивительно уязвимой.

– Ну, вот и всё, – услышала я за своей спиной прежде, чем упасть лицом вперёд от резкого толчка в спину.

Не хотелось поднимать головы и смотреть, кто именно это сделал, – моя шея вдруг сделалась слабой, а голова превратилась в утяжелитель.

Я услышала будто откуда-то издалека голоса обеих тёток; они кричали где-то над моей головой, но я слышала их так глухо и невнятно, словно меня с ними разделяла толща воды. Нашла в себе силы чуть повернуть голову только тогда лишь, когда меня подхватили знакомые по ощущениям жёсткие руки тёти Розы. Она взяла меня на руки, как младенца, и крепко-крепко прижала к себе. Почувствовав у самого уха биение её сердца – не услышав, а почувствовав кожей и плотью, – я заставила себя разлепить глаза, чтобы хоть что-то увидеть.

Тётя Лилия кричала на мальчишек, да так, что тот, похожий на картофель, расплакался и старался сейчас унять свои горькие слёзы. Я лежала на руках тёти Розы, и мне не хватило сил даже на то, чтобы просто удивиться, – а ведь сам факт того, что всегда добрая и степенная тётя Лилия умела кричать, должен был вызвать во мне по меньшей мере волну удивления.

Пыталась прислушаться к тому, что именно говорила им тётя Лилия: в потоке перемешавшихся между собой вибраций её голоса я сумела в конечном итоге кое-что разобрать.

– …назови своё имя! – в ярости прокричала она, обращаясь напрямую к мальчишке с чёрными сальными волосами.

Он стоял всё это время неприступной равнодушной скалой, будто происходившее здесь его ничуть не волновало. Когда тётя Лилия обратилась к нему, он лишь ухмыльнулся в ответ.

– Саурва[5]5
  Саурва – «подлость», одно из имён порождений злого помысла в зороастризме.


[Закрыть], – просто сказал он.

Тётю Лилию явно взбесила его уверенность в собственной безнаказанности – я прислушивалась к тому, что она говорила дальше, и сумела вычленить ещё несколько фраз.

– …ты ударил мою племянницу… Ты, негодный мальчишка!.. Назовись, чей ты сын? Уж я твоим родителям устрою – мало не покажется!

Саурва лишь вновь ехидно хихикнул, окидывая ленивым взглядом своих напуганных друзей.

– Меня зовут Саурва, – медленно, с нескрываемой гордостью повторил он, – и я сын Эгры[6]6
  Эгры – бесчестный (узб.).


[Закрыть] из благородного охотничьего рода Конхор Овчи[7]7
  Конхор Овчи – игра слов; с узб. «конхор» переводится как «мясник» или «кровожадный», а «овчи» – охотник. Таким образом, можно перевести, как «мясники-охотники» или «кровожадные охотники».


[Закрыть].

Я почувствовала всем телом, как тётя Роза сильнее прижала меня к себе. Тётя Лилия стояла ко мне спиной, и я не могла разглядеть, что именно происходило с выражением её лица; я не знала, испугалась она или разозлилась, но, когда я услышала её голос, мне показалось, что она очень разочарована.

– Подлые люди, – с чувством проговорила она, – и имена вам под стать.

Она вдруг резко дёрнулась вперёд и схватила мальчишку с выбитым зубом за ухо. Мальчик вскрикнул от боли, да так громко, что у меня зазвенело в ушах.

– Только попробуйте ещё раз что-то ей сделать, – услышала я слова тёти Лилии, – я клянусь: я лично всем вам поотрываю уши!..

После этих слов я почувствовала, что проваливаюсь глубже в воду. Слова вновь начали терять свою чёткость, образы перед глазами становились расплывчатыми и сливались друг с другом, образуя водовороты. Слышала, как тётя Роза зовёт меня, и почувствовала затем, что она занесла меня в дом, уложила на большой уютный диван. Издалека я всё ещё могла слышать крики тёти Лилии – уверена, что если бы мальчики плакали чуть громче, я бы и слёзы их тоже услышала.

Кроме, конечно, одного из них.

Я лежала на диване, заботливо укрытая тонким вязаным пледом, и тётя Роза делала мне холодный компресс на голову и говорила со мной тихим нежным голосом. Я слабо понимала, что происходит, потому как стремительно проваливалась в сон. Не помню, как именно уснула. Впрочем, вообще-то, так обычно все и засыпают, да?

Мне снилось неприятное, липкое, вязкое сновидение. То был сон про грязь: меня закапывали, как в могилу, и забрасывали рыхлой землёй, и я чувствовала, как на меня сыплются вперемешку с грязью маленькие розовые черви. Я кричала, что ещё жива и что меня нельзя оставлять в земле, отбрасывала в сторону комки влажной сырой земли, пытаясь дышать, но руки меня будто не слушались. Надо мной возвышались безликие толпы чёрных кривых силуэтов.

– Ведьма! Ведьма! Ведьма! – слышала я крики над своей головой, крики издевательские и совершенно злобные. Пыталась выковырять себя из ямы, в которой лежала. Под ногти забивалась грязь, и я чувствовала, как по мне ползают сотни крошечных насекомых. Мои руки обмякли, и я в бессилии уронила их, неспособная больше отмахиваться от горстей грязи и земли.

Вдруг что-то упало на меня, очень большое и очень тяжёлое, и приземлилось аккурат между моими глазами. Я почувствовала жгучую боль в голове, а через секунду она разрослась до неимоверных размеров: десятки камней начали падать на меня, накрывая мои руки, ноги и обмякшее тело. Я пыталась сбросить эти камни с себя, но мне совсем это не удавалось: они врастали в мою кожу, впивались в меня, и я чувствовала, что сама скоро превращусь в большой и тяжёлый камень.

Последним, что я запомнила прежде, чем проснулась, было всплывшее перед глазами, пробирающее до костей своим холодом гнусное лицо Саурвы.

Резко раскрыла глаза и почувствовала, что задыхаюсь.

– Солнышко, – перед глазами вдруг отчётливо проявилось из череды цветных пятен вытянутое лицо тёти Лилии, – тебе нужно ещё немного полежать.