Текст книги "Среди врагов"

– Вмешались-таки, анафемы! – проскрежетал зубами Матай. – Я так и ждал. Эх, напрасно тянул я, хоть бы ремешок один из спины вырезать, и то бы утешенье было, а то как есть ничего. Тьфу!

Он злобно плюнул и, засунув свой нож за голенище чувяк, неторопливой походкой, сердито сверкая глазами, двинулся домой, к сакле Ташав-Хаджи.

Спиридов тем временем в сопровождении Ивана быстрыми шагами направился к сакле, где по-прежнему заседал джамаад[12]12
  Джамаад – совещание, совет.


[Закрыть].

– Знаешь, кто спас тебя? – сказал на ходу Иван. – Николай-бек. Видел его, подле Шамиля сидел, в черной черкеске?

– Так вот кто этот молодой наиб, что произвел на меня такое хорошее впечатление? Сам Николай-бек. Как это я сразу не угадал…

VII

Спиридов снова очутился лицом к лицу с Шамилем. На губах имама бродила все та же загадочная, непроницаемая улыбка. Сзади него Спиридов увидел высокого толстого человека, которого в первое появление Петра Андреевича перед очами имама в сакле не было. Человек этот был одет в черкеску тонкого сукна, всю обшитую галунами. Серебряные газыри украшали его грудь, на толстом, одутловатом животе болтался богато отделанный в серебро кинжал. Рыжая, тонкого курпея папаха была надвинута на самый лоб. Лицо с характерным армянским носом было опухшим и производило своим наглым, злым выражением крайне отталкивающее впечатление. По характерной наружности, а главное, толщине, не свойственной горцам, Спиридов догадался, что человек, стоящий за Шамилем, не кто другой, как армянин Агамалов, как его звали в горах – Агамал-бек. Несколько лет тому назад он служил в русских войсках милиционером, совершил гнусное преступление, бежал и, передавшись Шамилю, сделался его как бы официальным переводчиком.

Про этого Агамал-бека ходила худая слава как о человеке крайне свирепом, умевшем очень искусно возбуждать в имаме не свойственную ему по натуре кровожадность. Много жестокостей было совершено Шамилем под влиянием этого низкого, коварного человека, презираемого всеми за алчность и трусость и в то же время внушавшего всем страх своей близостью к Шамилю и доверием к нему грозного властелина.

Когда Спиридов остановился против Шамиля, тот как бы нехотя коротко произнес несколько отрывистых фраз, которые Агамалов, почтительно приложив сначала руку к сердцу, поспешил перевести Петру Андреевичу:

– Его светлость имам Чечни и Дагестана, верный слуга Аллаха, светоч мусульманства спрашивает тебя, неверный пес, правда ли, что ты родственник главнокомандующего войсками, генерала барона Розена? Отвечай по совести.

Спиридов очень удивился такому вопросу и не знал, что отвечать. Для него было ясно, что предположение, высказанное в вопросе Шамиля через Агамалова, являлось причиной оставления ему жизни, так что, отрицая свое родство с генералом, он рисковал попасть опять в руки Матая, что вовсе не могло входить в его планы. С другой стороны, он не хотел унизиться до лжи, которая к тому же неизбежно должна была скоро выясниться. Шамиль, все время пристально следивший за выражением его лица, вдруг нахмурился и торопливым тоном проговорил какую-то длинную тираду, которую присутствующие выслушали, почтительно склонив головы.

Спиридов, не понимавший ни одного слова, вопросительно взглянул на Агамалова.

– Великий имам дарует тебе жизнь, – напыщенно произнес он. – Поклонись ему за это в ноги.

– Дурак, – процедил Петр Андреевич и отвернулся. Случайно его взгляд упал на лицо Николай-бека, и он прочел на нем выражение одобрения, с которым молодой наиб молча, но внимательно его разглядывал. Щеки Агамалова на мгновенье посерели, он бешено сверкнул глазами, но сдержал себя и только зубами скрипнул. Шамиль, очевидно, догадавшись, что пленник оскорбил чем-нибудь Агамалова, лукаво покосился на своего переводчика, но ничего не сказал, а только сделал едва заметный жест рукою, повинуясь которому нукеры, взяв Спиридова за плечи, поспешили вывести его вон из сакли.

За порогом их опять встретил Иван.

– Молодчина ты, ваше благородие, а только напрасно армяшку обругал, он тебе этого не простит. Ну, да нечего делать – обругал, так тому и быть. Может быть, даже и к лучшему. Шамиль любит смелых. Что ты сродственником генерала барона Розена не назывался, тоже хорошо. Шамиль и сам знает, что это брехня, ему надо было только глаза Ташаву отвесть, который требовал твоей головы за разоренный русскими аул. Сначала Шамилю нельзя было отказать ему в этом, а как тебя увели и Николай-бек сказал, будто ты родственник командующему войсками, а чрез то можно большой выкуп за тебя взять и своих наибов, взятых русскими, в обмен потребовать, Шамиль хоть и понял, что Николай-бек это все выдумал, но обрадовался придраться к случаю и объявил, что, мол, дескать, раз такое дело, то, мол, общая польза важнее ташавского мщения, а потому он просит Ташава тебя отдать ему, Шамилю, а взамен тебя он ему четырех пленных грузин отдаст. Все равно, говорит, христиане и вместе с русскими против нас воюют. Ташаву хоть и нежелательно было, а делать нечего, пришлось согласиться.

– А что же будет с грузинами? – спросил Спиридов.

– Известное дело что: Матаю на мучительство отдадут. Он у Ташава в палачах состоит, злодей нераскаянный.

Спиридов вздрогнул. Мысль, что он является неповинным виновником мучительной смерти четырех человек, наполняла его сердце холодным ужасом.

– Нельзя ли их спасти как-нибудь? Сбегай, Иван, к Ташаву, если не поздно, скажи, что я за каждого из них по пятьсот рублей заплачу выкупа, пусть к моему прибавят, и когда меня будут отпускать, тогда и их заодно со мною отправят.

– Что ж, сходить можно. Только, пожалуй, уже поздно. Одного провели во двор к Ташаву, когда тот еще у имама был, теперь, должно, Матайка, подлец, его доделывает. Злодей человек, хуже гиены. Попытаюсь хоть остальных трех от его подлого ножа отвести.

Сказав это, Иван побежал к ташавской сакле, а нукеры тем временем подвели Спиридова к небольшому приземистому зданию крайне неуклюжего вида, с плоской земляной крышей.

Проникнув через низкую калитку на небольшой дворик, обнесенный высокой стеной, и найдя там нескольких зверского вида оборванцев, нукеры сдали им пленника и сами поспешили уйти.

Оборванцы тотчас же схватили Спиридова, осыпая его руганью и ударами, грубо поволокли в здание и, втолкнув в довольно обширное мрачное помещение, слабо освещенное одним крошечным окошком, захлопнули за ним дверь.

Попав со света в полумрак, Спиридов сначала ничего не мог различить и стоял, ослепленный, не решаясь сделать дальше шагу, чтобы не наткнуться на кого-либо, так как он по шороху и тяжелому дыханию, доносившемуся откуда-то, догадался, что кроме него в этом вертепе находятся еще люди.

Спиридов не ошибся, и когда его глаза привыкли немного к окружающей полутьме, он увидел у противоположной от входа стене двух каких-то людей, сидевших неподвижно на ворохе соломы. На шеях у обоих были надеты железные ошейники, за которые они были прикованы короткими цепями к кольцам, вделанным в стену.

При появлении Спиридова заключенные подняли головы и с тупым любопытством принялись его разглядывать. Петр Андреевич, в свою очередь, пристально поглядел на них, стараясь угадать, к какой народности принадлежали эти два высохшие скелета с всклокоченными волосами и почти нагие. Один из них был уже старик высокого роста и даже при его ужасающей худобе выглядевший богатырем, другой – мальчик лет 12, тщедушный и слабый на вид, с бледным, исхудалым лицом и ввалившимися глубоко глазами, глядевшими с грустной покорностью судьбе.

При взгляде на старика Спиридова больше всего поразила его чудовищная борода, начинавшаяся почти под самыми глазами и сивыми всклокоченными космами ниспадавшая на широкую грудь, которую она закрывала почти до пояса. Из-под густых насупленных бровей мрачным огнем сверкал тревожно-боязливый и озлобленный взгляд, на большой голове вздымалась целая копна растрепанных, сбившихся в войлок волос.

– Вы русские? – не совсем уверенным тоном спросил Спиридов, с первого же взгляда проникаясь жалостью к этим несчастным.

– Русские, батюшка, русские, кому другому, как не русским, сидеть на цепях у проклятых бусурман. Своих они небось не сажают, – сердито проговорил старик. – Вон и тебя сейчас прикуют, гляди-ка.

Спиридов оглянулся. Вошел один из сторожей с цепью и железным ошейником. Надев его на Спиридова, он подтащил его к стене, недалеко от выхода, и через минуту Петр Андреевич уже сидел прикованный на цепь, как сторожевой пес. Только после этого татарин снял с его рук веревки и равнодушно удалился, захлопнув за собой дверь.

По уходе тюремщика Спиридов уселся на пол и начал с наслаждением разминать отекшие за двое суток руки. Хотя положение, в котором он очутился, было крайне печально, но после перенесенных в течение вчерашней ночи и сегодняшнего утра страданий и волнений Спиридов чувствовал себя почти сносно. Присутствие двух соотечественников, с которыми можно было перекинуться несколькими словами, значительно скрашивало его пребывание в этом ужасном, похожем на склеп помещении, которое никак нельзя было назвать человеческим жильем.

– Вы не военный? – задал вопрос Спиридов сидевшему напротив него старику.

Тот качнул головой.

– Мы купцы из-под Кизляра, Арбузовы, может быть, слыхали такую фамилию? Нет? Ну, все равно. Меня-то зовут Лука Павлов, а это вот, – он указал рукой на мальчика, причем на его страшном лице мелькнуло нечто похожее на улыбку, – внучок мой, старшего сына-покойника сынок, Петюшей звать. Петр, значит.

– А как же вас взяли? – полюбопытствовал Спиридов.

– Грех попутал. Ехали мы из Кизляра на почтовых, не убереглись, гололобые и забрали.

– Разве вы без конвоя ехали? – изумился Спиридов.

– Нет, как можно без конвоя? Был конвой, да что в нем проку-то? Нешто вы, господин, не знаете, какой на тракте конвой? Звание одно. Милиционеры больше, так они сами норовят ограбить, а не то что охранять.

– А казаки?

– Казаки не лучше милиционеров будут. Как завидели горцев, без выстрела налево кругом, только их и видели. Три человека их было с нами, а горцев всего десять, кабы захотели, могли отстоять, а они о себе только и помышляли. Исчезли, аки дым. Откуда у их полудохлых маштаков и прыть взялась! Впрочем, ежели говорить по совести, их особенно и винить нельзя. Ведь это не те казаки, что тут, на линии, служат. Здешние совсем другой народ. Тут, в отрядах, они на черкес насмотрелись вдоволь и никакого страха не имеют, к тому же повсегда на глазах у начальства, ну а на тракте совсем другая статья. Там либо старики служат, либо чуть ли не ребята. Коняки под ними ледащие, ружья не в исправности, зарядов на каждом мало, где ему супротив разбойников идти? Ведь, если правду сказать, он только по имени казак, а на самом деле мужик мужиком. Где ему людей защищать? Впору самому удрать подобру-поздорову.

– Давно вы взяты?

– Да вот уж два года кончается.

– Отчего же вы до сих пор не выкупились, или выкуп очень большой требуют?

– Да, немаленький. Десять тысяч просят; да это еще полбеды, при наших капиталах десять тысяч деньги не ахти уж какие, достали бы, а только тут особая статья выходит.

– Какая же? – спросил Спиридов.

– А такая, самая, можно сказать, скверная. Видишь ли, в чем тут загвоздка. У меня в Кизляре дочь выдана, тоже за купцом одним, торговали мы по старине вместях. Теперь, стало быть, он всеми моими деньгами орудует. Понял?

– Вот и прекрасно. Напишите ему, чтобы он выслал деньги. Или вы, может быть, боитесь, что горцы обманут? Так этого опасаться нечего. В подобных случаях они твердо держат данное слово.

– Эх, не о том вы, – с досадой перебил старик. – Напишите! Подумаешь, какую новость выдумал, до него сидели два года, не знали. То-то и штука, что уже не раз письма-то взад-назад пересылались, да все без толку.

– Почему же?

– А потому, что делов наших торговых не знаешь. Купец бы враз понял, а тебе еще объяснять надо. Капитал-то у нас с зятем общий, для какого же рожна он вызволять меня будет, коли ежели без меня все деньги ему достанутся? Никакого ему в том расчета нет, вот он и не тужит за нас денежки посылать.

– Но как же дочь ваша, – с изумлением спросил Спиридов, – может допустить, чтобы вы, отец ее, испытывали такие страдания?

– Ну, дочь-то что, дочь, известное дело, баба, может быть, втихомолку и ревет, да ничем пособить не может. Капитал в мужниных руках, а он, известное дело, слухать ее не станет.

Старик на минуту замолк и понурил голову.

– Мне что, – продолжал он как бы про себя после минутного молчания, – мне ежели и умереть, то, пожалуй, и то впору. За шестой десяток перевалило, как будто и довольно на белом свете маяться, а вот за внучка-то все сердце выболело, зачах, сердечный, в конуре-то этой анафемской сидя, извелся вконец. Вы посмотрели бы на него, каким он два года тому назад был, поглядеть – душа радуется. Щеки, как кумач, сила – у иного взрослого меньше, а веселый какой! Целый день песни поет да шутки шутит. А теперь? Шкилет шкилетом. Краше в гроб кладут, совсем захирел мальчонка.

Говоря так, старик устремил на мальчика ласковый, любящий взгляд, и суровое лицо его озарилось выражением нежности и тревоги.

– Мы с ним, братец ты мой, – продолжал старик, – повсегда неразлучные товарищи были. Всюду вдвоем, куда бы я ни поехал. Ездили, ездили, вот и доездились до беды. Эх, Петюк, Петюк, – укоризненно обратился старик к мальчику, – говорил я тебе, сиди дома, точно сердце-вещун предчувствовало; не послушался, поехал, вот теперь и кайся.

– Что же, дедушка, – стараясь придать своему голосу веселое выражение, ответил мальчик, – нечего тут каяться, напротив, слава Богу, что поехал. Каково бы тебе тут было без меня сидеть одному? Еще того горше.

И помолчав немного, он добавил:

– А и то еще, дедушка, сказать: ты думаешь, мне без тебя у тетиного мужа слаще было бы, чем здесь?

– Эко что выворотил, – изумился старик, – чать, там не на цепи бы сидел.

– Эх, дедушка, не в цепи тут дело… – произнес юноша загадочным тоном.

Оба замолчали.

В эту минуту где-то близко раздался жалобный, задушевный стон. Спиридов вздрогнул и насторожил уши. Стон повторился. Он выходил как бы из-под земли. Старик-купец угрюмо насупился.

– Это под нами, – буркнул он, встретив недоумевающе-вопросительный взгляд Спиридова, – под этой конурой, где мы теперь сидим, еще другая есть, похуже. Видите, вон там, посередине, на полу деревянная дверь, как наши половицы, под этой дверью внизу глубокая яма, и в этой яме люди сидят все равно как в могиле. Не приведи Бог попасть туда, супротив ее наша-то хата раем небесным покажется, право слово. Мы с Петькой сидели, так знаем.

– Неужели же их оттуда никогда и не выпускают? – воскликнул Спиридов.

– Раз в год; как уже очень много нечистот накопится, выпустят, велят хорошенько вычистить и опять загонют. Темно там, сыро, гады всякие ползают, земляные блохи, клопы, смрад нестерпимый. В аду, чать, не в пример лучше. Говорю, не дай Бог попасть туда – сам смерти запросишь.

– Кто же теперь там сидит?

– Трое там теперь. Офицер один, какой-то армянин – тоже купец из Моздока, и один их же, гололобый, за убивство посажен, пока родственники за убитого выкупа не внесут. Офицеров Шамиль постоянно туда сажает, в эту самую, как они называют, гундыню, потому боится, чтобы не убежали. Вот кабы ты офицером был, и тебя бы туда спровадили, это уж вернее верного.

– То-то и штука, что я, к сожалению, офицер, – упавшим голосом произнес Спиридов, с содроганием прислушиваясь к доносящимся из подземелья стонам.

– Офицер? – протянул Арбузов. – А я думал, вольный какой. Одежда-то на вас такая – не признаешь.

– Меня всего обобрали догола, а это уже так дали, наготу прикрыть. Так неужели вы думаете, мне не миновать этого подземелья?

– Бог весть. Больно уж эти гололобые подозрительны. Чуть покажется им, что вы удрать норовите, сейчас в эту самую гундыню упрячут. Иной раз они еще и по обличаю разбирают. Тех, кто на их взгляд попроще выглядит, посмирнее, тех они дуваной зовут, дураком, значит, и держат их в туснак-хане, это вот та самая храмина, что мы с вами теперь сидим; а которые из пленных пошустрее, таких они пулиявчи величают, – крепкий, мол, человек, и их они завсегда в гундыне содержат. Безопасней, дескать.

– Ах, черт возьми, – иронически воскликнул Спиридов, – да я готов каким угодно дураком прослыть в глазах всех здешних татар, начиная с самого Шамиля и кончая последним нукером, лишь бы только они меня в свою гундыню не упрятали бы.

– А вам еще не говорили условия выкупа? – осведомился Арбузов.

– Нет еще. Сперва они хотели убить меня, но потом с чего-то передумали. Я, признаться, хорошенько и сам не понимаю, почему это так все вышло.

И Спиридов в коротких словах сообщил Арбузову о происшествиях сегодняшнего утра.

– Чего же тут не понимать? – в раздумье произнес Арбузов, внимательно выслушав рассказ Петра Андреевича. – Дело выходит очень просто: Ташаву крови хочется, а Шамилю денег, а так как Шамиль умнее, то он Ташава и одурил, а помог ему в этом деле Николай-бек, который хоть сам и не черкес, а Шамиля изучил до тонкости. Теперь вы приготовьтесь. Заломят они с вас деньжищ уйму целую, и чем больше запросят, тем хуже обращаться будут. У них, чертей, на то своя повадка есть и свое рассуждение: чем хуже, мол, живется пленнику, тем он сговорчивей будет. Нас с внучком они спервоначалу тоже в гундыню законопатили, почитай, с год времени выдержали, только тем и уломал я их, нехристей, что, мол, ежели вы нас из ямы не выпустите и внучок мой помрет, ни гроша, треанафемы, не получите, хоть кожу с живого сдерите. Ишь, стонет как, – перебил сам себя Арбузов, наклоняя голову и вслушиваясь в протяжные стоны, глухо несшиеся из-под земли, – здорово, бедняга, мучается. Должно, помрет скоро. Не приведи Бог такой смерти никому. Без покаяния, без попа, без Святого причастия, ровно пес, а не человек. Ведь они, треанафемы, и в землю не зароют, а выволокут за селение и бросят птицам да чакалкам на расхищение.

Долго еще раздавались протяжные стоны, от которых у Спиридова, при всей его смелости, холод пробегал по телу, но, наконец, умолкли. Наступила зловещая, ничем не нарушимая тишина.

Среди таких тяжелых впечатлений медленно прополз конец первого дня пребывания Спиридова в туснак-хане.

Наступил вечер. Пришли сторожа и, как собакам, бросили всем троим по черствому пригорелому чуреку. Затем один из тюремщиков, подняв дверь, ведущую в гундыню, спустил туда глиняный кувшин с водою и кинул несколько чуреков. В момент, когда была приподнята дверь гундыни, оттуда пахнуло на Спиридова таким зловонием, что он едва не задохнулся; одновременно с этим оттуда послышались тяжелые вздохи и чье-то хриплое, свистящее дыхание. Кто-то слабо закопошился, прошуршали шаги босых ног, но в это мгновение крышка снова с шумом захлопнулась, и опять наступила тишина.

Из всего того, что довелось испытать Спиридову с момента своего пленения, ничто не произвело на него такого тяжелого впечатления, как этот подземный зловещий шорох. Прислушавшись к слабым звукам жизни, едва тлеющей в глубоком подземелье, он, несмотря на свое природное мужество, невольно начинал поддаваться суеверному ужасу. Сидя с широко открытыми глазами среди кромешного мрака, окружающего его, и чутко прислушиваясь к тому, что творилось под ним, он испытывал такое чувство, как будто он находится на кладбище, на могилах, в которых шевелятся похороненные в них мертвецы. Несмотря на упадок сил от всего переиспытанного им за целый день, Петр Андреевич ни на минуту не мог сомкнуть своих глаз, сон бежал от него, и он с завистью прислушивался к ровному дыханию и всхрапыванию старика Арбузова и Петюни, крепко спавших на своих перегнивших пучках соломы.

«Как можно существовать в такой обстановке? – холодея от ужаса, думал Спиридов. – Неужели мне предстоит прожить в этой тюрьме несколько месяцев?»

При одной мысли о возможности такого несчастья Спиридов готов был прийти в отчаяние. Первый раз в уме его мелькнула мысль о самоубийстве, но он тотчас же прогнал ее.

«Надо вооружиться терпением и ждать, другого исхода нет, – подумал Петр Андреевич и невольно вспомнил Петюню. – Вот у него следует учиться терпеливому перенесению страданий», – мелькнуло в мозгу Спиридова, и после этого он сразу почувствовал некоторое облегчение.

Незаметно для себя Спиридов заснул, если только можно назвать сном то кошмарное состояние, в котором он находился.

Ему снилось, будто он лежит, заключенный в каменном мешке, глубоко под землею, кругом него на такой же глубине зарыты покойники, но хотя они уже умерли и даже почти сгнили, они почему-то не утратили способности двигаться под землею наподобие кротов.

Спиридов слышит, как, шурша костями, они медленно ползают взад-назад, то приближаясь, то удаляясь от него. Петр Андреевич, лежа в своем мешке, не видит их, но только чувствует, и в то время, когда они подползают к нему совсем близко, нечеловеческий ужас охватывает его. Особенно странно ему соседство рядом лежащего покойника. Спиридов не видит его, но знает, что он лежит к нему лицом и торопливо двумя руками разрывает разделяющую их толщу земли… С каждой минутой работа его подвигается все дальше и дальше, и по мере этого растет ужас в сердце Спиридова. В нем твердо живет убеждение, что как только мертвец разрушит окончательно разъединяющую их стенку, наступит нечто ужасное, роковое, нечто даже более худшее, чем сама смерть, и в ожидании этой неизбежной огромной беды Петр Андреевич лежит, будучи не в силах пошевелить ни рукой, ни ногой, и только холодеет от страха, с замирающим до боли сердцем.

Земля медленно шуршит и осыпается, то и дело около Спиридова падают небольшие комья черной слежавшейся глины, в которой извиваются толстые длинные красные черви…

Еще несколько минут работы, и проход будет открыт, и наступит то огромное, страшное, от чего нет спасения… Ближе, ближе, до Спиридова уже доносится тяжелое, зловещее дыхание работающего мертвеца, он слышит, как скребут его костяшки-пальцы твердую землю… вдруг большой камень, оторвавшись от стены, с силой ударяет Спиридова в бок. Петр Андреевич невольно вскрикивает и открывает глаза. Тусклый свет слабо льется в крошечное, построенное под самым потолком окно.

В полутьме противоположной стены сидят Арбузовы, дедушка и внучок, и о чем-то тихо, монотонно беседуют между собой. Прямо перед собой Спиридов увидел хорошо запечатлевшуюся в его памяти фигуру Николай-бека, а сзади него, в почтительном расстоянии, двух человек нукеров и одного из тюремщиков. Щеголевато одетый в черную черкеску и шелковый голубой бешмет, туго перетянутый серебряным поясом, с лихо заломленной на затылок папахой и обвешанный богато отделанным в серебро оружием, Николай-бек произвел на Спиридова впечатление чего-то блестящего, светлого и жизнерадостного, особенно по сравнению с прочими татарами, до крайности грязными и оборванными.

Поглаживая одною рукою свою остроконечную бороду, Николай-бек с любопытством, в котором просвечивалось искреннее сочувствие, пристально глядел в лицо Спиридова.

– Здравствуйте, Петр Андреевич, – произнес он, протянув руку с какой-то едва уловимой неуверенностью, точно он сомневался, что Спиридов ответит на его рукопожатие, и когда Петр Андреевич крепко и сильно пожал протянутую ему руку, легкая улыбка скользнула на губах Николай-бека, и он заговорил веселым, самоуверенным тоном: – Иван, наш общий с вами знакомый, – усмехнулся он, – мне очень много рассказывал про вас, главным образом про ваше бесстрашие, как он выражается… Вы действительно очень смелы, как я сам вчера имел возможность убедиться… Этим-то вы главным образом и подкупили Шамиля, так как имам терпеть не может трусов.

– Вчерашним моим спасением жизни я обязан, кажется, вам, Николай-бек. Вы повлияли на Шамиля, присочинив мне небывалое родство; боюсь только, чтобы ваша выдумка не повредила впоследствии, когда обман откроется, нам обоим.

Николай-бек лукаво улыбнулся.

– Шамиль ни на одну минуту не поверил моему рассказу, но при теперешних условиях ему выгодно было верить. Вы не смотрите, что он простой уздень – у него голова политика, он постоянно занят разными соображениями и весьма дальновиден, уверяю вас. Любо-дорого смотреть, как он вертит, как пешками, всеми этими муллами, кадиями, наибами и старшинами, да и ими ли одними? Вот уже скоро три года, как он ловко обманывает ваших генералов, усыпляет их бдительность, морочит наивными обещаниями и в то же время деятельно готовится к войне. Пока он только силы свои пробует, почву нащупывает, но скоро настанет час, когда он явится во всей своей силе и дерзости и объявит вам беспощадную войну на жизнь и смерть.

– По вашему тону можно подумать, будто вы допускаете возможность победы со стороны Шамиля? – удивился Спиридов.

– Как вам сказать, победы не победы, но принудить вас уйти с Кавказа он, пожалуй, принудит. Вы не знаете сути обстоятельств. В России, разумеется, о них скрывают, а потому вам кажется, будто вы имеете дело только с Шамилем. Это заблуждение. Надо вам сказать, что за Шамилем стоит Турция, деятельно его поддерживающая, а за нею, в свою очередь, Англия и Франция. Особенно Англия. К нам в Ашильты то и дело приезжают турецкие эмиссары с предложением услуг: денег, оружия и даже офицеров. Недавно приезжал один из константинопольских улемов с письмом от главного визиря, в котором он уведомляет Шамиля, что на турецкой границе уже собрано большое войско, и как только имам начнет энергичные действия против вас, турки объявят войну и вторгнутся на Кавказ. Одновременно англо-турецкий флот сделает нападение на Черноморское побережье. Ваши войска очутятся как в клещах и принуждены будут быстро отступить. Когда вы будете выброшены на Кубань и Терек, Шамиль предложит вам мир на почетных условиях. Он готов признать себя вассалом России и даже уплачивать дань, но при условии, чтобы вы, в свою очередь, признали его владетельным князем всего Кавказа и на вечные времена установили границей линию от Анапы до Каспия, по Тереку и Кубани, не вмешивались бы в его управление краем и не заключали союз с Грузией.

Спиридов насмешливо покачал головой.

– Неужели вы все это серьезно? – спросил он Николай-бека.

– Разумеется, серьезно! – слегка загорячился тот. – И что такого особенно неисполнимого вы видите в нашем плане? Не станет же Россия воевать со всей Европой и Турцией из-за Кавказа?

– Вы не так говорите. Европа не станет воевать с Россией из-за Шамиля – это так. Наши враги охотно интригуют против нас, готовы даже помочь вам оружием и деньгами и изо всех сил стараться создать нам как можно больше затруднений; но помериться с нами в открытой борьбе они не решатся ни под каким видом. Шамиль жестоко заблуждается, если рассчитывает на это. Россия сломит его, и очень скоро. Все его счастье в том, что в Петербурге на него смотрят до сих пор как на предводителя шайки абреков, а на всю Кавказскую войну – как на простое усмирение; но как только там оценят всю серьезность ее, дело разом, и круто, изменится. Войска будут увеличены вдвое, втрое, впятеро, наконец, если только это понадобится, и в какой-нибудь год-два все большие аулы будут заняты нашими гарнизонами, и тогда война сама кончится, Шамиль падет, а с ним и все его сообщники. Из ваших слов я догадался, что вы лелеете мечту, когда Шамиль добьется признания себя владетельным князем, занять при нем какой-нибудь важный пост. Поверьте мне, это пустые бредни. Шамиль погибнет, и вы с ним. Говорю это из чувства расположения к вам. Я хотя только второй раз вижусь с вами, но от Ивана много слышал о вас; к тому же я обязан вам жизнью, а потому мне искренне жаль, что вы так заблуждаетесь.

Николай-бек слегка нахмурился.

– Что же мне прикажете делать? У меня все пути отрезаны. Вернуться к вам – это значит идти на каторгу или на виселицу… Нет, моя песенка спета, и что бы ни случилось, а до последней минуты мне Шамиля оставлять никак нельзя. Бросимте этот разговор, побеседуемте лучше о вас. Вчера у Шамиля была халбата[13]13
  Халбата – тайное совещание со своими приверженцами.


[Закрыть], и на ней был решен вопрос о размере вашего выкупа. За вас хотят требовать первым делом десять тысяч рублей деньгами, второе – возвращение четырех наибов и третье – выдачу убийцы Гамзат-бека Хаджи-Мурата. Исполнить первое требование, если вы действительно богаты, просто, но второе и третье – значительно труднее. Наибов, особенно Измаил-бека, а на его-то возвращении мы особенно настаиваем, русские едва ли захотят вернуть, что же касается выдачи Хаджи-Мурата, то об этом и толковать нечего – русские его не выдадут ни под каким видом.

– Стало быть, мне нет надежды на избавление из этой смрадной дыры? – воскликнул Петр Андреевич.

– Ну, положим, надежду терять никогда не следует, вечно держать вас Шамиль в плену не будет. В конце концов он принужден будет сделаться сговорчивей, но предупреждаю: это может случиться не так скоро, и вы должны приготовиться ко многим неприятностям. Хуже всего для вас – это то, что я и Шамиль, мы оба завтра уезжаем на некоторое время. В наше отсутствие Агамал-бек, которого вы напрасно, говоря правду, возбудили против себя, постарается вам насолить елико возможно. Убить вас или истязать каким-либо иным способом он не посмеет, но горя причинит немало, я в этом уверен. На всякий случай я все-таки прикажу Ивану следить за тем, что будут делать с вами, и в крайнем случае пусть он обратится к Наджав-беку; это старик хороший и защитит вас. Пока прощайте, не падайте духом и не очень тужите, авось все хорошо кончится. Советую только, особенно в наше отсутствие: не будьте очень резки с Агамаловым и вообще с наибами и не раздражайте упорным отказом. С ними со всеми необходимо политиковать и стараться обойти их. Нахрапом ничего не сделаете, только себе досадите. Помните же это.

Сказав так, Николай-бек пожал руку Спиридову и двинулся к выходу. Его остановил старик.

– Николай-бек, будьте благодетелем, скажите, ради Бога, как наши дела? Неужели еще никакого ответа нет?

– К сожалению, еще пока нет, – пожал плечами Николай-бек. – Мерзавец твой зять, как я погляжу, большой мерзавец. Вот бы его сюда посадить, справедливое бы дело было.

– А еще и как справедливо-то. Христопродавец, иуда-треанафемский… Хотя бы о мальчонке подумал, злодей нераскаянный. Мне что, не о себе тужу, его мне жаль, ангельской душеньки его жалко. – Старик всхлипнул и утер кулаком глаза.

Через минуту он выпрямился, лицо его исказилось от бешенства, глаза засверкали, он задыхался и, потрясая сжатыми кулаками, страстным голосом воскликнул:

– Ну, постой же, дай срок, будет когда-нибудь и на моей улице праздник… Тогда я ему все это припомню, рассчитаюсь до копеечки, останется доволен. Будет он у меня в такой же яме сидеть, как мы теперь сидим, разорю в пух и прах, рубашки на теле не оставлю и на дочь не посмотрю: хочет сыта быть – пущай ко мне вернется, а хочет с мужем жить, пусть вместе с ним сухую корку гложет.