Читать книгу "День Шакала"

22 февраля на стол начальника управления активных мероприятий легла копия меморандума, направленного директором второго бюро SDECE на имя министра внутренних дел. В частности, там было написано следующее:

«Нам удалось установить приблизительное местонахождение одного из главарей экстремистского движения, а именно – бывшего полковника французской армии Антуана Аргуа. Он скрылся в Германии и, согласно информации, полученной от резидентов нашей разведывательной службы, намерен оставаться там еще несколько дней…

Если эта информация соответствует действительности, представляется возможным выйти на след Аргуа и задержать его. Поскольку на запрос нашей официальной службы контрразведки компетентными правоохранительными органами Германии дан отказ и учитывая, что упомянутые органы теперь предвидят наше желание устранить Аргуа и других лидеров ОАС, операцию в отношении Аргуа следует проводить с максимальной быстротой и секретностью».

Осуществить это было поручено управлению активных мероприятий.

Днем 25 февраля Аргуа вернулся в Мюнхен из Рима, где он проводил совещание с другими лидерами ОАС. Вместо того чтобы отправиться прямо из аэропорта на Унертлыптрассе, он взял такси и велел доставить его к отелю «Эдельвольф», где снял номер, предположительно для какой-то другой встречи. Но встрече этой было не суждено состояться. В вестибюле отеля к нему подошли два человека и заговорили с ним на великолепном немецком языке. Решив, что они – сотрудники немецкой полиции, Аргуа начал доставать из внутреннего кармана пиджака паспорт.

Внезапно руки его оказались словно в тисках, ноги оторвались от пола, а через несколько секунд он уже был заброшен в кузов стоявшего у черного входа в отель фургона, на котором красовалась эмблема прачечной. Аргуа попытался лягнуть ногой схвативших его людей, но услышал в ответ лишь поток французских ругательств. В нос ему врезался кулак, другой удар пришелся в солнечное сплетение, а после третьего, в нервный узел чуть ниже уха, он потерял сознание.

Двадцать четыре часа спустя в службе уголовной полиции в штаб-квартире полицейского управления на набережной Орфевр, 36, зазвонил телефон. Хриплый голос сообщил дежурному сержанту, что он говорит в связи с делом ОАС. Все тот же голос доложил: Антуан Аргуа «в упакованном виде» находится в кузове фургона, припаркованного позади здания полицейского управления. Спустя несколько минут дверцы фургона распахнулись, и Аргуа вывалился на руки онемевших от изумления офицеров полиции.

На ярком солнечном свету глаза его, завязанные целые сутки, почти не различали ничего вокруг. Поставившим его на ноги пришлось поддерживать его, не давая упасть. Лицо Аргуа было покрыто запекшейся кровью, рот саднило от кляпа, который полицейские тут же вытащили. Когда кто-то из них спросил его: «Вы полковник Антуан Аргуа?» – он едва пробормотал: «Да». Ребятам из управления активных мероприятий каким-то образом удалось прошлой ночью переправить его через границу, а анонимный звонок в полицию с сообщением о посылке, ожидающей на их собственной стоянке, стал просто свидетельством их своеобразного чувства юмора. Аргуа продержали до июня 1968 года и затем освободили.

Одно только упустили из виду шутники из управления активных мероприятий: похищение Аргуа не только изрядно деморализовало руководство ОАС, но и открыло дорогу его теневому заместителю, малоизвестному, но столь же коварному и умному под-полковнику Марку Родену, который теперь принял на себя командование операциями, направленными на устранение де Голля. Таким образом, полиция сменяла шило на мыло.

4 марта Верховный военный трибунал вынес вердикт Жан Мари Бастьен-Тери. Он и двое его поделыциков были приговорены к смертной казни, как заочно и трое других, находящихся пока на свободе, включая Хромого. 8 марта генерал де Голль три часа, не перебивая, выслушивал прошения о помиловании, излагаемые защитниками троих приговоренных. Два смертных приговора он заменил пожизненным заключением, но приговор Бастьен-Тери оставил без изменения.

Тем же вечером адвокат сообщил полковнику военно-воздушных сил о принятом решении.

– Назначено на одиннадцатое, – сказал он своему клиенту.

Поскольку тот продолжал улыбаться не верящей улыбкой, он повторил:

– Вы будете расстреляны.

Продолжая улыбаться, Бастьен-Тери покачал головой.

– Вы не понимаете, – сказал он адвокату. – Ни один французский солдат никогда не выстрелит в меня.

Он был не прав. О его казни сообщила в восьмичасовых новостях французская радиостанция «Радио Европа № 1». Сообщение услышали все живущие в Западной Европе, кто дал себе труд настроиться на волну этой радиостанции. Сообщение, принятое в небольшом номере одного австрийского отеля, вызвало целый поток рассуждений и действий, в результате которых генерал де Голль оказался куда ближе к смерти, чем за всю свою жизнь. Номер в отеле снял полковник Марк Роден, новый руководитель операций ОАС.

Глава 2

Марк Роден выключил свой транзисторный приемник и встал из-за стола, оставив гостиничный завтрак на подносе почти нетронутым. Подойдя к окну, он зажег еще одну из своих бесчисленных выкуриваемых за день сигарет и посмотрел на покрытые снегом окрестности, которые поздно наступившая в этом году весна еще не лишила белой мантии.

– Ублюдки, – пробормотал он.

Слово это он произнес негромко, но зло, равно как и все последующие эпитеты, которые предельно ясно выражали его отношение к президенту Франции, его правительству и управлению активных мероприятий.

От своего предшественника Роден отличался почти во всех отношениях. Высокий и худой, с мертвенно-бледным лицом, иссушенным ненавистью, он обычно скрывал свои чувства за не свойственной для человека латинской расы невозмутимостью. Никакая Политехническая школа не открывала для него путей к карьере. Сын простого сапожника, в безмятежные дни своей юности он бежал в Англию на рыбачьей шхуне, когда германские войска вторглись во Францию, и вступил рядовым под знамя Лотарингского Креста.

Вдоволь понюхав пороха и крови в сражениях в Северной Африке под командованием генерала Кенига, а потом – на равнинах Лотарингии под командованием Леклерка, он был произведен в унтер-офицеры, а затем – и в уоррент-офицеры[6]6
  Уоррент-офицер – категория командного состава, занимающая промежуточное положение между унтер-офицером и офицером.


[Закрыть]. Прямо на поле битвы за Париж он получил офицерские шевроны, на что никогда бы не мог рассчитывать по своему образованию и происхождению. В послевоенной Франции оказался перед выбором – остаться в армии или вернуться к гражданской жизни.

Но к чему ему было возвращаться? Он не знал никакого ремесла, кроме сапожного, которому обучил его отец. К тому же он обнаружил: рабочий класс в его родной стране подмяли под себя коммунисты, которые хозяйничали также и в движении Сопротивления. Поэтому он остался в армии, осознав впоследствии, что новое поколение образованных молодых людей, закончив офицерские школы и не понюхав пороху, получают те же самые шевроны, которые были обильно политы его кровью. Когда же со временем они стали обходить его в званиях и привилегиях, в душе его поселилась горечь.

Ему оставался один-единственный путь: перевестись в колониальный полк, стать одним из тех крутых солдат-волонтеров, которые воюют по-настоящему, в то время как попавшие по призыву в столичные полки армейцы тянут ноги на парадах. Ему удалось устроить себе перевод в колониальные десантники.

Около года он командовал ротой в Индокитае, живя среди людей, которые говорили и думали, как говорил и думал он сам. Единственным путем сделать карьеру для молодого выходца из низов по-прежнему оставалось участие в боях, и только. К концу военной кампании в Индокитае он уже стал майором. А проведя без всякой пользы для себя несчастливый год во Франции, отправился в Алжир.

Французы покидали Индокитай, и прошедший год трансформировал постоянно носимую им в душе горечь в стойкое отвращение к политикам и коммунистам, которых он считал практически одним и тем же. Пока к власти во Франции не придет солдат, ей не удастся вырваться из цепкой хватки предателей и лизоблюдов, заполонивших общественную жизнь. По его мнению, таких типов не было только в армии.

Подобно всем боевым офицерам, видевшим смерть своих подчиненных и время от времени хоронившим изуродованные тела тех из них, что попались в руки противника живыми, Роден боготворил солдат, как истинную соль земли – людей, которые проливают свою кровь, чтобы буржуа могли наслаждаться комфортом. Поняв после восьми лет боев в джунглях Индокитая, что штатские в его родной стране ни в грош не ставят солдатню; читая в газетах о том презрении к военным со стороны левых интеллектуалов, которое те питают за такие пустяки, как пытки пленных для получения от них важной информации, Марк Роден почувствовал некий душевный порыв, который вкупе с его природной горечью превратился в отчаянный фанатизм.

Он хранил уверенность в том, что, получи армия помощь гражданских властей на месте военных действий и поддержку и одобрение правительства и общества Франции, то с Вьетконгом было бы давно покончено. Уход из Индокитая стал колоссальным предательством по отношению к тысячам отличных молодых парней, которые погибли там – по-видимому, ни за что. Роден считал, что большей подлости невозможно себе представить. Алжир должен был поставить все на свои места. Покидая берег Марселя весной 1956 года, он приблизился к счастью больше, чем за всю свою жизнь. Теперь он был убежден: далекие африканские холмы увидят завершение того, что он считал делом всей своей жизни, станут апофеозом французской армии в глазах всего мира.

Даже два года горькой и жестокой бойни не смогли поколебать его уверенности. Правда, подавить восстание оказалось не таким простым делом, как ему думалось вначале. Сколько бы феллахов ни уничтожали он и его люди, сколько бы деревень ни были стерты с лица земли, сколько бы террористов из FLN[7]7
  FLN – Фронт национального освобождения Алжира – организация, возглавившая борьбу алжирского народа за независимость.


[Закрыть] ни умирали под пытками – все равно движение за независимость ширилось, захлестывая страну.

Требовалась как можно более широкая помощь метрополии. Здесь, по крайней мере, никто не ставил под сомнение саму войну в этом далеком углу империи. За Алжир сражались, как бились бы за Нормандию, Бретань или Приморские Альпы. Став подполковником, Марк Роден был переведен из окопов в города, сначала в Бон, а потом в Константину.

В окопах он сражался против ополченцев FLN, не солдат в полном смысле этого слова, но все же против бойцов. Его ненависть к ним оказалась ничем по сравнению с тем, что испытал он, когда окунулся в подлую и ужасную войну в городских кварталах, войну, ведущуюся с использованием пластиковых бомб, закладываемых уборщиками в принадлежащих французам кафе, супермаркетах, на детских игровых площадках. Меры, которыми он очистил Константину от этой мерзости, закладывавшей такие бомбы среди скопления французских жителей, принесли ему прозвище Мясник, под которым его знали все обитатели кашаба[8]8
  Кашаб (от араб. qasabah (цитадель) – общее название старых кварталов, населенных арабами, в городах Северной Африки.


[Закрыть].

Лишь недостаточная поддержка Парижа не позволяла осуществить полное и окончательное уничтожение FLN и его армии, ALN. Подобно всем фанатикам, Роден предпочитал не видеть факты, но верить своим чувствам. Растущие военные расходы, коллапсирующая под их бременем экономика Франции, деморализация новобранцев были для него пустым звуком.

В июне 1958 года генерал де Голль вернулся к власти в качестве премьер-министра. Решительно похоронив коррумпированную и прогнившую Четвертую республику, он основал Пятую. Когда он произнес те знаменитые слова, которые привели его в Матиньольский дворец, а затем, в январе 1959-го, – и в Елисейский, «Алжир останется французским», Роден пошел в свою комнату и разрыдался. Визит де Голля в Алжир стал для Родена подобен схождению Зевса с вершины Олимпа. Он был уверен, что приходит время другой политики. Коммунистов выметут из государственных учреждений железной метлой, Жан-Поля Сартра расстреляют за предательство, профсоюзы как следует прижмут, а живущих в Алжире французов и армию поддержат, как людей, защищающих на далеких рубежах французскую цивилизацию.

Роден оставался столь же уверенным во всем этом, как и в том, что солнце встает на востоке. Когда де Голль предпринимал меры, восстанавливая Францию по-своему, Роден думал, что многие из них ошибочны. Но надо дать старику время. Когда же пошли глухие толки о предварительных переговорах с Бен Беллой[9]9
  Бен Белла Ахмед – алжирский политический деятель, первый президент независимого Алжира.


[Закрыть] и Фронтом национального освобождения, Роден не мог поверить в это. Он по-прежнему ощущал отсутствие какого-либо прогресса в уничтожении восставших феллахов, но считал это просто тактической уловкой де Голля. Старик, как казалось Родену, знает, что делает. Разве не произнес он золотые слова: «Алжир останется французским»?

Когда же появились убедительные и несомненные свидетельства того, что концепция воскрешенной Франции по Шарлю де Голлю не предусматривает в ее составе Французского Алжира, мир Родена разлетелся на части, подобно фарфоровой вазе, по которой проехался железнодорожный состав. От его веры и надежды, чаяний и доверия не осталось буквально ничего. Одна только ненависть. Ненависть к системе, политиканам, интеллектуалам, алжирцам, профсоюзам, журналистам, к иностранцам. Но все это превосходила ненависть к Тому Человеку. Роден вывел весь свой батальон из казарм во время военного путча в апреле 1961 года, не в пример немногим простофилям, отказавшимся принять участие.

Путч провалился. Одним-единственным простым и до ошеломления умным мероприятием де Голль расстроил его еще до того, как тот успел набрать силу. Никто из офицеров не придал никакого значения тому, что за несколько недель до официального сообщения о начале переговоров с Фронтом национального освобождения войскам выдали тысячи простых транзисторных радиоприемников. Их сочли простыми игрушками для развлечения солдат, и многие офицеры и старшие из сержантов одобрили эту идею. Популярные мелодии, передававшиеся Францией, приятно разнообразили службу, отвлекая солдат от жары, мух и скуки.

Но голос де Голля был не таким безобидным. Когда лояльность армии оказалась под вопросом, десятки тысяч призывников, обитателей алжирских казарм, прильнули к своим радиоприемникам, жаждая услышать новости. И после новостей заговорил тот же самый голос, который сам Роден слышал в июне 1940 года. Да и само обращение походило на то, давнее. Вам предстоит сделать выбор, кому вы будете верны. Моими устами с вами говорит Франция, я всего лишь инструмент для реализации ее судьбы. Следуйте за мной. Повинуйтесь мне.

Некоторые командиры батальонов, очнувшись, обнаружили, что в их распоряжении осталась только горсточка офицеров и чуть большее количество сержантов.

Весь мятеж был развеян как мираж – по радио. Родену повезло больше, чем остальным. С ним остались сто двадцать его подчиненных – офицеров, сержантов и рядовых. Произошло это потому, что он командовал подразделением, в котором сосредоточился самый высокий процент старослужащих, прошедших Индокитай и окопы алжирской войны. Вместе с другими путчистами они создали и составили костяк ОАС, поклявшись вышвырнуть Иуду из Елисейского дворца.

Зимой 1961 года Роден вступил в должность заместителя Аргуа в качестве командующего операциями ОАС в изгнании. В планируемые ими операции, проводимые на территории метрополии, Аргуа вкладывал свой талант, интеллект и вдохновение. Роден – систему, коварство и здравый смысл.

Если бы он оказался всего лишь крутым, но ограниченным фанатиком, он стал бы опасным, но не исключительно опасным. Было много и других людей подобного масштаба, в начале 60-х перевозивших оружие для ОАС. Но Роден представлял собой нечто большее. Старый сапожник произвел на свет ребенка с отличным мышлением, не испорченным формальным образованием или армейской муштрой. Мышление это Роден развил на свой собственный манер.

Если в концепции Франции как государства и чести армии Роден был таким же тупым фанатиком, как и остальные его коллеги, то в решение чисто практических проблем он вносил прагматизм и логическую сосредоточенность – вещи куда более эффективные, чем пылкий энтузиазм и бессмысленная жестокость.

Именно это и стало 11 марта его вкладом в проблему убийства Шарля де Голля. Он прекрасно понимал – работа предстоит весьма непростая. Тем более он сознавал, что провалы в Пти-Кламаре и Военной школе сделают ее еще более сложной. Не так уж трудно найти просто киллеров; проблемой было найти человека или разработать план, в котором бы имелся в высшей степени необычный фактор, дававший шанс проникнуть сквозь стены мер безопасности, возведенные концентрическими кругами вокруг президента.

Обдумывая вопрос, он методически раскладывал его в своем мозгу на отдельные составляющие. Два часа, сидя в кресле перед окном и куря одну сигарету за другой, так что в конце концов воздух в комнате сделался сизым от дыма, он выстраивал эти частные проблемы в порядке приоритетности, а потом продумывал пути их решения или обхода. Из всего потока наконец выкристаллизовалась одна-единственная непреодолимая преграда – вопрос безопасности.

После Пти-Кламара положение вещей изменилось. Проникновение людей из управления активных мероприятий в ряды ОАС увеличивалось с настораживающей скоростью. Недавнее похищение его собственного начальника, Аргуа, давало представление о готовности управления наложить лапы на лидеров ОАС. Их не остановила даже перспектива испортить отношения с германским правительством.

В те две недели, в течение которых Аргуа допрашивали, лидеры были вынуждены пуститься в бега. Бидо внезапно потерял всякую склонность к публичным выступлениям, остальные члены Национального совета сопротивления в панике съехали в Испанию, Америку, Бельгию. Все вдруг бросились обзаводиться фальшивыми документами и покупать билеты в далекие уголки мира.

Наблюдая этот процесс, рядовые ОАС стали выказывать прогрессирующее падение морального облика. Если раньше члены ОАС, живущие на территории Франции, были всегда готовы помочь, укрыть преследуемого человека, доставить сверток с оружием, передать сообщение или даже снабдить информацией, то теперь они же все чаще и чаще просто бросали телефонные трубки, бормоча в них неразборчивые извинения.

После провала в Пти-Кламаре и допросов заключенных пришлось прикрыть целых три подпольные сети ОАС на территории Франции. Получив от схваченных ей людей какую-то информацию, французская полиция методично перетряхивала дом за домом, обнаруживая один тайник с оружием и припасами за другим. Еще два заговора с целью покушения на де Голля разгромила полиция, лишь только заговорщики собрались на свое второе совещание.

Пока Национальный совет сопротивления произносил речи в комитетах и бубнил о реставрации демократии во Франции, Родену предстали факты жизни, столь же обильные, сколь и бумаги, распиравшие атташе-кейс около его кровати. Скудные средства, утеря национальной и международной поддержки, сокращение числа членов и падение доверия – ОАС просто крошилась под бешеным натиском секретной службы Франции и ее полиции.

Доведя до логического конца свои рассуждения, Роден пробормотал: «Человек, никому не известный…» Он пробежал глазами по списку людей, которые, как он знал, не отказались бы от предложения совершить покушение на президента. Увы, на каждого из них в штаб-квартире французской полиции уже лежало досье толщиной с Библию. Что еще может сделать он, Марк Роден, скрывающийся в гостинице уединенной австрийской горной деревушки?

Ответ пришел к нему незадолго до полудня. Он отогнал его от себя на какое-то время, но настойчивое любопытство заставило его снова вернуться к данному варианту. Если бы только удалось найти подобного человека… если только такой человек вообще существует. С учетом этого он медленно и старательно выстроил новый план, потом постарался разрушить его, подвергнув воздействию всех возможных обстоятельств и противодействующих факторов. План прошел все тесты, даже на предмет безопасности.

Перед обедом Марк Роден облачился в длинное пальто и спустился по лестнице. Едва выйдя на улицу, он ощутил порыв ледяного ветра, несущегося вдоль заснеженной улицы. Порыв этот заставил его поежиться, но прогнал тупую головную боль, вызванную бесчисленными сигаретами в слишком жаркой спальне. Свернув налево, он, ссутулившись, побрел к почтовому отделению на Адлерштрассе и отправил оттуда несколько коротких телеграмм, извещающих его коллег, разбросанных под вымышленными именами в Южной Германии, Австрии, Италии и Испании, что он в течение нескольких недель будет отсутствовать по уважительным причинам.

Бредя назад в свою скромную гостиницу, он было подумал, что некоторые из его адресатов могут принять эту информацию за проявление трусости перед возможным похищением или устранением его сотрудниками управления активных мероприятий. Но по здравом размышлении только пожал плечами. Пусть думают, что им угодно, время для обстоятельных объяснений закончилось.

В столовке рядом с гостиницей он съел комплексный обед, похлебку в горшочке и лапшу. Хотя годы, проведенные в джунглях Юго-Восточной Азии и в алжирских пустынях, сделали его непривередливым в еде, он едва смог дожевать этот обед. Еще через пару часов он собрал вещи, оплатил гостиничный счет и покинул гостиницу, отправившись в одиночку искать человека или, вернее, определенный тип homo sapiens, совершенно не уверенный в том, что таковой вообще существует в природе.

Когда он садился в поезд, пассажирский лайнер «Комета» компании ВОАС заходил на посадку в направлении взлетно-посадочной полосы № 04 лондонского аэропорта. Самолет прибыл из Бейрута. Среди пассажиров, заполнивших зал прибытия, шагал и высокий светлый англичанин. Лицо его покрывал слой здорового загара, полученного им на Среднем Востоке. Он ощущал приятную истому после двух месяцев наслаждения неоспоримыми прелестями Ливана и еще большее удовольствие от перевода изрядной суммы денег из банка в Бейруте в другое хранилище в Швейцарии.

За его спиной остались, погребенные в песках Египта расстроенной и разъяренной тамошней полицией, тела двух германских инженеров-ракетчиков, каждое – с аккуратным отверстием от пули в позвоночнике. Их убытие на тот свет на несколько лет приостановило работы по созданию Насером[10]10
  Насер Гамаль Абдель (1918–1970) – египетский офицер и государственный деятель, премьер-министр (1954–1956) и президент (1956–1970).


[Закрыть] ракет «Аль-Гамхурия» и вселило в некоего сионистского миллионера в Нью-Йорке ощущение, что его деньги с пользой потрачены. Без всяких осложнений пройдя таможенный контроль, англичанин взял такси до своей квартиры в Мэйфеа[11]11
  Мэйфеа (Mayfair) – самый дорогой район Лондона, расположенный к востоку от Гайд-парка.


[Закрыть].

Поездка Родена продолжалась девяносто дней и дала ему три тоненькие папки, которые он постоянно держал при себе в атташе-кейсе. Вернувшись в Австрию в середине июня, он снял скромный номер в пансионе Клейста на Брюкнераллее в Вене.

С центрального почтамта австрийской столицы он отправил две четкие телеграммы: одну в город Больцано в Северной Италии, а другую в Рим. В этих телеграммах содержался вызов на срочное совещание в его номере в Вене двух из руководителей ОАС. Оба человека прибыли в течение суток. Рене Монтклер приехал во взятом напрокат автомобиле прямо из Больцано, Андре Кассой прилетел из Рима. Каждый из них путешествовал под фальшивым именем и с поддельными документами, поскольку резиденты SDECE в Италии и Австрии числили их в списках самых активно разыскиваемых лиц и потратили кучу денег на подкуп агентов и информаторов на пограничных пунктах и в аэропортах.

Первым в пансионе Клейста за семь минут до условленного времени – одиннадцати часов – появился Андре Кассой. Шоферу такси он велел высадить его на углу Брюкнераллее и, прежде чем войти в вестибюль, провел семь минут, разглядывая витрину цветочного магазина и пытаясь по отражению в зеркальном стекле определить, есть ли за ним хвост. Роден значился в книге приезжих тоже под вымышленной фамилией, известной только его непосредственным коллегам. Обоим прибывшим он сообщил его, подписавшись под отправленной телеграммой как Шульце, что стало его кодовым именем на текущий двадцатидневный период.

– Пожалуйста, герр Шульце? – спросил Кассой у молодого парня, стоявшего за стойкой регистрации прибывающих. Тот заглянул в регистрационную книгу.

– Комната шестьдесят четыре. Вас ждут, сэр?

– Разумеется, – ответил Кассой, начиная подниматься по лестнице.

На площадке второго этажа он повернулся и зашагал по коридору, ища взглядом комнату 64. Она располагалась в середине правого ответвления. Подняв было руку, чтобы постучать в дверь, он почувствовал, как на его запястье словно сомкнулся стальной наручник. Повернув голову, он уперся взглядом в массивное, выбритое до синевы лицо. Глаза под спускавшейся на лоб едва ли не до бровей челкой смотрели на него без всякого любопытства. Человек этот, по всей видимости, вышел из небольшой ниши футах в двадцати от двери в номер, и, несмотря на то что тонкий ковер в коридоре почти не глушил шаги, Кассой не услышал ни звука.

– Вас ожидают? – спросил гигант так, словно ему было это совершенно безразлично. При этом давление на правое запястье Кассона ничуть не уменьшилось.

На какое-то мгновение у Кассона перехватило дыхание – он представил себе мгновенное похищение Аргуа из отеля «Эдельвольф» четырьмя месяцами тому назад. Затем он узнал в стоящем за его спиной поляка из Иностранного легиона, воевавшего вместе с Роденом в Индокитае и Вьетнаме. Он вспомнил, что Роден время от времени привлекал Виктора Ковальского для выполнения некоторых особо опасных заданий.

– У меня встреча с полковником Роденом, Виктор, – негромко ответил он.

Ковальский при упоминании собственного имени и имени своего шефа еще больше нахмурил брови.

– Меня зовут Андре Кассой, – прибавил посетитель.

На Ковальского, похоже, это не произвело никакого впечатления. Протянув левую руку из-за спины Кассона, он постучал ею в дверь номера 64.

Голос изнутри ответил по-французски:

– Да.

Ковальский приблизил рот к деревянной филенке.

– К вам посетитель, – пробурчал он.

Дверь приоткрылась, в щель выглянул полковник Роден и, увидев визитера, широко распахнул дверь.

– Дорогой Андре, прошу извинить за все это, – произнес он и кивнул Ковальскому. – Все в порядке, капрал, я жду этого человека.

Кассой ощутил, что стальное кольцо на его запястье размыкается, и вошел в комнату. Роден обменялся парой слов со стоящим на пороге Ковальским, затем снова закрыл дверь. Поляк вернулся на свой пост в тени ниши.

Роден пожал руку Кассону и проводил гостя к двум креслам, стоявшим перед газовым камином. Хотя была уже середина июня, но на дворе стояла промозглая сырость, а оба – хозяин и гость – привыкли к куда более жаркому солнцу Северной Африки. В камине полыхал полностью открытый газ. Кассой снял свой влажный плащ и устроился у камина.

– Обычно ты не предпринимаешь подобных предосторожностей, Марк, – заметил он.

– Мне нужно будет несколько минут, чтобы избавиться от бумаг, – ответил Роден.

Он сделал жест в сторону стоявшего у окна письменного стола, на котором рядом с атташе-кейсом лежала толстая папка из плотного картона.

– Именно поэтому я и держу здесь Виктора. Что бы ни случилось, он даст мне шестьдесят секунд, чтобы уничтожить все это.

– Должно быть, они очень важны?

– Вполне возможно, – с нескрываемым удовлетворением в голосе ответил Роден. – Но давай дождемся Рене. Я просил его прийти в четверть двенадцатого, с тем чтобы вы с ним не появились здесь в одно и то же время и не расстроили Виктора. Он очень нервничает, когда видит сразу много незнакомых людей.

При мысли о том, что произойдет в этом случае с Виктором, не расстающимся с тяжелым кольтом, Роден позволил себе улыбнуться, что случалось не так уж часто. Через пару минут в дверь снова постучали. Роден подошел и приблизил рот к филенке.

– Да?

На этот раз из-за двери раздался голос Рене Монтклера, нервный и напряженный:

– Марк, ради бога…

Роден распахнул дверь. На пороге стоял Монтклер, вплотную к нему возвышалась громадная фигура поляка. Его левая рука обхватывала Рене, прижимая обе ладони финансиста к телу.

– Все в порядке, Виктор, – бросил Роден телохранителю, и стальное кольцо вокруг Монтклера разомкнулось.

Финансист вошел в комнату и кивнул улыбавшемуся ему из кресла у камина Кассону. Дверь снова закрылась, и Роден принялся извиняться перед Монтклером.

Монтклер сделал шаг к нему навстречу, и оба мужчины пожали друг другу руки. Когда вновь прибывший снял свой плащ, обнаружился мятый серый костюм скверного покроя, плохо на нем сидевший. Подобно всем бывшим армейцам, привыкшим к военной форме, ни он, ни Роден так и не научились прилично носить штатские костюмы.

В качестве хозяина Роден предложил своим гостям присесть на два стоявших в его комнате простых стула. Сам он занял председательское место во главе стола, служившего ему в качестве письменного. Из прикроватной тумбочки он достал бутылку французского коньяку и вопросительно посмотрел на своих коллег. Они согласно качнули головами. Роден до половины наполнил каждый из трех стоявших на столе стаканов и протянул два из них Монтклеру и Кассону. Все выпили, и двое приезжих с удовольствием ощутили, как горячая алкогольная волна прогнала последние остатки промозглой сырости.

Рене Монтклер, откинувшийся на спинку стула невысокий и коренастый мужчина, был, как и Роден, кадровым армейским офицером. Но, в отличие от Родена, ему не пришлось сражаться на поле боя. Большую часть своей жизни он провел в кабинетах штабов, а последние десять лет прослужил начальником финансовой части Иностранного легиона. Весной 1963 года он стал главным финансистом ОАС.

Единственным штатским из всех присутствующих был Андре Кассон. Невысокий и педантичный, он до сих пор одевался как служащий банка, каковым и был в Алжире. Ныне же он занимался координацией деятельности всего подполья ОАС и Национального совета сопротивления на территории метрополии.

Оба прибывших, как и Роден, выделялись даже среди других членов ОАС своей бескомпромиссностью, хотя и по разным причинам. У Монтклера был сын, девятнадцатилетний парень, который три года тому назад отбывал воинскую повинность в Алжире, в то время как его отец руководил финансовой частью на базе Иностранного легиона под Марселем. Майору Монтклеру не пришлось увидеть тело своего погибшего сына. Солдаты из роты Иностранного легиона, взявшие штурмом небольшую деревню, где партизаны содержали захваченного ими несколько дней тому назад молодого рядового, похоронили его прямо на поле боя. Но майору удалось узнать некоторые подробности того, что сделали с молодым человеком в плену. В легионе секреты держатся недолго. Люди болтливы.

У Андре Кассона была другая история. Уроженец Алжира, он отдавал всю свою жизнь работе, дому и семье. Банк, в филиале которого он работал, находился в Париже, так что даже в случае отделения Алжира Кассон не остался бы без места. Но когда французские колонисты подняли в 1960 году восстание, он выступил вместе с ними и стал одним из лидеров повстанцев в своей родной Константине. Даже после этого он сохранил свою должность, но по тому, как один за другим закрывались счета в его банке и бизнесмены распродавали свои дела, перебираясь во Францию, сделал для себя вывод, что дни французов в Алжире сочтены. Вскоре после армейского бунта, разъяренный новой голлистской политикой и страданиями мелких фермеров и торговцев региона, один за другим перебирающихся в страну, которую многие из них даже в глаза не видели, он помог подразделению ОАС ограбить свой собственный банк на 30 миллионов старых франков. Его соучастие в ограблении было замечено и доложено руководству недавно принятым на работу кассиром, и о карьере в банке можно было забыть. Тогда он отправил свою жену и двоих детей к ее родителям в Перпиньян, а сам вступил в ряды ОАС. Для них он был ценен прежде всего тем, что лично знал несколько тысяч симпатизирующих ОАС людей, ныне живущих на территории Франции.