Текст книги "Девочки. Дневник матери"

* * *

Способ разговаривать у Гали вырабатывается Шурин – Раскинский. Она говорит: «Я сжала губы и с победоносным видом посмотрела вокруг». Употребляет причастные и деепричастные обороты, длинные периоды со всякими там «который», «несмотря на то…» и пр.

4 января 47.

На днях Галя сказала: – Знаешь, мама, я все-таки не верю в то, что папу убили. Я когда иду по улице, то вглядываюсь в лица встречных военных – думаю, вдруг он?

* * *

Няня Нюра читает «Ад» Данте. Со страхом спрашивает меня:

– Фрида Абрамовна, это все правда, что здесь написано?

* * *

Я говорю Саше: – Если папа спросит, где я, скажи: – пошла погулять.

Саша: – А на самом деле?

6 января 47.

Саша читает книги с карандашом в руках и исправно ставит две точки в словах «елка», «еще». А в словах «его», «никого» – меняет «г» на «в»:

– Это ошибка в книге, – говорит она. – Надо писать «ево», а не «его», что такое «его» – это неправильно!

* * *

На елке вела себя препохабно. Пыталась отколотить каждого, кто прежде ее отгадывал загадку. Вопила: – Не хочу картошки, хочу мяса! – и без спроса брала себе из вазы мандарины.

15 января 47.

Шура заподозрил Сашу в том, что она откусила кусочек от его конфеты.

– Я не кусала! – кричала Саша, пылая благородным негодованием. – Я не кусала! Разве я могу так ровно откусить? Если б я говорила неправду, я покраснела бы! А я не покраснела! И я не могла бы так ровно откусить! И я бы покраснела! А я не покраснела!

* * *

На днях, отпуская ее гулять с Соней Ф., я говорила Саше: – Только, пожалуйста, ничего не клянчи у тети Сони. Дай слово, что не будешь ничего просить.

– Даю честное слово.

– И мандаринки не будешь просить?

– Не буду!

– И если увидишь воздушные шары – не будешь?

– Не буду.

Потом Соня рассказывала: идут они по улице, навстречу продавец с мандаринами. Саша отвернулась и произнесла: – Ну их к черту, эти мандарины!

24 января 47.

Галя: – Саша, кого ты любишь больше всех на свете?

Саша: – Папы нет, поэтому можно сказать – маму! А ты кого?

– Маму и папу.

– Какого папу?

– Своего.

– Но ведь твой папа… не буду говорить, а то ты заплачешь. А моего папу Шуру, который тебе вместо папы – ты любишь?

– Люблю.

2 февраля 47.

Был у Саши в гостях двоюродный брат Вика (2 года 9 месяцев). Она хватала его за руки, за ноги, за голову, словно хотела убедиться – настоящий ли он. Смотрела на него внимательно, с любопытством, заявила, между прочим, что у него «не мужчинское имя». Потом вдруг спросила:

– А как выходят замуж?

На что Вика исчерпывающе ответил:

– Далеко…

3 февраля 47.

Саша: – Мама, Галя моему папе ведь падчерица, а почему же он ее любит?

(Это все народные русские сказки!)

* * *

Саша мается: – Ну, как же выходят замуж? Вика говорит, что далеко. Но как, как? Галя, скажи, как выходят замуж?

Галя (неохотно отрываясь от книги): – Замуж? Очень просто. Встретятся, полюбят друг друга, поцелуются, на радостях попируют, вина попьют. Вот и получается – вышли замуж.

4 февраля 47.

Шура, не без намека, прочел Саше такие стихи: «Красная рубашка, синие штаны, никому плохие дети не нужны».

Уязвленная, Саша придумала в ответ:

 
Синяя рубаха,
Карые штаны (произношение няни Нюры),
Никому плохие
Мужчинцы не нужны.
 

Жарким шепотом говорила мне на ухо: «Как ты думаешь, папа догадается, что это – про него?»

* * *

Галя часто говорит о том, что будет писательницей. (Я говорила то же самое, когда мне было 9 лет.) На днях я нашла листок, на котором сверху было крупно выведено: «Пожар!» Насколько я могу судить, задумано, так сказать, большое полотно.

«Как-то летом стояла засуха, везде валялся (волялся) сухой мусор. У одного помещика (помещека) была хорошая усадьба. Сторожил ее сторож. И вот, в полночь, сторожу стало жутко и холодно. Он решил закурить. Сторож закурил папиросу, и от нее упала искра. Но сторож ничего не видел. Он спал. Вдруг забили в колокол. Это запоздалый прохожий увидал пожар. Сбежалась молодежь (без мягкого знака). Подоспела скорая помощь, сторожа увезли…»

На этом рукопись обрывается.

* * *

Когда кто-нибудь приходит в гости, обе девочки словно с цепи срываются: орут, пристают, жалуются друг на друга: – Мама, Галя палец сосет! – Мама, Саша ябедничает! – Мама, Галя меня обзывает! – Она сама меня обзывает!

Отлупить их не могу – совестно перед гостем.

Попрошу тихим голосом – умолкнут на минуту – и снова.

Сейчас, вечером, когда Саша уже улеглась, я долго беседовала с Галей по всем этим поводам. Она смотрит довольно-таки недоумевающим взглядом и, кажется, искренно ничего не понимает.

10 февраля 47.

В квартире одна девушка по имени Мила избила свою старую тетку. Было много суматохи, звонили в милицию, – Анисья Ивановна сидела у нас и плакала. Сегодня утром Саша проснулась, по обыкновению пришла ко мне, полежала немного, а потом задумчиво сказала:

– Мила – фашист!

Очень правильно.

* * *

Шура принес детям калейдоскоп. Первое, о чем спросила Саша, рассмотрев игрушку: – А как это можно испортить?

У пушкиниста И.Л. Фейнберга Саша спросила (видя его благожелательное к ней отношение):

– Я вам нравлюсь, что ли?

Спросила без тени кокетства, очень просто и, видимо, с одной целью: установить истину.

* * *

Саша: – Мама, ты не сердись, я хочу тебя спросить: чего ты выпучила глаза?

19 февраля 47.

Саша: – Пирожные – это дети торта.

Она же: – Папа, братья у всех бывают, или только у хороших людей?

Читает уже довольно бегло.

* * *

Саша: – Мама, и что это мы по радио так хвастаемся: мы – самые умные, мы – самые лучшие?

* * *

Саша: – Мама, подойди, я скажу тебе по секрету: я непременно буду волшебницей. И пусть папа не беспокоится, я сделаю так, что он снова станет хорошо видеть. Только ты пока ему ничего не говори.

22 февраля 47.

Уже неделя, как у Саши болит ушко. Извелась, плачет, плохо спит.

Шура прочел ей сказку об Оле-Лукойе. Теперь все мысли, все вопросы – о нем.

Саша: – Мама, мне сегодня снился странный сон. Я лежу, лежу и вдруг мне снится, что вокруг земли – какой-то золотой песочек и все, даже маленький ребенок, а не только Оле-Лукойе может так наколдовать, чтоб его можно было есть. И меня одна старушка угостила этой землей. И она была вкусная, как яблоко.

* * *

Саша: – Мама, папа принес мне яблоко, и я хочу дать тебе половину: я же не какой-нибудь немец, чтоб ни с кем не делиться!

23 февраля 47.

Галя, возвратившись из школы, еще с порога:

– Мама, какое у тебя настроение? Если плохое, то станет хорошее. Была городская контрольная по арифметике, и я получила 5. Нам эти тетради не выдают, но я сказала Евгении Карловне: – Знаете, какое бы ни было у мамы хорошее настроение, если я приношу двойку, или тройку, у нее становится плохое настроение. Какое бы у нее ни было плохое настроение, если я приношу пятерку, у нее становится хорошее настроение. Поэтому мне очень хочется показать ей тетрадку. Конечно, она мне и так верит, но ей будет приятно посмотреть. И Евгения Карловна сказала: – Правильно! – и дала мне тетрадку. Вот, можешь посмотреть!

24 февраля 47.

Когда я болела, Саша подходила к телефону, давала справки о моем здоровье, а потом, повесив трубку, говорила: – Тебе велели кланяться! – и кланялась низко-низко, почти до самого полу.

Саша – мастер телефонного разговора. На все вопросы отвечает исчерпывающе. К примеру: – Папа пошел в «Новый мир», мама купает старшего ребенка, а с вами говорит младшая дочь Саша.

Или:

– Папа в «Литературной газете», мама ушла в редакцию, Галя читает книгу, а тетя Нюра ставит пироги.

Поэтому, когда Шуре позже снова звонили из Мосфильма, то прежде всего спросили: – Как пироги?

* * *

Саша: – Мама, у зверей, у животных тоже 5 пальцев? А у фашистов неужели же как у людей – 5 пальцев?

Интересно, как она представляет себе фашистов?! Вроде Бармалея, вероятно.

25 февраля 47.

Галя гуляла – на Патриарших прудах, каталась на санках и подвернула себе ногу. Услышав, что это помешает ей завтра пойти в школу, отчаянно расплакалась. Шуру это безмерно удивило: он считает, что мечта каждого нормального ребенка не ходить в школу.

Вчера Саше было очень плохо. У нее болело ухо, она плакала. И, между прочим, жаловалась на то, что у Гали есть своя колыбельная, а у нее, у Саши – нет [А.И. Кулаковский, Галин папа, сочинял для нее песенки, в частности колыбельную, где припев был: «Ты каковская? Кулаковская. Значит, спи». – А.Р.]. Несчастный Шура, который готов был на все, чтобы утешить ее, тут же сел за письменный стол и немедленно накатал песню (на мотив Моцартовской «Колыбельной»), где есть такие строки:

 
Галя свой палец сосет,
Мамочке спать не дает.
Саша, скорей засыпай.
Сашенька, детка, бай-бай.
 

Галя немедленно парировала удар, сочинив такие строки:

 
Шура ночами не спит.
За Сашей с тревогой следит,
Как тихо она засыпает,
Как она плавно вздыхает.
 

Это довольно точно: Шура ложится не раньше четырех утра, так как считает необходимым наблюдать за тем, как… спит Саша.

Саша тоже вступилась за Галю, переделав две строчки на другой лад:

 
Галя палец не сосет,
Маме спать она дает.
 

* * *

– Галя, почему у тебя лицо и руки в чернилах?

– Это я думала над задачкой.

* * *

Страстно мечтает о том, чтобы ее приняли в пионерки.

26 февраля 47.

Утром у Гали отчаянно разболелась нога, она плакала, стонала, жаловалась. Был врач, сказал, что вернется через несколько часов и поставит гипс.

Очень не везет: уши, ноги.

27 февраля 47.

Вчерашний день был ужасен: Галя мучилась с утра до вечера. В 5 ей поставили гипс, но боль не прекратилась. Бедняга пыталась уснуть, начинала сосать свой излюбленный палец, но и он не помогал. Часам к десяти вечера вызвали неотложку. Оказалось, что гипс был наложен слишком туго и чересчур высоко. Перебинтовали, положили пузырь со льдом, и Галя мгновенно уснула, блаженно повторяя:

– Умный старый доктор!

А доктор действительно был старый-старый, лысый, полуслепой и глухой. Но дело свое сделал ловко, быстро, все время приговаривая: – Не кричи, не кричи, помни, что удел женщины страдать и терпеть, а ты маленькая женщина… не кричи, говорю… Все ваши спорты… или как их там… физкультуры… Гм… врачи… гипса наложить не сумели… Ну, о школе, голубчик, пока забудь… Как? Хочешь в школу? Гм… А мы из гимназии бегали… да, бегали… Скажите, пожалуйста, в школу хочет!..

Фамилия умного старого доктора – Боголюбов.

* * *

На днях я сказала: – Самое большое удовольствие в жизни – спать.

Галя со мной спорила: – Нет, самое большое удовольствие в жизни – учиться… и получать пятерки…

* * *

Про Шуру в Андерсеновской сказке «Аисты» я нашла очень точные слова: «Неподалеку от гнезда, вытянувшись в струнку и поджав под себя одну ногу, стоял сам аист-отец; ногу он поджимал, чтобы не стоять на часах слишком уж с большим комфортом».

* * *

У Гали нашли косой перелом малой берцовой кости.

3 марта 47.

Саша: – Мама, если Золушка так уставала от работы, то почему она не уезжала в отпуск?

* * *

Вчера приходил профессор и установил, что Саша здорова. Проверяя Сашин слух, он шепотом говорил ей: – 18… 21…

Саша смущенно улыбалась и молчала, видимо, боясь ошибиться. Тогда умный папа Шура посоветовал доктору:

– Скажите что-нибудь вкусное…

– Яблоко, – прошептал профессор.

– Ой, яблоко! – воскликнула Саша.

Профессор: – Конфетка.

Саша, с нежностью в голосе: – Конфетка! Исправно повторила: «ветчина», «селедка» и прочее.

Не ожидая от профессора ничего доброго, Саша сказала при встрече с ним:

– Мне сразу вся жизнь надоела!

6 марта 47.

Саша:

– Мама, а на улице бывает душно?

– Бывает, летом, когда очень жарко.

– А как же тогда проветривают? Улицу как проветривают?

23 марта 47.

Стенографически зафиксированный диалог папы Абы с папой Шурой:

Папа Аба:

– Как здоровье Сашеньки?

Папа Шура, взволнованно, с тревогой:

– Она два раза чихнула!

Папа Аба, философически: – Что ж, скажите ей: – На здоровье!

* * *

Саша: – Вот мне будет семь – и я пойду в школу… Вот мне 18 – и я уже студентка… Вот мне 20 – и замуж пора!

* * *

– Мама, я в чернила не лезла, а руки у меня синие – что за чудеса!!!

– Мама, зачем только на свете есть врачи, и зачем только люди болеют?!

– Мама, вот этот писатель Евгений Чарушин, который написал «Волчишко» – он живой?

– Живой.

– И счастливый?

– Счастливый, наверное.

– Вот хорошо! (Саша долго горевала, узнав, что Пушкин, Ершов, Ушинский – умерли.)

28 марта 47.

Саша была совершенно подавлена, узнав, что Буш, написавший такую веселую историю про Плиха и Плюха, – немец. Долго не могла примириться с этим обстоятельством.

Сегодня же она спросила:

– Мама, «Ганс» – это ведь немецкое имя?

– Немецкое!

Саша, испуганно: – А как же тогда Ганс Христиан Андерсен?

Видно, отдать немцам Андерсена и Оле-Лукойе она была просто не в состоянии.

31 марта 47.

Саша: – Мама, младших сыновей, видно, всегда зовут Иванами. И только очень редко Емелями…

5 апреля 47.

Саша: – Мама, я слышала, как ты раз сказала, что с детьми жить тяжело. Мне это было неприятно слышать. (В голосе – упрек.)

7 апреля 47.

Саша распевает странную песню, уверяет, будто сама сочинила ее:

 
Пошли в домоуправленья,
Нужна заявленья!
Выпили водки,
Соскочили с лодки!
 

18 апреля 47.

Прочитав у Андерсена, что сын жабы говорит: «Коакс-коакс-брекекекекс», Саша спросила: – Это – по-жабски?

19 апреля 47.

Саша: – Папа, почему снег белый?

Шура: – Потому что Я так хочу.

27 апреля.

Саша: – Мама, вор, немец, разбойник – это одно и то же?

28 апреля 47.

Галя вступила в пионеры. Уже за несколько дней до этого весь дом до Шуры включительно был охвачен безу-мием: белая кофта! Синяя юбка! Обязательно две косы! Белые ленты!

Легко сказать – две косы – если и одну-то трудно устроить при таком количестве волос. Однако, сделали. И кофту сообразили, и юбку. Кроме того, Галя заявила, что все мамы должны написать для вступающих в пионеры характеристики. При этом одна мама была поймана на жульничестве: она написала, будто ее дочка Рита – образец всех добродетелей: послушна, опрятна, правдива, вежлива и т. д. Оказалось, что все это не так. И просто даже – все наоборот. Все это Галя рассказывала с волнением и удивлением, потому как хорошо понимала, что я характеристику, полную вымышленных достоинств, не напишу ни при каких обстоятельствах.

Галя взволнованно шагала по комнате, пока я сочиняла такую характеристику:

«У Гали есть много хороших черт в характере. Она очень правдива: я верю каждому ее слову и знаю, что она никогда не обманывает.

Галя отзывчива и добра и всегда поделится всем, что у нее есть.

Галя любит книгу, много читает. Она честно относится к своим обязанностям. За три года ни разу не опоздала в школу и даже во время своей болезни не переставала заниматься.

Однако у Гали много недостатков – и очень серьезных. Она бывает резка и даже груба со взрослыми. На днях она так небрежно, так грубо говорила со своей бабушкой, что я не могу без стыда вспомнить об этом.

Потом, и, по-моему, это тоже очень серьезный недостаток, – у Гали нет силы воли, нет твердости в характере, она не умеет преодолевать препятствия. Если ей что-нибудь не удается, она огорчается, сердится и бросает начатое дело».

Галя прочла и молча положила в конверт.

Вернувшись из школы, была очень счастливая. Не сняв пальто, схватила свой форменный передник, отпорола звездочку и прикрепила пионерский значок.

10 мая 47.

На днях к нам пришел папа Аба. Он был очень усталый, прилег на диван и уснул. Саша посидела около него, а потом вдруг вскочила, побежала к своему столику, схватила флажок, ленту, вернулась к папе и стала тихонько помахивать флажком около его лица. Потом лентой, потом снова флажком.

Я спросила: – Зачем ты это делаешь?

Она ответила: – Я показываю ему сны.

* * *

Саша: – Мама, муха какая счастливая… Она летать может… А мы нет…

Саша: – Мама, от петуха, так же, как и от козла, пользы нет никакой?

В день рождения Сашу повели на Никитский бульвар сниматься: там уже ждала Соня Лаписова[45]45
  Сослуживица Ф.А. по «Комсомольской правде», жена художника Бориса Пророкова, Петруша – их сын.


[Закрыть] с Петрушей и фотоаппаратом.

22 мая 47.

Я прихожу домой замученная и голодная.

– Хочу есть! – говорю я.

– Тетя Анися! – вопит Саша. – Мама хочет есть, дайте ей обедать!

– Вот ты и дай, – отвечает Анисья Матвеевна, – ты – дочка.

– А вы – помогательница! – возражает Саша, которой, к счастью, еще неизвестны дурацкие слова «домработница», «прислуга».

[Как мы видим, няню Нюру сменила Анисья Матвеевна. Домашние работницы менялись часто. Обычно это были женщины, бежавшие из колхозов от голода. Устроившись и оглядевшись, они, бывало, находили работу, где давали общежитие, или (очень частый случай у нас) выходили замуж. – А.Р.]

* * *

Саша пробует слова на вкус:

– Снегирь… – шепчет она. – Снегирь… А детки его – снегирьки, снегирятки, снегурки… Дочка снегиря – снегурка… Снегурочка…

23 мая 47.

– Саша, папа работает – не бегай!

– Саша, папа работает – не стучи!

– Оставь мяч! Папа работает!

– Папа работает – не топай!

Саша, робко: – А дышать мне можно?

* * *

Саша: – Мама, милая, как я тебя люблю, как обожаю. Какая ты моя радость… Я так тебя люблю, что и рассказать нельзя… Я тебя очень, очень-очень-очень-очень-очень – обожаю-обожаю-обожаю! Обожаю!

И замолкает, пораженная, понимая, что слова – они, в сущности, бессильны и сколько ни произноси, ничего ими не выразишь.

3 июня 47 г.

Саша:

– Мама, ты знаешь, Изя меня, кажется, не любит. То он говорит: «Как тебе не стыдно!», то он говорит сердитым голосом: «Ну, вот!» Это же мне тоже неприятно! Как ты думаешь?

* * *

На днях у Саши выпал первый зуб. Обнаружить его не удалось: видно, проглотила.

* * *

11 июня мы переехали на дачу.

* * *

Саша: – Мама, смотри, какую Галя устроила сегодня обманию: вышла за калитку и кричит: – Мама приехала! Я побежала, а тебя нет, а Галя стала дразниться: «Оглядка, соленая пятка!»

* * *

– Мама, Галя все дразнится… Я все думаю – как бы мне ей ответить? Я буду кричать: – Галка-палка-кишка – никому не нужна!

* * *

Сосед по даче, трехлетний Марк («Марик – язви его комарик» – зовет его Шура) в присутствии Шуры спросил у Саши:

– И в кого ты такой дурак?

* * *

Саша: – Мама, дорогая, я тебя никогда не покину! – говорит это почти со слезами. Что она имеет в виду – для меня темно.

18 июня 47.

Возвратилась домой поздно, нашла Сашу уже в кро-вати.

– Мама, присядь ко мне, я тебя поцелую. Ты Галю уже видела?

– Да.

– Она тебя поцеловала?

– Нет.

– А обняла?

– Нет.

– Вот видишь. – Пауза – и потом:

– Мама, кого ты больше любишь – меня или Галю?

– Одинаково.

Саша, уныло: – Мама, ну люби меня больше, хотя бы вот на сто-о-о-лечко!

* * *

Галя занимается английским. Иногда силится обращаться ко мне по-английски.

* * *

На днях Галя встретила меня и по дороге с возмущением рассказывала:

– Знаешь, я решила со Славой не водиться. Ты подумай, какой он. Я ему говорю, что дружу с Шуриком, а он презрительно спрашивает: – Это сын молочницы? – Я говорю: – Да! – А он насмешливо засвистел. По-моему, это гадость.

– Может, он не насмешливо засвистел, а просто так? – робко говорю я.

– Нет, я уж знаю, как он свистел. По-моему, это просто отвратительно.

* * *

Марик («язви его комарик!») заехал Саше кулаком по лицу, попал в рот и оцарапал ногтями десну. Она очень огорчилась, а потом резюмировала:

– Хотел стать моряком, а получился немцем.

11 июля 47.

Марик зовется у нас еще «кошмарик», что очень точно определяет его характер и поведение – крикун, драчун, ябедник, приставала и лицемер.

На днях я спросила его: – Почему ты так много плачешь? Он ответил: – Я ведь маленький.

12 июля 47.

Саша сидела рядом со мной и долго рассказывала мне, какой Сева плохой. И потом, без всякого перехода:

– Ну, я пойду к Севе.

Я очень удивилась:

– Зачем же ты к нему идешь, если он такой плохой?

Саша ответила:

– Не могу же я без дружбы сидеть всю жизнь? Я без дружбы не могу даже четыре часа!

* * *

Вчера Галя ходила вместе с Севой и Никой[46]46
  Севина мама.


[Закрыть] в лес. Ушла в 8 утра, вернулась в 4 дня – смертельно усталая и голодная: они, оказывается, долго блуждали, не могли найти дорогу, переходили какую-то речку вброд и совсем заплутались.

– Но, – сказала Галя, – зато у меня есть о чем написать: как я гуляла, как заблудилась, как нашлась, как собирала ягоды и цветы.

– Цветы-то совсем увяли, – сказала я.

– А их надо поставить в свежую воду, – ответила Галя. – Это для них будет то же самое, что искусственное дыхание для не совсем мертвого человека.

* * *

Шура прилег на кровать, Саша села рядом с ним и стала рассказывать сказку: «Жил был царь… Было у него три сына… Вот царь и говорит: «А не дурно бы купить радио?!» Вот пошел его сын в магазин и спрашивает: «Сколько стоит радио?» Ему отвечают: «Три рубля!» Вот он купил и помчался домой. Идет и думает: «Хорошо, что я радио купил…»

По ходу действия хлопает Шуру по животу.

19 июля 47.

Гале 10 лет 4 месяца. Саше – 5 лет 2 месяца.

Саша подвержена приступам самобичевания. Вот я вижу – она ударяет себя по руке.

– Зачем это ты? – спрашиваю я.

– Я потому бью себя, – отвечает Саша меланхолически, – я потому бью себя, что я очень плохая. А если я плохая, значит и рука моя плохая.

– Чем же ты такая плохая?

– Я замахиваюсь на тетю Анисю. Я толкала Марика. И потом я хочу пойти на другое житье.

«Другое житье» – это Сашин козырь. Когда она обижена, она тотчас заявляет, что пойдет «на другое житье».

* * *

На днях Шура застал Сашу на стройке, куда ей строго-настрого запрещалось ходить, потому что там ничего не стоит провалиться в яму или в колодец. Шура схватил Сашу за руку и поволок домой. Саша покорно шла, хотя превосходно понимала, что ее ожидает. Завидев меня, она кинулась ко мне и зашептала:

– Мамочка, пожалуйста, очень тебя прошу, скажи папе, пусть шлепает меня в комнате, а не на улице.

Но в комнате спал дядя Боря, и поэтому Шура вытолкал несчастную Сашу на открытую террасу, где и отшлепал ее очень сильно. Она попыталась сдержать слезы, но потом все же стала рыдать со своими обычными в этих случаях судорогами. Я тоже заплакала. Тогда Саша сквозь слезы стала спрашивать:

– А ты почему плачешь?

Я ответила: – Потому что ты такая плохая. (Не могла же я сознаться, что мне жаль ее!)

Она не переспрашивала и не возразила, но очень хорошо поняла, что плачу я совсем не поэтому.

Шура окинул нас презрительным взглядом и ушел, хлопнув дверью. А Саша села ко мне на колени. Я ее не утешала, но она чувствовала, что мне ее очень жалко, хотя ходить на стройку ей не нужно было, конечно.

* * *

Галя не замечает времени, живет просто как во сне, с упоением. С утра она мчится к своей школьной подруге Тане Белостоцкой. Там они играют, читают, носятся по участку, строят какие-то шалаши. К двум она прибегает домой, ест и снова порывается удрать к Тане, к Севе, к Марине, к кому-нибудь.

Читает гораздо меньше, чем в городе, но все, что читает, записывает в тетрадь по схеме, которую дала им, прежде чем распустить на каникулы, Евгения Карловна: автор, название, главные действующие лица и отрывок, который больше всего в книге понравился. Отрывки, выписанные Галей, очень любопытны.

Первой записана книга Кассиля «Великое противостояние». Процитировано место, где Кассиль рассказывает о том, как Сима узнает о смерти Расщепея. Из «Тихой бухты» Нагишкина выписан пейзаж, из «Голубой чашки» Гайдара такое место: «Ну, что?! – забирая с собой сонного котенка, спросила меня хитрая Светлана. – А разве теперь у нас жизнь плохая?

Поднялись и мы.

Золотая луна сияла над нашим садом. Прогремел и скрылся далекий поезд. Прогудел и скрылся в тучах полуночный летчик. А жизнь, товарищи… была совсем хорошая!»

Из книги Рысса «Девочка ищет отца» выписана встреча Лены с отцом. Прочитав в Галиной тетради это место, я подумала, что узнала о Гале больше, чем могла бы узнать из самого подробного разговора с ней:

«– Лена! – сказал генерал и повторил: – Лена!

Лена стояла, открыв рот, не в силах сказать ни слова. Слезы текли по ее лицу, и губы вздрагивали. Генерал опустил голову и сразу стал как-то гораздо меньше ростом. Коля увидал, что у генерала Рогачева тоже дрожат губы, он хотел что-то сказать и не мог. Рогачев сделал шаг вперед, подхватил Лену на руки и, повернувшись, быстро пошел с нею в штаб».

А из «Тимура» выписано следующее:

«– Будь спокоен! – отряхиваясь от раздумья, сказала Тимуру Ольга. – Ты о людях всегда думал, и они тебе отплатят тем же.

Тимур поднял голову. Ах, и тут, и тут не мог он ответить иначе, этот простой и милый мальчишка. Он окинул взглядом товарищей, улыбнулся и сказал: – Я стою… Я смотрю… Всем хорошо! Все спокойны. Значит, и я спокоен тоже!»

Автор «Путешествий Гулливера» записан как «Свист».

24 июля 47.

Соня читает Саше «Русские сказки».

Соня: – Ну, вот, а теперь почитаем про сестрицу Аленушку и братца Иванушку.

Саша: – Нет, не надо: там про горе.

Соня, противница еврейского (оранжерейного) и сторонница спартанского воспитания: – Ну, что же, надо и про горе читать.

Саша, покорно: – Правильно, надо привыкать.

Саша, которая так близко принимает к сердцу все, что происходит с добрыми, смелыми героями сказок и рассказов, поразила меня полным и глубоким равнодушием к горестям, которые постигают отрицательных персонажей.

Я читала ей сказку «Терешечка». Терешечка попал к ведьме. Ведьма велела своей дочери Аленке зажарить его. «А сама пошла на раздобытки». Но Терешечка ухитрился затолкать в печь Аленку, а сам удрал.

«Прибежала ведьма, открыла печь, вытащила оттуда свою дочь Аленку, съела, кости обглодала» – у меня просто мурашки по телу забегали, а Саша даже глазом не моргнула. Но если какая-нибудь опасность грозит ее любимому герою, она выходит из себя – ерзает, приговаривает: «ой-ой», плачет или просто отказывается слушать.

– Плохой конец, плохой конец, не хочу! – вопила она, услышав, что дуровскую свинью Чушку-Финтифлюшку собирается разорвать медведь. А к страданиям несчастной Аленки осталась равнодушна.

3 августа 47.

– Трогательная книга, – говорю я, дочитав «Далекие годы»[47]47
  Автобиографическая повесть К. Паустовского.


[Закрыть].

– А кто ее трогает? – спрашивает Саша.

Мы с Галей смеемся.

– Ну, а ты как понимаешь это слово? – спрашиваю я Галю.

– Трогательная – это значит грустная. И это значит, что она трогает все внутри, – и Галя показала рукой на сердце.

* * *

Галя хорошо катается на велосипеде – настоящем, большом, двухколесном.

20 августа 47.

Галя, лукаво-торжествующим голосом: – Мама, я хочу предложить тебе один вопрос. Хочу предложить тебе выгодную сделку. Что бы ты выбрала: 16 корзин с самыми вкусными вещами или нас, своих двоих детей?

У них с Таней бесконечные разговоры на эту тему: что бы ты выбрала – красивое платье, 10 пирожных или 5 книг? Что бы ты выбрала: велосипед, библиотеку с самыми лучшими книгами или все игрушки, какие только есть на свете?

Галя во всех вариантах неукоснительно выбирает книги и не может устоять только перед велосипедом.

* * *

Сейчас идет дождик. На террасе собрались дети – играют.

Сначала тянут жребий – кто мама? Бумажку со словом «мама» вытягивает Таня. Потом начинается спор – кто дети?

– Дети – я, Саша, Сева, Марина и вот эта кукла, – говорит Галя.

– Пять детей? – в ужасе восклицает Таня.

– Ну, что ж, – мать-героиня, – спокойно отвечает Галя.

– Ну, давайте начинать домашнюю жизнь! – кричит она.

И начинается: болен ребенок, по телефону вызывают врача, врач спрашивает адрес и не забывает осведомиться, есть ли лифт, а потом сердится на то, что лифт не работает. Ходят на рынок, готовят обед, едут на автомобиле, с автомобилем – авария, задавили двоих детей, на сцену является милиционер – и все в таком же роде – безумно и однообразно.

Саша, конечно же, играет роль больного ребенка. На вопросы врача отвечает пространно и с видимым удовольствием. Ей ставят банки из белых шашек, и она очень волнуется, вскрикивает и в какой-то миг готова заплакать по-настоящему.

Девочка Марина зимой долго лежала в больнице. Поэтому она свободно оперирует словами «главврач», «пенициллин», «укол в вену» и т. д.

* * *

Галя читает Диккенса. Соединенными усилиями Галя и мама Соня превратили англосакса Давида Копперфильда в обыкновенного еврея: мама Соня говорит «Гопперфильд», а Галя зовет его «Давыд».

Иногда, по вечерам, когда Саша уже спит, я читаю Гале вслух. На днях мне попалась глава, где рассказывается о смерти матери Давида. Я не могла удержаться от слез, и конец главы мы должны были прочитать про себя. Прочли, помолчали. Потом Галя сказала:

– Мы с тобой умрем вместе, в один день.

* * *

Саша: – Мама, маленьких детей всегда любят больше, чем больших. Но ты нас с Галей любишь одинаково потому, что у нее нет папы?

13 сентября 47.

Саша чутко прислушивается ко всем моим разговорам с Галей. Если услышит, что я Галю ругаю, тотчас же спрашивает (чаще шепотом): – Ну, а теперь ты тоже любишь нас одинаково?

14 сентября 47.

Вчера был мутный и тяжелый день. Шура работал. А Галя и Саша мешали ему – шумели, смеялись, дразнили друг друга. Они так же вели себя и позавчера, когда я была в Звенигороде. Вчера я поговорила с Галей серьезно, без раздражения. И через полчаса они снова верещали и смеялись, как ни в чем не бывало.

Мне кажется, я в 10 лет была поумнее и не шумела, если меня об этом просили. А может, на расстоянии двадцати лет все кажется иначе? Но отвечала она с какой-то наглостью и, по-моему, хорошо понимала, что возражения ее нелепы.

– А зачем, – говорила она, – Шура поступал на писательскую работу, если он не умеет писать при шуме? А почему ты, когда работаешь, не обращаешь внимания на то, что мы шумим? Что же нам – сидеть и не двигаться? – И все в таком же тоне. Отвечать разумно было трудно. Очень хотелось отшлепать.

Чтоб прекратить дебаты и дать все же Шуре закончить работу, уволокла обеих на Патриаршие пруды. Проходя мимо пленного немца, Саша приостановилась, внимательно посмотрела и спросила в упор: – Мама, кто хуже – вор или немец? – На что Галя ответила исчерпывающе: – Конечно, немец. Немца повсюду узнать можно, даже если он оденется, как джентельмен. И потом у вора только одна специальность – воровать, а у немца три специальности: воровать, разрушать, убивать.

[Сегодняшнего читателя, наверно, покоробит «неполиткорректность» этого детского высказывания, причем не сопровождаемого комментарием взрослых. Из других записей мы видим, что Ф.А. обычно объясняла девочкам, что не надо считать всех немцев фашистами, что нет плохих наций, а есть плохие люди, и т. д.; но не всегда она свои комментарии фиксировала в дневнике. И все-таки не забудем, когда этот эпизод происходит. Во время войны – и в первое время после – образ врага всегда определяется названием страны, нации – немцы, французы, японцы… Да и вряд ли Ф.А. могла в ту минуту что-то Гале сказать: что может мать объяснить десятилетней девочке, у которой именно на этой войне убили отца, и ей трудно жалеть этого пленного – а может, он и убил? Для этого должно было пройти время. – А.Р.]

19 сентября 47.

Я удивляюсь ответу на задачу, говорю:

– Что-то очень нелепо.