Читать книгу "Веселая наука"

«И снова становимся светлыми». – Мы, щедрые и богатые духом, стоим открыто, подобно колодцам на улице, и никому не желаем мешать черпать из нас: да мы и не умеем запретить даже в том случае, когда это можно сделать; мы никак не можем помешать тому, чтобы нас мутили, омрачали, – чтобы время, в которое мы живем, бросало туда все, что есть у него самого тленного, чтобы грязные птички кидали туда всякую дрянь, мальчишки швыряли всякий хлам, а изнемогшие путники во время отдыха на краю у нас допускали в нас падать своим мелким и крупным горестям. Но мы будем поступать так, как мы всегда поступали: мы поглощаем в своих пучинах все, что в нас бросают, – ибо мы не забываем о своей глубине, – и снова становимся светлыми…

Вставка глупца. – Однако не мизантроп писал эту книгу: человеконенавистничество стоит в настоящее время слишком дорого. Чтобы ненавидеть так, как ненавидели человека в старину, целиком, без всяких уступок, от всего сердца, из любви к ненависти — для этого придется отказаться от презрения, – а какими тонкими радостями, каким большим терпением, какими великими милостями мы обязаны прямо нашему презрению! Мы предназначены к этому самим божеством; тонкое презрение является у нас, современнейших людей из всех современников, излюбленным чувством, нашей привилегией, нашим искусством, быть может, нашей добродетелью!.. Ненависть, напротив, всех ставит на одну доску, приводит к очной ставке, в ненависти, наконец, чувствуется что-то почетное; в ненависти заключается страх, добрая доля страха. Мы же, бесстрашные, мы наиболее одухотворенные люди нашего века, достаточно хорошо знаем свои выгоды, чтобы в качестве наиболее разумных людей из уважения к своему времени жить без страха. Едва ли нас за это обезглавят, запрут в тюрьму, отправят в ссылку; даже книг наших не запретят и не сожгут. Наш век любит одухотворенных людей, он любит нас, он в нас нуждается даже в том случае, если бы мы ему дали понять, что мы артисты в деле презрительного отношения к людям, что всякая встреча с людьми вызывает в нас легкую дрожь; что мы всей своей кротостью, терпением, человеколюбием, вежливостью не можем приучить свой нос отворачиваться с предубеждением всякий раз, как он слышит близость человека; что мы тем больше любим природу, чем меньше в ней человеческого; что мы любим искусство, когда оно представляет собою бегство артиста от человека или насмешку художника над человеком, или насмешку художника над самим собой.

Пушник говорит. – Для того, чтобы рассмотреть нашу европейскую мораль издали, для того, чтобы сравнить ее с другими прежними или будущими системами морали, необходимо поступить так, как делает путник, когда он хочет узнать, насколько высоки башни какого-нибудь города: для этого он покидает город. «Мысли о моральных предрассудках», раз они не должны быть предрассудками о предрассудках, предполагают позицию вне морали, где-нибудь по ту сторону добра и зла, куда приходится подниматься, лезть, лететь – и в данном случае необходимо уйти по ту сторону нашего добра и зла, добиться свободы от всей Европы, понимая это последнее слово как сумму таких суждений о ценностях, которые властно вошли в нашу кровь и плоть. Тот факт, что люди хотят уйти вон отсюда, является, пожалуй, небольшим безумием, странным, неразумным требованием: «ты должен», – ибо мы, познающие, также имеем свою идиосинкразию «несвободной воли»: вопрос заключается в том, можно а и в действительности уйти отсюда. Возможность эта зависит от многих условий, а прежде всего от того, насколько мы сами легки или тяжелы, следовательно, все сводится к вопросу о нашем «удельном весе». Необходимо быть очень легким, чтобы загнать свое стремление к познанию в такую даль и в то же время поднять его выше уровня своего времени, чтобы сделать свой глаз способным обозревать тысячелетия и чтобы к тому же в глазах этих светилось чистое небо! Следует освободиться от многого из того, что давит, щемит, принижает, отягчает современных нам европейцев. Такой житель по ту сторону добра и зла, который хочет узреть высшие мерки ценности своего времени, должен прежде всего «превозмочь» в самом себе это время, – это будет проба его сил, – и, следовательно, победить не только свое время, но также и то отвращение и противоречие, которые он испытывал по отношению к этому времени до сих пор, те страдания, которые оно ему доставляло, свою неприспособленность к этому времени, свой романтизм.

К вопросу о том, насколько писатель желает быть понятым. – Каждый писатель стремится не только к тому, чтобы его поняли, но также и к тому, чтобы остаться непонятым. Еще нельзя поставить книге в упрек то обстоятельство, что ее кто-нибудь не понял: быть может, писатель того и хотел, чтобы его не «всякий» понимал. Раз писатель обладает более благородным духом и вкусом, он выбирает себе слушателей, когда он хочет чем-нибудь поделиться, а от «других» отделяется загородкой. Все более тонкие законы стиля как раз и берут здесь свое начало: они держат вас на известном расстоянии, они запрещают вам «вход», понимание, как говорят, – и в то же время открывают уши тем, кто для автора является натурой родственной. Что же касается меня, то, говоря между нами, я не хотел бы, мои друзья, помешать вашему пониманию ни своим невежеством, ни игривостью своего темперамента: игривостью, потому что она заставляет меня быстро схватывать вещь для того, чтобы ее можно было вообще схватить. Ибо с глубокими проблемами я поступаю совершенно также, как с холодными ваннами: быстро нырнешь туда и сейчас же вон. То обстоятельство, что люди не идут в глубину, не опускаются вниз достаточно глубоко, объясняется суеверной водобоязнью, которую питают враги холодной воды; но они говорят об этом без всякого опыта со своей стороны. О! Сильный холод действует быстро! – А вместе с тем мы спросим, действительно ли остается вещь непонятой, неузнанной только благодаря тому, что вы мимоходом ощупали, осмотрели ее? Разве необходимо прямо на ней усесться? насиживать ее, как курица яйца?

Dru noctuque incuvanto, как говорил о себе Ньютон? По крайней мере, существуют и такие пугливые и щекотливые истины, которые захватить можно только внезапным натиском, – которые или надо застать врасплох, или оставить в покое… Наконец, краткость моя имеет еще и другое значение в области тех вопросов, которыми я занимаюсь, мне приходится выражаться в кратких формулах для того, чтобы люди могли их выслушать еще в более сжатой форме. Если вы относитесь отрицательно к нравственности, то вы должны предупреждать, что вы развращаете людей невинных, я имею в виду ослов и старых дев обоего пола, которые ничего не имеют от жизни, кроме своей невинности; более того, мои произведения должны воодушевлять, возвышать, возбуждать к добродетели. Я не знал ничего восхитительнее на земле воодушевленного старого осла или старой девы, которые возбуждены сладкими чувствами добродетели: и «я это видел», так говорил Заратустра. Так много можно сказать в пользу краткости моей речи; хуже дело обстоит с моим невежеством, которого я не скрываю и от самого себя. Бывают часы, когда я стыжусь его, но бывают часы, когда мне стыдно этого своего стыда. Быть может, мы, все философы, в настоящее время занимаем плохую позицию относительно познания: наука растет, ученейшие из нас близки к тому выводу, что они знают слишком мало. Но еще хуже было бы, если дело обстояло бы иначе, – если бы мы знали слишком много; задача наша прежде всего состоит в том, чтобы не смешивать одного из нас с другим. Мы не ученые люди, а нечто иное: хотя неизбежно, чтобы мы, между прочим, были и учеными. У нас другие потребности, другой рост, другое пищеварение: нам нужно и больше, и меньше. У нас нет формулы, которая показывала бы, насколько наш дух нуждается в своей пище; но он вызывает свой вкус к независимости, к быстрым переходам, пожалуй, к приключениям, для которых доросли только самые проворные люди; таким образом он предпочитает жить свободным и пользоваться плохой пищей, чем наедаться досыта и оставаться несвободным. Не жира, а гибкости и силы – вот чего требует хороший танцор от своей пищи; и я не знаю, чем пожелал бы еще быть дух философа, если бы он не захотел быть хорошим танцором. Танец именно является его идеалом, его искусством, наконец, его единственным благочестием, его «богослужением»…

Великое здоровье. – Мы, люди новые, безымянные, плохо понятые, недоноски еще недоказанного будущего, – мы для новых целей нуждаемся и в новых средствах, а именно, в новом здоровье, более сильном, разумном, крепком, радостном, чем все те виды здоровья, которые существовали до настоящего времени. Если чья-нибудь душа жаждет пережить в полном объеме все те ценности и желания, которые до сих пор были у людей, и объехать все берега этого идеального «средиземного моря», кто хочет почерпнуть знания из приключений своего собственного опыта, как этого желают люди, завоевывающие и открывающие идеалы, а также художники и артисты, святые, законодатели, мудрецы, ученые, благочестивые, предсказатели, – тот прежде всего нуждается в великом здоровье, таком здоровье, которым не только обладают, но которое постоянно приобретают и должны приобретать вновь, ибо его постоянно все снова и снова подвергают и должны подвергать опасности… И теперь после того, как мы, аргонавты идеала, были в дороге, быть может, смелее, чем этого требовало благоразумие, и все-таки несмотря на довольно частые кораблекрушения и вред, который мы сами себе причиняем, обладали, как сказано, большим здоровьем, чем можно было допустить, опасным здоровьем, здоровьем, которое все снова и снова возвращалось к нам, – теперь нам хочется думать, что мы как бы в награду за все перенесенное имеем перед собой еще неоткрытую землю, границ которой еще никто не осмотрел, которая лежит за пределами всех стран и уголков идеала, известных нам до настоящего момента, мир столь богатый явлениями прекрасными, чуждыми нам, удивительными, страшными и божественными, что наше любопытство и жажда обладания выходит из своих рамок, – ах! что мы ничем теперь не можем насытиться! Как могли бы мы теперь после того, как мы видели все, как испытали такое алчное влечение к совести и знанию, – как мы могли бы удовольствоваться современными нам людьми? Довольно плохо: и мы неизбежно будем смотреть на важнейшие их цели и надежды без достаточного внимания, или даже совсем не будем присматриваться к ним. Перед нами другой идеал, удивительный, искушающий, полный всяких опасностей идеал, к которому мы никого не можем склонить, так как никому не представляем так легко на него прав: идеал духа, который наивно, иначе говоря, непроизвольно, под напором избытка сил, играет всем, что было до сих пор святого, доброго, неприкосновенного и божественного; для которого все, к чему народ справедливо прилагает высшую оценку, имеет значение опасности, упадка, унижения или, в крайнем случае, отдыха, ослепления, иногда самозабвения, идеал человечески сверхчеловеческого благополучия и благожелания, который довольно часто будет оказываться бесчеловечным, когда, напр., рядом со всей той энергией, которую до сих пор проявляли люди на земле со всей торжественностью в жестах, словах, звуках, взглядах, морали и задачах, он будет стоять, как воплощенная и непроизвольная пародия на них, и вместе с которым впервые появится, быть может, великая энергия, впервые будет поставлен собственный вопросительный знак, изменится судьба души, стрелка-указатель пойдет назад, начнется трагедия…

Эпилог. – Но пока я в заключение медленно, медленно разрисовываю этот мрачный вопросительный знак и хочу своим читателям напомнить о добродетелях настоящего читателя – о сколь забытые и неизвестные это добродетели! – вокруг меня раздается злой и веселый смех нечистых духов: это нападают на меня духи моей книги, они тянут меня за уши и призывают к порядку. «Мы не можем больше выносить этого, – взывают они ко мне, – прочь, прочь с этой мрачной музыкой, похожей на воронье карканье. Разве вокруг нас не светлое утро? Разве не зеленая, мягкая почва и дерн, настоящее царство танцев? Разве когда-нибудь было лучшее время для веселья? Кто споет нам песню, утреннюю песню, такую яркую, такую легкую, такую летучую, чтобы она не разогнала даже кузнечиков, – чтобы она скорее увлекла кузнечиков в общий хор, в общий танец? А еще лучше дай нам простую деревенскую волынку, чем ту таинственную лютню, тот жабий крик, могильный голос, свист сурка, которыми ты потчевал нас в своей пустыне до сих пор, отшельник и музыкант будущего. Нет! Не надо таких звуков! Предоставьте нам запевать свои более приятные и дружеские песни!» – Довольны ли вы этим, мои нетерпеливые друзья? Кто не согласился бы охотно на вашу просьбу? Моя волынка ждет, мое горло тоже – оно может немного охрипнуть, ну что ж! Затем ведь мы и живем в горах. Но ведь то, что приходится вам слушать, отличается, по крайней мере, новизной; и если она вам не нравится, если вы неправильно понимаете певца, что за беда! Это еще раз «проклятие певца». Тем отчетливее вы можете услышать свою музыку, свои мотивы, тем лучше вы можете танцевать под свою дудку. Этого ли вы хотите?

Приложение

Свободные песни Птицы-Принца

(Перевод П. Фр.)

К ГЕТЕ

 
Твое имя – бессмертие,
Твой мир – недосягаемое…
Мировое колесо
Ставит цель за целью.
Бедствием называет его – злоба,
Игрою – глупость…
Мировая игра в своей гордыне
Смешивает в одно и бытие и иллюзию,
А вечно глупое и нас
Бросает туда же.
 

ПРИЗВАНИЕ ПОЭТА

 
Раз в юности сидел я, утомленный,
Под тенью густою дерев…
Вдруг слышу звук: тик-так, тик-так!
Волнует он, манит и раздражает,
И в ярость приводит…
Но вскоре я пришел в себя
И, подобно поэту, излился сам
В таких же звуках…
И строфы одна за другою бегут
И в бешеной скачке несутся…
И сам я не знаю – откуда? и как?
И долго над ними смеялся…
Ты поэт?! Ты поэт?!
Что сталось с твоей головой?
– «Да точно, сударь, вы поэт»,
Стучит в ответ мне дятел.
Кого я жду здесь в кустах?
Кого подстерегаю, как хищник?
Не чудные ли образы нисходят ко мне?!..
Не словами ли в строфы сплетаются?!..
А в кустах гармония рифмы звучит!..
Все, что витает, кружит, и несется,
Поэт уловляет стихом…
– «Да, точно, сударь, вы поэт»,
Стучит в ответ мне дятел.
Рифмы, словно как стрелы,
Стремятся, дрожат и трепещут…
Так трепещет стрела, пронзив
Благородное сердце…
Бедняга, ты погибаешь в нем
Или неистовствуешь, как безумная!..
– «Да, точно, сударь, вы поэт»,
Стучит в ответ мне дятел.
Причудливые выражения, полные огня,
Опьяняющие слова вихрем несутся
И цель за целью сливаются в мирный тик-так!
И бывают безумцы, кого в упоенье звуки
приводят?!
Не глупцы ли поэты?!..
– «Да, точно, сударь вы поэт»,
Стучит в ответ мне дятел.
О птичка, не издеваешься ли надо мной?!..
Не шутишь ли ты?..
Гнев душит меня и мое сердце содрогается!
О бойся, бойся моей злобы!..
Когда гнев овладевает поэтом, —
Он сплетает тогда свои рифмы
И быстро, и стройно, и звучно!..
– «Да, точно, сударь, вы поэт»,
Стучит в ответ мне дятел.
 

НА ЮГЕ

 
На изогнутом суке сидел я
И качался, как в качелях отдыхая, —
Неведомая птичка пригласила меня в гости, —
Это было ее гнездышко, и покой в нем нашел я…
Но где же я, где?.. Ах! далеко, далеко!..
У ног моих море в сонном покое,
Вдали мелькает пурпурный парус.
Скалы, пальмы, башня и гавань…
Блеянье овец – идиллия вокруг, —
И невинность юга охватила меня!..
Ходить шаг за шагом – в этом нет жизни,
Передвигать ноги – тяжело и скучно —
Слишком по-немецки… И я приказал ветру
поднять меня,
И научился летать так, как птицы, —
Через море на юг полетел я…
Рассуждение – прескучное занятие,
Оно слишком скоро приводит нас к цели!
Летая же, научился я тому, к чему меня влекло, —
Я почувствовал мужество, охоту и вкус
К новой жизни и новой игре.
Думать в одиночку – зову я мудростью…
Но петь одному было бы глупо…
Прослушайте же песню в честь вашу,
Гадкие птички! Садитесь в кружок, и внимайте!..
Все вы, созданные для любви и наслажденья,
Все вы – изменчивы, лукавы и слишком молоды…
На севере, сознаться должен,
Люблю я – женщину, для страсти она устарела… —
«Истина» – ей имя!
 

БЛАГОЧЕСТИВАЯ БЕППА

 
Давно моя красотка
Благочестивой хочет быть.
Бог сам ведь любит женщин,
Тем более красивых…
И он простит монаху,
Ему простит охотно,
Как и другому тоже
За то, что любят оба
Сидеть со мной подолгу…
Мой не похож на старца,
Он молод и цветущ…
Ревнив, как серый котик —
И нужду знает он.
Старик мне не по сердцу, —
А он старух не любит:
Как мудро и чудесно
Все это Бог устроил!..
О! Церковь жить умеет —
Пытает сердце, совесть
И милует она…
Она простит, конечно,
И кто мне не простит?!..
Молитву шепчут губки,
Поклон – и прочь из церкви —
И новеньким грешком
Мой старенький покрыт.
Хвала земному Богу, —
Красоток любит он,
И им легко прощает
Сердечные грешки…
Давно моя красотка
Благочестивой хочет быть:
Так старая хрому ля
Не прочь и черта
Сосватать за себя!..
 

ТАИНСТВЕННЫЙ ЧЕЛНОК

 
Ночь темна. Вокруг все спит.
Ветер лишь один, вздыхая,
По дороге пролетает…
Но покой не дал мне сна,
Ни забвенья, ни отравы,
Ни того, что усыпляет
Глубоко и навсегда —
«Совести покоя» не дал.
Век моих не смежил сон,
И на берег я помчался…
Кротко свет луны играет…
На песке у сонных волн
Вижу – человек и лодка,
Оба спят – пастух и паства,
Сонно бьет о берег челн.
Пробежал за часом час…
Час ли, день иль год – не знаю.
Разум мой и мысль и чувство
Слились в вечное ничто…
Бездна без границ разверзлась…
………………………………
все прошло!..
День настал: под глубью вод
Челн один волна колышет…
Что случилось?., возглас слышен.
Было что? голосят сотни.
Злодеянье?! Нет, ничто!..
Спали мы так тихо, сладко,
Сладко тихо спали мы!..
 

ОБЪЯСНЕНИЕ В ЛЮБВИ

(во время которого поэт упал в яму)

 
О, чудо! Он еще летит?!
Он ввысь несется крыльями сверкая!..
Какая сила движет им?
Где цель его, мечта, граница?..
Как вечность, как звезда, как дух —
Теперь парит он на высотах,
Далеких жизни… И зависть
Родит в нем только сожаленье: —
Уносит ввысь он даже тех,
Кто взором обнимал его полет…
О, альбатрос!..
К высотам рвусь я жаждой вечной,
И чувствую – я твой!.. И слезы
Туманят мой взор… – да, я тебя люблю!
 

ПЕСНЯ ПАСТУХА

 
У меня живот болел,
И клопы меня кусали,
И печалил свист и шум,
А они внизу плясали…
В этот самый час она
Прибежать ко мне хотела
Потихонечку – тайком…
Грудь моя вся изболела!..
Как могла она солгать?..
Как собака, жду ее я,
Обещала ведь сама!..
Жду ее от боли воя.
Не гоняется ль она
Точь-точь так, как мои козы,
То за тем, то за другим?!
А откуда у ней розы?!
Не уйдешь ты от меня!..
Допрошу мою голубку, —
Где у ней другой козел
И откуда шелк на юбку…
Ожиданья долгий час
Полон скорби, боли, яда…
Так в жару в глухую ночь
Мухомор глядит из сада.
Лук, чеснок теперь – прощай!..
На еду прошла охота, —
Словно вместе семь чертей,
Жжет любовь меня до пота…
Месяц в море потонул,
День настал игрив и светел,
Не видать на небе звезд…
Ах!.. Зачем его я встретил!!
 

* * *

 
Бессознательные души.
Эти бессознательные души
Меня в ярость приводят…
Их долг – одно страдание,
Их похвала – самораздражение и стыд.
Я не хожу по дорожкам,
Протоптанным ими, —
И за это они посылают мне взоры,
Полные язвительной, но безнадежной зависти.
С каким удовольствием они прокляли бы меня
И сбили бы с меня спесь!!.
Но их беспомощные старания
Навсегда останутся напрасными!..
 

ГЛУПЕЦ В ОТЧАЯНИИ

 
Ах!.. То, что писал я на столе и стене
От глупого сердца и глупой рукой,
То должно было украсить и стену и стол!..
А вы говорите, что руки глупца мажут лишь, —
И что стол и стену нужно чистить
До тех пор, пока ни черточки на них не останется!..
Позвольте!.. Я рукой владею, —
Мне известно употребление губки и метелки,
Как критику и водолею…
Но окончив свою работу,
Я охотно наблюдаю за тем, как вы,
Сверхмудрецы, пачкаете стену и стол
своей мудростью!..
 

RIMUS REMEDIUM

(Или: как больной поэт сам себя утешает)

 
Из уст твоих, слюноточивая ведьма времени,
Медленно, капля по капле, сочится час за часом.
Напрасно все во мне взывает:
«Проклятие, проклятие омуту
Бесконечности!»
Мир – смесь всего:
Разъяренный бык не слышит воззваний наших,
Скорбь и тоска летящим острием чертят во мне
Такие слова:
«Мир без души,
И было бы глупо сердиться на него!..
О дай мне сонного зелья!.. Дай яду!..
Ты слишком долго терзаешь мой мозг!
Что спрашиваешь ты? Что? «Какою ценою?»
– Ха! Проклятие девке и ее позору!..
Нет! Ступай назад!
На дворе холодно, и дождь идет, —
Тебя следовало бы встретить нежнее!.. —
Бери! Вот золото: как блестит монета! —
Тебя назвать «счастьем»?..
Тебя, болезнь, благословением?!. —
Вдруг дверь открывается с шумом!..
Капли дождя достигают до моей постели!..
Ветер тушит свечу, – невзгоды все разом!.. —
И если б у кого-нибудь в такую минуту
Тысячи рифм не звучали б, —
Пари держу, держу пари, —
Тот умер бы давно!..
 

«МОЕ СЧАСТЬЕ»

 
Голубей из Сан-Марко опять я вижу:
Тихое утро. На площади тихо.
Из прохладной тени в небесную синеву
Летят мои строфы, словно голубок стаи, —
А я маню их обратно.
Еще одну только строфу
Осталось сложить мне
– мое счастье! Мое счастье!..
Ты синий небесный свод, ты дышишь покоем,
И возносишься над пестрым разнообразным
миром,
А я – что делаю я? – люблю, боюсь, завидую!..
О, как охотно вдохнул бы я в себя твою душу!..
Отдал ли бы ее обратно?
Нет ответа от тебя!
– мое счастье! Мое счастье!..
И ты, суровая башня, ты возвышаешься
Здесь надо всем, ты стремительна, как лев,
И победоносна без всякого усилия…
Глубокий звук твоего колокола
Несется над площадью и летит
Выше и выше…
Остался ли бы я, подобно тебе,
В силу какой-то приятной неволи…
– мое счастье! Мое счастье!..
Прочь, прочь, музыка…
Пусть сначала спустятся тени, —
И наступит теплая, темная ночь!..
Звуки не любят света…
Золотые лучи сверкают еще
Неполным блеском, и вечер не скоро наступит…
Еще много дня впереди для поэзии и уединения —
– мое счастье! Мое счастье!..
 

К НОВОМУ МОРЮ

 
Своей вверяясь воле,
Туда я рвусь, туда!..
Шумит волною море,
Лазурь его синеет,
Корабль несется вдаль…
Все в новом блеске вижу… —
Туда я рвусь, туда!..
Покоем жарким дышит
И время и пространство,
И око лишь твое,
Как пасть чудовища,
Зияет надо мной,
О, бесконечность!..
 

SILS MARIA

 
Здесь сидел я в ожиданьи
По ту сторону добра и зла,
Но чего я ждал – не знаю…
То свет, то тьма
В упоенье меня приводили…
Медленно, бесцельно тянулось время…
Вдруг! Пробил час и два —
И мимо прошел Заратустра…
 

К МИСТРАЛЮ

(Плясовая песня)

 
О, мистраль, гонитель тучек,
Ты несешься, ты клубишься…
Небо чистишь, горе гонишь —
Как тебя люблю я!.. Ты и я – одна природа,
Общий жребий ждет нас!..
Здесь меж скал по скользким камням
Я бегу к тебе навстречу
И пляшу, – а ты мне вторишь
Своим свистом, своим ревом…
Как свободный брат свободы,
Ты несешься на просторе
Без весла, руля и лодки
Над пучиной моря дикой!..
Лишь проснусь, – призыв твой слышу:
Воешь в море и бушуешь
У скалы по желтым камням…
Здравствуй!.. Ты в ответ сверкаешь…
Жемчугами и брильянтом
И, победу торжествуя,
С гор стрелой несешься буйно…
На воздушной глади неба
Видел – кони мчались вихрем…
Колесницу твою видел,
Видел бич в руке взвивался,
Молнией сверкал он грозной,
По хребтам коней гуляя…
И, стремглав из колесницы
Ты спрыгнул и вниз помчался…
Видел я, как ты победно
Глубину пронзал стрелою…
Так огневый луч восхода
Своим светом проникает
И сияет розой алой
С края в край на небосклоне.
Скачешь, пляшешь, попираешь
Гребни волн и волн коварства…
Измышляешь «танец новый»,
Мы несемся в вихре пляски…
Слава тем, кто созидает, —
Их поэзия – свобода,
Их наука «радость жизни»…
Из цветов оба сплетаем
Мы венок для вечной славы
И крутимся в «пляске новой»…
Пляшем, словно трубадуры,
Меж пороком и святыней,
Между Богом и землею!..
Кто не пляшет вместе с вихрем,
Кто связал себя бинтами,
Словно старец изувечный,
И шагает, как калека,
Кто похож на лицемера
С добродетелью гусиной —
Прочь от нашего блаженства,
Прочь из рая, идол долга!..
Мы бросаем пылью улиц
Прямо в нос больным и слабым,
Вымирающих пугаем…
Очищаем все прибрежье
От дыханья чахлой груди
И от душ бессильных, дряблых!..
Мрак небес мы разгоняем,
Мира тьму и туч громады…
Светим мы в небесном царстве
И несемся в пляске дикой —
С нами дух свободных духов!..
Ураганом наше счастье
И бушует и резвится!..
И взвивайся выше, выше,
И возьми венок с собою,
И летя на крыльях вихря,
Брось его в высоты неба,
И, в залог такого счастья,
Ты звезду укрась венком!..