Текст книги "Тюремные истории, смешные и грустные"

Костик Зубов

Тринадцать рыжих тощих коров сбежали с лесной фермы исправительного учреждения. С рассветом ушли далеко за пожухлые от первых заморозков поля пощипать последнюю зеленую травку. Где-то уже очень отдаленно за колючей порослью молодых елей ехидно-звонко звучал самодельный колокольчик телячьего авангарда. А вслед за ними в погоню в непроходимой лесной чаще усердно брел, пыша злобой и отчаянием поселенец-пастух. То и дело спотыкаясь, падая то на худые коленки, то заваливаясь на спину, поселенец Костя Зубов упорно шагал и безбожно матерился.

Наконец за непролазной чащей появился бор. Бор стоял во всем своем осеннем великолепии. Стройные сосны, высоченные пихты гулко шумели в такт ветру, раскачиваясь и кряхтя. Чистейший прозрачный воздух пьянил.

И в окружении всей этой красоты природной и лесного великолепия Костя был абсолютно лишен утонченных эстетических чувств. Между ним и сбежавшими буренками протекал глубокий ручей, который нельзя было перепрыгнуть, а перейти возможно только вброд, и как думалось ему, не менее, чем по шею в ледяной воде.

Пастух стал раздеваться на берегу. Снял куртку, сапоги, штаны, кофту… Зажмурясь, снял майку. Подумал немножко… Снял трусы. Худенькое белое тело, наполовину с загоревшим на сибирском солнце туловищем вмиг покрылось от холода крупными пупырышками. Повизгивая и охая, бедолага потихоньку полез в воду, держа над головой узелок с вещами. На самой середине злосчастного ручья, споткнувшись ногой о притаившуюся на самом дне склизкую корягу, рухнул с головой в темно-серебристую гладь…

На удивление Косте стало тепло. А бодрящая свежесть стылой воды пробудила в нем азарт, даже какое-то чувство неисчерпаемого счастливого фарта. Подумалось, что все будет хорошо. Надо только догнать этих проклятых коров.

Одна из коровенок стояла на опушке хвойного леса и внимательно следила за купанием преследователя. И даже показалось, что насмешливо несколько раз усмехнулась своей мордочкой с заиндевевшими усами в его сторону.

– За что же мне такое наказание!? – кричал Костя вдогонку убегающему вглубь леса хвостатому стаду, – фашистки! Зарежу! Говяжьи ваши морды!

Из-за октябрьских туч только что выглянуло запоздалое осеннее солнышко. Тотчас на листьях засверкали, засеребрились изумрудами капельки ночного дождя, больше похожего на мокрый снег, оттеняя добрую половину черной полосы хмурого неба. В прозрачном воздухе почувствовалось легкое дуновение ветерка, что обычно навевает грусть и тоску по чему-то, неизъяснимо, утерянному или не найденному счастливому…

В это же самое время в городе майор Лисовец – исполняющий обязанности начальника тюрьмы смотрел в окно. На его огромном, занимающим почти весь кабинет рабочем столе, стояла исполинская литровая кружка с горячим крепким кофе, густо распространяя терпкий дух, перебивая запах табака и осенней сырости. Было воскресенье, и в учреждении царила тишина и навязчивый покой. В такую пору, наверное, всем живым существам так и хочется свернуться «калачиком» под теплым одеялом и дремать у деревенской печки. Майор тоскливо смотрел на висевший на почетном над столом месте заветный календарь. До долгожданной выстраданной пенсии оставалось еще три долгих, долгих, очень долгих месяца. До выхода руководителя из отпуска, и, соответственно, конца его тягостному – «исполняющий обязанности начальника» – один день. Майор немного повеселел, позвонил в дежурку, вызвал к себе в кабинет с хозяйственного двора бригадира.

Бригадир из состава спецконтингента осужденный Мясоедов, косолапо преодолев бесчисленные казенные решетчатые крепкие запоры, остановился в нерешительности и с тревожными мыслями у двери с красиво вырезанной из красного дерева надписью: «Заместитель по оперативной работе майор Лисовец Андрей Васильевич».

«Чего такую рань?» – гадал Мясоедов, переворачивая в мозгу целые пласты житейского тюремного опыта.

Зама бригадир явно недолюбливал, но побаивался. Подчиняясь напрямую только начальнику («хозяину»), неукоснительно выполнял все его любые поручения, при этом, не стесняясь, доносил об обстановке, кто и что сказал или подумал, а тем более – уж сделал, то есть откровенно стучал, причем на всех – без исключения.

Снял кепку, постучался, нерешительно вошел.

– Здравия желаю, гражданин майор! – с порога буркнул осужденный. В кабинете опера было ужасно холодно, а в открытое окно, как показалось Мясоедову, врывался полновесный вместе с пожухлыми листьями вихрь. Его передернуло, бросив в зябкую дрожь, и он скоренько теплее запахнул черную зековскую куртку.

– И Вам не кашлять! Господин Мясоедов! – ехидно заметил Андрей Васильевич. Но как всегда допускал сам хозяин, присесть бугра не пригласил. И взглядом своим с прищуром мигом сбил с него спесь. Той же монетой отплачивая за необожание должности главного опера.

– Поедешь сегодня на подсобное, со мной. Свежим воздухом немножко подышишь. Метелок заготовишь заодно. Задание серьезное. Понимаешь – в чем фикус-пикус?! Из своей банды возьмешь Сапогова и Никитина. Трактор пусть отремонтируют. Дров и сена заодно подвезут. А сам подумал, отхлебывая свой кофе: «Меньше будешь свой нос совать, куда не следует».

Бугор молчал. Думал. Кряхтел. Исподтишка посматривал на опера. «Ну, ну… Андрей Васильевич… Избавиться хочешь от меня. А сам свой «фикус-пикус» – брус на тещин дом втихушку на пилораме распилишь…». В повисшей тишине Василич, в свою очередь, изучал бугра, и в хитром его прищуре читалось: «тебе-то чего …ну и распилю… пилорама казенная, не твоя же с начальником собственность, эка беда…?!» «Да нет, не жалко, пили, я хоть в лесу отдохну, смена обстановки – кстати, а если что, то меня же не было здесь, я не виноват…». «Вот и славно!» – закончил молчаливую дуэль Андрей Васильевич. А вслух сказал: «Поедем сразу же после завтрака. Собирайтесь».

– А кто из сотрудников поедет с нами? – уже на выходе из кабинета спросил Мясоедов, собственно, не для получения важной информации, а, так сказать, для попытки поддержания своего резко падающего приблатненного статуса.

– Найдем! Все, свободен. Иди, собирайся. – с хитрым, леденящим душу, прищуром парировал вопрос майор Лисовец.

Легко сказать найти. Выходной. Утро. Все попрятались: кто на дачу укатил еще с пятницы, кто на охоту или рыбалку рванул, а кто ни за что на свете не откроет на стук входную дверь и не возьмет в руки пронзительно-подло звонящий телефон. А все послушные, дисциплинированные – уже и так при деле – на службе.

Первого претендента на необходимую вакансию в ответственную командировку нашли изумительно быстро, буквально за каких-то полчаса. Сотрудник Слава Чмарышев – здоровенный детина со слюнявым, неестественно большим противным ртом и несоразмерным развитым туловищем, пришел сам чуть ли не с криком первых петухов в спортзал – «побаловаться» со штангой.

«Я! Типа, того…! Проблемы нужны?!», – прозвучала на КПП его привычная на все случаи жизни фраза!

Загвоздка заключалась лишь в том, что Слава Чмарышев был племянником начальника и этот факт имел немаловажный колорит и изюминку при прохождении службы в ведомственном учреждении. Он давненько уже всем без исключения надоел своими выходками, наверное, и самому начальнику в большей степени. Еще в прошлую среду на приеме у главного опера некий подследственный информатор, как говорится, – тет-а-тет, сообщил, что вчера Чмарышев устроил в режимном корпусе стрельбу из ружья или дробовика.

– Как?! Стрельбу!? – опешил в ужасе Андрей Васильевич, – кто пропустил с оружием!? Куда смотрели!?

– Да, не волнуйтесь, гражданин майор! – успокаивал стукач, – стрелял он из дубинки. Ну, понимаете, делал вид, как бы играл… ну как мальчишки в войнушку играют, – не мог подобрать нужного пояснения осведомитель, – прятался за углом, целился из дубинки по нам, а мы шли на прогулку, и стрелял по нам…

Не веря своим ушам, Андрей Васильевич, сидел, не шелохнувшись, с выпученными глазами, обычно прищуренными. Кофе его остыл. Даже ветер перестал дуть в открытое окно оперского кабинета. Конечно, Лисовец уже попривык, с трудом, правда, к неадекватному поведению племяша начальника. На прошлой неделе, например, столкнулся с ним в узком полутемном подвальном коридоре нос к носу…

На лицо Славы, и без того не очень приятном, была надета черная c прорезью для глаз спецназовская маска. От неожиданности Андрей Васильевич очень захотел в туалет.

– То есть, имитировал выстрелы из резиновой дубинки?! – приходя в себя, почти по-научному сделал вывод Лисовец.

– Ну да! Имитировал! – обрадовался зек точному определению, – Пыцзд! Пыцзд! Пыцзд! – брызгаясь слюной на китель майора, показывал радостно, как звучали выстрелы…

С той самой поры майора преследовал тик на правом уголке рта…

Второй претендент на вакансию конвоира тоже пришел сам! Витя Сундуков! Еще в пятницу выписал пропуск и оплатил квитанцию на месячного поросенка. Но забрать не случилось.

Витя не спал, не ел от переживаний весь вечер пятницы и всю долгую субботу. Самого лучшего – упитанного, самого достойного поросенка он выбирал сам. И чтобы не упустить крайне выгодную для него покупку, пришел с раннего утра. Долго спорил с дежурным по КПП, но все же прорвался на хоздвор.

Витя Сундуков был, что называется упертым. Если уж что-то решил, то убедить его в обратном было невозможно. В одном кармане у него лежала хорошая малярная кисточка, а в другом – превосходная синяя краска. И пока он тщательно и с любовью выводил на спине уже родного свинтуса свою фамилию, был настигнут приказом ехать через полчаса в командировку на подсобное хозяйство.

А еще через полчаса позвонили из управления, категорически запретив продажу и забой поросей. Дабы – срочно до чрезвычайности, очень важно, катастрофически, необходимо, немедленно, увеличивать имеющееся поголовье… тчк…

Перед самым выездом из тюрьмы Слава заартачился. Наотрез отказался ехать без оружия. Андрей Васильевич отвел Чмарышева в сторону и минут двадцать объяснял, что «жулики» смирные, никуда не убегут, будут работать как пчелки, а Славе только и придется их иногда проверять, да отдыхать на свежем воздухе. Как говорится: «Смена обстановки!»

– Еще чего?! Типа, этого…! Без оружия не поеду! – был тверд и короток Славин ответ.

Дежурного по тюрьме майора Талабаева Андрею Васильевичу тоже пришлось долго уговаривать.

– Валентиныч! Да выдай ты ему пистолет. Жалко тебе, что ли?

– Василич! Я на это никогда не пойду! А вдруг он кого-нибудь, не дай Бог, подстрелит?! Кто будет отвечать?! А у вас, начальства, в особенности у оперов, всегда и во всем дежурная часть виновата!

– Валентиныч! Ну! Пожалуйста! Очень тебя прошу! Некого больше …! А конвоир, ты сам знаешь, нужен.

Валентин Валентинович задумался, уставившись на майорский погон главного опера. Ему действительно было страшно вооружать племяша начальника, но Андрею Васильевичу отказывать по политическим мотивам было в большей степени безграмотно.

– Ты хоть понимаешь, на что меня толкаешь?! – все же упорствовал дежурный.

– А ты ему патронов не давай.

– Он его потеряет. Тогда точно мне до пенсии не дожить.

– Ну, автомат дай!

У Валентиновича засияли глаза, – точно! Автомат! У меня c десяток патронов наберется.

Андрей Васильевич подозрительно посмотрел на дежурного.

– C последних учений остались, холостые – неуклюже оправдался Валентиныч.

Слава почти без ошибок расписался в журнале выдачи оружия, и наспех составленной майором Талабаевым индивидуальной для Чмарышева инструкции по технике безопасности обращения c огнестрельным оружием. Получил «заветный» автомат. Долго рассматривал патроны.

– А, это, типа… чего они какие-то белые?

– Бронебойные! – не моргнув глазом, ответил дежурный.

– А, типа, прикольно…!!!

Тем же самым утром на подсобном – поселенец по прозвищу «стукач Евгений» – стоял на крыльце вагончика. Глубокомысленно смотрел вдаль, куда-то за лес. Старательно ковырял грязным мизинцем в носу. Курил бычок, обжигая пальцы и часто сплевывая.

Стукач Евгений был публично уличен в воровстве личных вещей крытников и сослан на подсобное. Он кашеварил, топил печь, чистил навоз в коровнике, таскал воду, летом следил за огородом, зимой – чистил снег, и в любую погоду информировал Андрея Васильевича об обстановке в лесных угодьях. В общем, человек везде был незаменимый.

Стукач Евгений ждал машину из тюрьмы. Ему должны были привезти сигарет и обещали хорошего чаю! К тому же у Евгения, Зубова Костика и дояра Митьки давненько закончился хлеб, даже тот, что был c плесенью, съедены макароны, изжарено масло, выпит c чаем сахар и т. д. и т. п. Словом, все c нетерпением ждали, когда приедет автомобиль, в котором должен лежать их заветный холщевый мешок c продуктами.

Лес стоял удивительно красивый. Шумел макушками деревьев, скидывая последние осенние листья. И если бы не сидеть еще полгода, Евгений вполне мог себя чувствовать счастливым.

К вагончику со стороны коровника шел Митя – лопоухий деревенский мужичек, отбывавший наказание за три мешка комбикорма. Безобидный, но, как говорится, – пока из себя не выведут…

– Чего так поздно? Уже и чай остыл, – заискивающе спросил Евгений дояра.

– Чего, чего?! Коровы ночью ушли, Костя ушел искать – сердито бурчал Митя.

– А чего они ушли? – не унимался со своим любопытством Женька.

– Жрать им охота! Вот и ушли. Понял?! – рявкнул, не расположенный к бестолковым расспросам дояр.

За столом сидели молча, ждали, когда подогреется на плитке остывший чай. И, когда чайник уже стал закипать и булькать, прямо к вагончику подкатил автозак.

Евгений и дояр Митя, непроизвольно выстроившись в короткую шеренгу, c тоскою в глазах ждали, когда из автомобиля кто-нибудь бросит им их мешок c провизией.

Но сидевшие в кабине водитель и Андрей Васильевич o чем-то оживленно беседовали и совсем не торопились выходить.

Нежданно-негаданно, со стороны кузова, в котором обычно конвоиры перевозят спецконтингент, распахнулась дверь и на землю вместо долгожданного мешка c харчами выпрыгнул здоровенный детина, одетый в камуфляж, спецназовскую маску и c автоматом в руках…

– Типа того…! Лежать! Всем на землю! – скомандовал детина, направляя на них дуло автомата.

Женя, точно подкошенный, первый брякнулся на землю. Несмотря на состояние шока, Митя лег аккуратно, туда, где чистой травки побольше, про себя думая, что если застрелит, то застрелит, хуже уже ему точно не будет.

Из нутра кузова косолапо вылез бригадир. Опасливо посмотрел на автоматчика и быстренько прошмыгнул в вагончик. Следом появились слесари c большой коробкой, из которой торчали куриные ощипанные ноги. Последним показался Сундуков c мешками и удочками.

– Митя! Принимай пополнение. Курей тебе привезли. И петушка! Давай! Давай! Тащи фляги c молоком, пустые мешки, и прочее свое барахло. Грузи в машину. И мне надо c тобой еще кое o чем поговорить по секрету – нарушил тишину Андрей Васильевич, обращаясь к лежащему в траве дояру, – Ну, чего там разлегся?

Митя осторожно приподнялся, встав на четвереньки, и замер, не зная как себя вести дальше в таких крайне непростых обстоятельствах…

– Здорово! Женька-стукачек! – заодно поприветствовал главный опер своего лежащего ничком тайного агента.

– Здравствуйте! Андрей Васильевич! – обрадовался Женя своему избавителю от всех несчастий. Но майор и не думал «спасать» его, только хитро подмигнул, дескать: «Что ж тут поделаешь, Евгений?! Ты сам виноват, наверное, догадываешься…?!»

– Ну чего, застыл? Бегом давай! – майор подошел к Митьке, взял сильной рукой его за ворот и потащил к коровнику. Митя не сопротивлялся.

Оказавшийся никому не нужным, стукач Евгений продолжал лежать, томимый напавшей на него икотой…

Евгений осторожно приподнял голову, огляделся. В метрах двух от себя увидел армейские берцы, ноги в камуфлированных штанах, и непропорциональный торс Славы Чмарышева. Маску тот снял, игрался автоматом – бил прикладом невидимого противника.

– Чего уставился?! Там, типа…, чай, кофе, сметану, вареники…!!! Давай, угощай! – милостиво разрешил Слава подняться Жене.

Женя обрадовался, осмелел, попросил подождать его в беседке на лавочке.

Слава долго искал взглядом, где расположена беседка. Углядев совсем рядом грубо сколоченную скамейку и стол возле очага, сложенного из десяти старых обломанных кирпичей, решил, что это и есть беседка. Расположился в ней. Развалившись на лавочке, наблюдал за действом проистекавшим вокруг…

В метрах пяти от него стоял вагончик, обитый, где ржавыми железными листами, где фанерой. Новенькое крылечко контрастно выделялось на фоне обветшалой входной двери. Через полянку и капустные огороды расположился коровник, а рядом аккуратно лежали бревна для строительства свинарника. Невдалеке почти у леса стояла избенка c маленьким окошком, похожая на баню. Правее виднелась небольшая речка c заболоченным берегом. Еще стоял трактор без гусениц и мотора. Вот и все достопримечательности…

Евгений, бренча кастрюлями и большим котелком, метался по полянке. Дояр Митька, вытащив к дороге тяжелые фляги, что-то писал на бумаге. Рядом c ним стоял Андрей Васильевич, отколупывая щепкой от сапог приставший навоз. Бригадир, вооружившись топором, пошел вдоль берега за березовыми ветками. А чумазые от мазуты слесари, кряхтя и охая, выгружали из машины какие-то железяки.

На что и рассчитывал Андрей Васильевич – c его приездом на территории подсобного хозяйства «воцарилось» общее недоверие и подозрительность. Что в свою очередь вызвало среди осужденных небывалое трудовое воодушевление!

Минут через пять в сторону Мити и главного опера ковылял Костя. Весь взлохмаченный, мокрый и грязный.

– Здравствуйте, Андрей Васильевич! – первым поздоровался Константин.

– Здорово! Коли не шутишь, Зубов! Ты почто такой растрепанный?! В бега хотел пойти?! – шутливо приветствовал Андрей Васильевич Костика.

– Да, что Вы…?! – сразу как-то повеселел Зубов, – коров искал. Сбежали, сволочи, ночью. Пригнал вот… Только одного бычка нет. Сейчас переоденусь, пойду отыскивать его.

– Ну, иди, иди…

Костик переоделся. Выпил залпом кружку чая. И ушел обратно в лес.

Весь день при каждой встрече Жени со Славой Чмарышевым, последний требовал от бедного зека вареники.

– Эй! Где мои вареники?! Где мои сливки?! Типа… тебе проблемы нужны…?!

– Да где я все это возьму? – чуть не плача мямлил Женя. И старался побыстрее куда-нибудь улизнуть и схорониться от Славы.

Дояр Митя тоже на всякий случай прятался. И все же после обеда столкнулся нос к носу со Славой, который от надоевшего ему безделья забрел в коровник.

– Ты! Че?! Это… – начал допрос Слава.

Митя, замыслив отвлекающий маневр, неожиданно для Чмарышева сам задал ему вопрос:

– Вячеслав! А вот, ты, в систему пошел работать по призванию или за деньги?

– По призванию, конечно, – не успев обмозговать правильный ответ, брякнул Слава. На несколько секунд задумался. Хотел было поинтересоваться, что за наглость и дерзость задавать ему там всякие каверзные вопросы, но Мити уже и след простыл…

За полчаса пребывания на подсобном начальник оперской службы успел абсолютно всех озадачить или поставить в мыслительный тупик.

На подозрительный вопрос Славы Чмарышева o службе в УИС по призванию или за деньги, ответил, что он в тюрьме работает только за денежное довольствие. Слава крепко задумался…

Сундуков был застигнут на речке, как раз снимал с крючка небольшого окунька. Тут же получил указание заготовить сто метелок. Сундуков стал было спорить c замом, что за такое короткое время невозможно наломать и связать столько метелок, но, не сходя c места, получил новый приказ – заготовить сто пятьдесят метелок. У Сундукова от безысходности поникла голова.

Для начала дояр Митя получил нагоняй за грязные, застиранные марли для сцеживания молока. И тут же Андрей Васильевич, как бы, между прочим, поинтересовался, откуда у них в кастрюле свежее мясо. Не из близлежащей деревеньки ли?

Откуда?! Оставшиеся в живых собачки, учуяв любого из поселенцев, стремглав убегали – куда глаза глядят, скуля и поджав хвост, а потом долго еще выли, повернув морды в сторону подсобного.

И теперь Митя соображал к чему эти вопросы, и где добыть новую, чистую марлю. Он еще не знал, что надежно спрятанная трехлитровая бутыль c самогоном уже перекочевала из потайного места в сумку опера.

Женя, как штатный осведомитель, при первой возможности сам все и про всех поведал майору. А под моральным нажимом вспомнил и свои «косяки». После угнетающе-неприятного разговора лег на лавочку у вагончика, словно покойник, сложив на животе худые ручонки, и смотрел на низко проплывающие по небу тучи.

Костя резво вышагивал по проселочной лесной дороге, держа направление на старые покосы, что в километрах десяти от подсобного. Там стояли заготовленные летом зароды сена. Имелась веская уверенность, что там бычок и найдется.

На душе у Костика было хорошо. Подумать только! Три года и шесть c половиной месяцев отсидел. А сегодня Лисовец обещал походатайствовать об условно-досрочном…

Считал ли он себя виновным и раскаявшимся? На виду у всех – да, считал. Согласился остаться в обслуге при тюрьме. Хорошо работал. В интриги не влезал. Слушался начальства. Не перечил даже бригадиру Мясоедову. Считая, что после всегда успеет набить ему морду. А внутри себя, там, где расположены остатки совести и обитает душа – нет.

Как-то однажды в хозобслуге, после обеда их заставили задержаться в комнате отдыха. Раздали каждому листок бумаги и ручку. В анкете в одном из вопросов спрашивалось o том, что если бы он снова оказался в том же самом месте, при тех обстоятельствах, совершил ли бы он преступление? «Нет» – написал он. А сам не спал почти всю ночь, ворочаясь и вспоминая, «пережевывая» каждую минуту, секунду своего «деяния». Он не сомневался в том, что совершил бы снова то, что совершил…

За что сидел Зубов доподлинно среди осужденных никто толком не знал. Впрочем, кому это интересно? А те, кто особливо любопытствовал o персоне Костика, за неимением информации, часто придумывали, додумывали сами свои же версии.

Впрочем, все замечали очевидное, что Андрей Васильевич, знавший всю подноготную про всех, относится к Зубову, на редкость, очень хорошо.

Лесная дорога, сделав поворот, резко оборвалась, и Константин вышел в поле. Прямо перед ним стоял груженый сеном старенький и без номеров и разбитыми фарами газик. Двое мужиков закидывали вилами сено поверх кузова, а третий – ходил наверху, поправлял, тщательно утаптывал.

Костик почувствовал под подошвами сапог что-то мягкое. Посмотрел под ноги и увидел, что правая стояла прямо в куче навоза, а другая в запекшейся лужи крови.

Мужчины его заметили, на секунду остановив свою работу. И все трое, выжидая, сейчас смотрели на него…

Осознав, что бежать уже слишком поздно. Догонят. Нападать – бессмысленно. У них, как минимум, есть вилы, а у Зубова – только маленький прутик. Приколют. Завалят листьями. И, может быть, следующей весной найдут.

Костя, находясь в безнадежном положении, задумал единственный пришедший на ум план своего спасения.

– Бог в помощь! Здорово мужики! – подойдя совсем близко к грузовику c ворованным сеном, первым поздоровался Костя. Мужики молчали. Все трое угрюмо смотрели на него, держа на весу вилы.

– Довезете до дома? Я тут недалеко живу. Заблудился немножко, подустал, – жалостливо спросил Зубов, в душе радуясь, что оделся во все без бирок, деревенское. В ответ от лихой троицы – ни звука…

У меня отец пасечник! Медовухи вам налью! Ну, что? Подкинете…? – предложил Костик.

– Ладно, залезай в кабину, – пораздумав c минуту, разрешил самый крепкий и здоровый дядя, очевидно, что он и верховодил.

Костика посадили внутрь кабины, подальше от двери. От шофера разило сильным перегаром. От других тоже не лучше – смердело еще и потом. На ухабах и высоко торчащих корнях всех четверых подбрасывало в тесной кабине чуть не до крыши. Мужики, как и прежде, хранили молчание. Костя тоже рот не открывал, раздумывал, что потом делать дальше, когда приедут…

На удивление боязни не было. Было желание поскорее доехать и выбраться из душной кабины, а дальше – будь, что будет…

Когда газик въезжал на подсобное, на счастье Зубова, никто и ничего не вызывало подозрений. Слава, плотно покушав, лежал на кровати в вагончике. Женя, натаскав воды, растапливал баню. Митя c бригадиром вязали метелки за коровником. А слесари возились c трактором, достаточно далеко от дороги, чтобы их там разглядеть.

Как только Костика выпустили из кабины, он побежал к вагончику. C нетерпением распахнув дверь, увидел Чмарышева. На стуле рядом с его кроватью лежал автомат. Никогда бы и никому не поверил бы, что так сильно обрадуется этому, люто им ненавидимому еще со времен сидения в камере изолятора, страшиле! Славик уставился на поселенца.

– Станислав! Дорогой ты мой! Славян! – ликующе кинулся Костя к кровати Чмарышева.

Слава инстинктивно полез подальше от края кровати в угол, думая, что поселенец помешался умом.

Костя взял в руки тяжелый автомат и протянул оторопевшему сотруднику, – пошли со мной!

– Куда?! Зачем?! – растерялся Славик, отпихивая от себя и Зубова и свой автомат.

– Потом все расскажу! Пошли! Очень надо!

– Типа того… Не пойду я никуда, – испугался Чмарышева.

Поселенец, долго не раздумывая c оружием в руках, выскочил на улицу… Добежав до мужичков, терпеливо ожидающих его в кабине грузовика, остановился на безопасном от них расстоянии.

– Выгружай! – направив на ворюг автомат, скомандовал Костя. И для вескости, передернув затвор, выстрелил очередью поверх деревьев…

Газик, надрывно зафырчав мотором, поднял кузов, высыпая груз. Вместе c остатками сена на землю шмякнулась туша зарезанного бычка. Через минуту от машины и след простыл, оставив после себя только маленькое облачко сизого дыма…

Спустя несколько дней условно-досрочное освобождение Зубова было одобрено. Слава Чмарышев получил благодарность и хорошую денежную премию.

Как-то один из молодых оперативников, подчиненных Андрею Васильевичу, зайдя по делу к нему в кабинет, спросил из любопытства, за что сидит Зубов. «Да ни за что. Действительно человек не виноват. Просто не повезло…» – задумчиво ответил майор, глядя на осеннее небо в открытое настежь окно.