Текст книги "Тюремные истории, смешные и грустные"

Фотография

В тюрьме групповые неповиновения. На момент обеда второго дня неразрешимые противоречия между администрацией с одной стороны и спецконтингентом во главе с вором в законе и одновременно главным вдохновителем идей и беспорядков с другой стороны, решались путем проведения общей голодовки осужденных. Охранники проявляли бдительность, на провокации им был дан приказ не реагировать, активных мер они пока не предпринимали.

Яркий проблеск мартовского солнца наконец-то посетил и самую дальнюю камеру по периметру тюремного корпуса. Ослепительный луч прорезал каменное помещение насквозь по диагонали: от верхнего угла зарешеченного узкого окна и до плинтуса пола почти у самой двери.

Камера была небольшая, но все нары были заняты. Их хозяева жили здесь уже довольно долго, и им не приходилось надеяться на скорый выход на волю, где вовсю чирикали воробьи, капали огромные сосульки и месили грязь на дорогах свободные люди. Эта праздничная суета была рядом и даже видна из окошек второго, третьего этажа, но не отсюда – с первого, скрытого с людских глаз глухой кирпичной стеной. Зекам оставалось только завидовать, ненавидеть весь мир и жадно впитывать доносившиеся с улицы запахи, голоса, хаотичные шумы…

Со скрипом открылась маленькая форточка в обитой железом толстой двери для раздачи пищи. Прыщавая морда баландера предложила суп, кашу, соленую селедку. К кормушке подскочил сам Коля, юркая шестерка главаря. Зорко высматривая обстановку на продоле, он старался подольше задержать раздатчика пищи. Но стоявший рядом контролер в камуфляжной форме что-то рявкнул несвязное, и прыщавый малый как ужаленный резко хлопнул форточкой. Звякнул замок. Тележка с полными баками поехала дальше к другой камере, где также откажутся от пищи. Коля тихо выматерился.

– Боцман! – иди к двери, слушай, – приказал Коля возившемуся в своей сумке Семену, одетому в полосатую майку и в самом деле похожему на захудалого морячка. Боцман не торопился, стараясь запрятать что-то для него ценное в обложку книги.

– Бегом, чахотка, – потом уложишь, – зашипел злобно Коля и даже демонстративно вырвал из рук сокамерника книжку, небрежно бросив на постель. Подтолкнув Сеню к двери, сам залез на шконку поближе к окошку слушать переговоры между камерами.

Сенька сидел на корточках, прильнув ухом к щели между косяком и дверью. Зеленая шершавая железная дверь холодила. Он делал вид, что слушает, но сам в мыслях был далеко отсюда. Мысленно перечитывал каждую строку полученного более трех недель назад письма. Всплывающие в памяти буквы, слова, предложения помогали заглушить голод и желание закурить. Он два дня не ел и не курил целую вечность, и не понимал, почему он из-за чьих-то там амбиций и эмоций должен тут страдать. За истекший месяц ему иногда удавалось отвлечься от навязчивых мыслей, читая интересный детектив или слушая радио, но даже во сне – тревожном и кратком, было ощущение тревоги, беспокойства, бесконечного напряжения. Тоска, такая дремучая, впитавшаяся до самых костей вместе с бетонной сыростью, давила всей тяжестью на сердце. До боли сводила скулы. И порою не удавалось найти видимых причин для беспокойства. Пора бы уж и привыкнуть было к здешней обстановке. И уж никак не вызвано это было жалостью или чувством раскаянья, вины перед загубленными душами потерпевших или страха перед их родственниками, которые в истерике с искаженными от ненависти лицами кидались в суде на решетку и обещали отомстить. В глубине души было жалко себя, свое здоровье, которое неминуемо таяло в казенном доме, а главное – годы. Через оставшихся отсиживать бесконечных тридцать лет срока, ловить в пенсионном возрасте будет нечего в той последней свободной жизни.

Единственной нитью, надеждой на будущее, нормальную человеческую жизнь, связь с чем-то светлым, хорошим была фотография восьмилетней дочери, ставшая талисманом и одновременно иконой месяц назад, когда пришло письмо – первое за три года.

Фотография была очень красивая! Дочь в ярком праздничном костюме, вероятно новогоднем, с чудесными светлыми волосами, усыпанными сверкающей мишурой. Она улыбалась ему. А в письме неуверенным почерком писала, что ждет папку скорее домой, помнит его, скучает по нему. И сколько раз в день ни посмотришь на фотографию, аккуратно спрятанную в Библию, чуть не выброшенную за ненадобностью и вот пригодившуюся по этому случаю, каждый раз стучит сердце и давит грудь, даже, кажется, вот-вот вышибет предательскую слезу. Становится наплевать на все и на всех! Ты одна, моя доченька, как солнечный лучик, как спасательный круг. Ты поможешь мне выбраться отсюда. Может быть, и сразу на тот свет…

– Шмон! Хаты с конца продола начали шмонать, – почти что вскрикнул Боцман, точно пеленгатор на подводной лодке, обнаруживший в глубинах вод вражеские торпедоносцы. И тотчас бросился прятать пресловутую книжицу в сумку. Коля завопил в открытую форточку, стараясь докричаться до «штаба», разместившегося в одиночной камере «главнокомандующего».

– Крест! А, Крест? Что делать? Шмонают. Куда девать все? – неслось эхо над тюрьмой.

– Пасечники приехали! – раздалось уже с другого конца здания. Коля быстро спрыгнул на пол. Что-то вытащил из своего матраса, похожее на маленькую коробочку и ловко перепрятал ее в тайник в шероховатой беленой известью стене. Никто раньше и не догадывался из сокамерников, что под самым носом у всех на виду, если отколупнуть кусок штукатурки, находится секретный сейф.

– Спецназ на продоле, – устало выдохнул Коля, – всем вести себя тихо.

Вот открылась и их камера. Зеки молча вышли в коридор и по привычке сели на корточки лицом к стене, держа руки за головой. Сидели тихо, стараясь не оборачиваться и не смотреть в сторону сотрудников. Те также соблюдали нейтралитет, очевидно, было, что они притомились и немного растеряли воинственный пыл. Спецназовцы в масках стояли в стороне и вообще не участвовали в обыске. Только громко лаяла овчарка, да из камеры в коридор, звеня и бренча, вылетали, выброшенные алюминиевые ложки, пластмассовые бутылки и чьи-то рваные тапочки.

– Заходим, поживее, – скомандовал зекам постовой, тот, что был в коридоре во время обеда. Семен самым первым заскочил в камеру, больно ударившись плечом об острый замок на двери. И сразу кинулся к сумке. В камере все было перевернуто вверх дном. В одной большой куче валялись подушки, журналы, сигареты, вещи из сумок, сами сумки. Его сумка была пуста. Библии не было. Письмо и фотография исчезли.

– Фотографию! Фотографию отдайте! – закричал в дверную щель Сеня Боцман, изо всех сил колотя по ней руками и ногами.

– Не ори ты, – пытался оттащить Боцмана от двери Коля, – из-за тебя сейчас всех тут положат! Семен отпихивался, он был точно в нервном припадке, в том состоянии, когда у людей физическая сила возрастает в десятки раз.

Дверь в камеру, на удивление, открылась очень быстро. Бунтовщика мгновенно вытащили в коридор, и два дюжих тюремщика начали его методично лупить дубинками по спине, заднице, рукам. Сеня, не реагируя на боль, продолжал требовать свою фотографию. Удары стали сыпаться чаще и сильнее. Боцман в разорванной черной робе и выбившейся из штанов тельняшке упорно не падал, смотрел в глаза своим обидчикам и что-то уже шепелявил беззвучно перекошенными от судороги губами. Удары гулко разносились по этажу. Все притихли вокруг, как в театре, когда на сцене наступал кульминационный момент. Не было слышно ни единого зековского стона. Хлесткие, как выстрелы, удары, удары, удары… Наконец, одна дубинка у самого основания сломалась и отлетела. Вторая тоже замолчала, видимо, в знак солидарности. Наступила пугающая тишина. Очень осторожно из камеры высунулся Коля и протянул Семену фотокарточку.

– Нашлась, сама нашлась, – робко произнес Коля и быстро исчез из виду. Один из спецназовцев подошел к Сене и легонько, двумя пальцами взяв его за шиворот, закинул обратно в камеру. Следом закрыли дверь. Голоса в коридоре вскоре удалились совсем.

С фотокарточкой дочери, истертой, изъеденной потом, с еле заметным изображением, Сеня Боцман с той поры никогда не расставался. Держал ее при себе на теле, завернутой в целлофан или бумажку. Писем он больше не получал. У его дочки появился новый отец, а старый ее папа, зек и убийца, умер через два года, в какой-то зоне, от туберкулеза или от отбитых почек. На местном кладбище стоит деревянный обветренный крест с номером №2347.

В разведке

Приезд большой комиссии из Москвы ждали в тюрьме две недели. Бедные зеки днями и ночами красили, белили, скоблили, замазывали, подметали. А она все не приезжала и не приезжала…

«Подумаешь! Проверяющие! А нам то что? Да уж, хоть бы сегодня не приехали…», – рассуждали прапорщики, режась в домино перед заступлением на смену. «Вот, пугали, пугали… А их опять нету! И слава тебе, Господи!» – балагурили прапорщики, перекидываясь в карты к концу дежурства.

Но именно сегодня как раз к обеду и подкатили те лихо на новеньком микроавтобусе к воротам КПП.

Начальник лично вышел встречать…

В коридорах учреждения наступило безмолвие. Все попрятались по кабинетам и глазели осторожненько в окна.

Комиссия и вправду была большая. Первым из автобуса вышел полковник – высокого роста, величавый, в очочках. Видимо, самый главный из приезжих. Затем высадились два майора, судя по выражению лиц – хитрые и въедчивые. А уж после «посыпались» капитаны, старлеи, лейтенанты…

– Ой! Девочки! Смотрите! Наш Сашка Карманов! – воскликнула служащая спецчасти. Бывший курсант лейтенант Александр Карманов важно вышагивал в конце процессии в сторону административного здания.

– Целая делегация, начальник к себе повел, – язвительно комментировала картинку c монитора видеонаблюдения пультерша Валентина.

– Ну, ничего. Нам бы восемь часов смены продержаться, уж как-нибудь, – глубоко вздохнув, c тоскою в голосе произнес дежурный Талабаев, тоже внимательно наблюдавший за обстановкой в окно дежурной части.

Через полчаса в гости заглянул Карманов. Целовались, обслюнявив румяные лейтенантские щеки, обнимались… Дежурный со Степановной расспрашивали Санька: что, да как, не женился ли…

Валентиныч лично, быстренько сбегав за водой, поставил чайник. Пока вытаскивал кружки, Валентина уже жевала один из Санькиных беляшей.

– Валентина! Ну, что ты?! Ей Богу, – отчитал дежурный пультершу, – человек c дороги, сам, наверное, голодный…

– Нет, нет… Это вам! Гостинец! – успокоил Карманов, мысленно вспоминая, сколько же дней назад он покупал эти беляши.

– У-у-у…, а ша-м? – еле пережевывая c набитым ртом, пыталась предложить беляшик Степановна Саньке.

– Нет, нет, спасибо! Я уже позавтракал…

– Ну, тогда я съем, – взял беляш Валентин Валентинович.

Саня Карманов тихонечко ушел…

Шансы «как-нибудь продержаться» были невелики. Для профессионалов из главка восемь часов – это даже слишком большой промежуток времени для тотальной проверки всё и вся…

Первым отделом, сочинявшим пояснительные и объяснительные, стала бухгалтерия, как выяснилось, регулярно недоплачивающая некоторые выплаты сотрудникам и неправильно велшая документацию по отдельным отчетам.

Второй службой по выявленным нарушениям оказалась хозчасть. На продуктовом складе было обнаружено, что мешки c крупами лежали слишком близко к стене. Хотя как замечание писать не стали. Дали время до вечера быстренько устранить недостаток.

«Наконец-то! Есть правда на свете!» – обрадовалось чужим неприятностям большинство сержантов и прапорщиков: «Недоплачивают! Недоодевают! Недокармливают! А то все мы, да мы, виноватые…».

Ну а дальше, по всей вероятности, немножко подустав, комиссия уехала на обед.

Плотно покушав, ревизующие принялись за остальных…

Проверяли, редко, да, как говориться – метко, выборочно, как будто точно знали, от кого именно и что требовать…

– Фамилия?

– Иванов.

– Расскажите Ваши обязанности.

– ….

– Ну, хотя бы назовите номер Вашего удостоверения?

– ….

– Сержант Лебедев, Ваши действия при пожаре?

– Я, это самое…

– Прапорщик Игнатьева, Ваши действия при нападении?

– Нажму кнопочку!

– Жмите…, кнопочку!

– Сержант Васильев, дайте мне Ваш пистолет, что-то номер оружия у Вас не сходится…

– Нате…

– Лейтенант Чморышев!

– Не «Чморышев», а Чмарышев, – разобиделся Славик.

– Извините. Лейтенант Чмарышев, назовите основные направления реализации Концепции?

– Чего…?! Типа, тут вам… – Слава вовремя опомнился, чтоб не завершить свою классическую фразу.

Большой блокнот проверяющего быстро черкался пометками и записями, которые впоследствии вполне могут явить собою взыскания.

К великой радости женщин из спецчасти их пришел проверять лейтенант Карманов и еще какой-то щупленький грустный майор. В итоге все действо «ужасной» проверки превратилось в обыкновенное застолье, так, что щуплый майор c Кармановым чая и кофе выпили на двоих не меньше семи литров. Все же просмотрев несколько взятых наугад дел, замечаний не нашли.

Ровно в шестнадцать часов тридцать минут пришел проверяющий капитан и к дежурному Талабаеву.

Валентин Валентинович, бегая проворно в туалет от кармановских беляшей, в перерывах, почти каждую минуту посматривал на часы, то висевшие на стене дежурной части, то на свои наручные, c нетерпением ожидая конца смены.

Капитан c предписанием проверки его службы появился перед дежурным так неожиданно, что Талабаев аж вздрогнул…

– Здравия желаю! Товарищ капитан! Дежурный помощник начальника, майор Талабаев! – громко и четко представился Валентиныч проверяющему.

– Здравия желаю! Товарищ майор! Вот мое предписание. Ну, что ж, посмотрим, как у вас?!

На удивление Талабаева, документы в дежурной части, впрочем, как и все остальное, оказались в порядке. Даже Степановна не подвела! Обязанности свои знала наизусть. Знала и умела, как действовать в случае какого-либо ЧП. И без запинки рассказала устройство пистолета.

– Ну, что же, – подвел итог увиденному и услышанному капитан, – существенных замечаний пока нет. Пойдемте, товарищ майор, пройдемся теперь по постам…

– Валентина! Обзвони всех! Предупреди… Кстати, почему не предупредила меня, когда его запускала?! – злобно прошипел дежурный на самое ухо пультерше, одевая на ходу куртку.

– Сама знаю! А Вы рацию-то товарищ майор не забудьте взять, а то получится как в прошлый раз, – съехидничала в ответ Степановна. Талабаев побагровел, но ничего не сказал.

Как ни уговаривал Валентинович проверяющего посетить режимный корпус, вместо того, чтобы мокнуть под дождиком, проверяя внешние посты, капитан решил взглянуть именно на вышки.

Маршрут дежурного Талабаева и капитана вел как раз к пресловутому второму внешнему посту. Талабаев c ужасом вспомнил пророческие слова Сундукова после утреннего развода: «Товарищ майор! Опять мне на второй пост?! Валентин Валентинович! Снимите меня c него… Лучше по-хорошему!» Валентиныч, наорав на Сундукова, c трудом все же отправил его на вышку. Сундуков вроде смирился со своей участью, получил свой автомат и утопал на пост. Но сейчас дежурному не давала покоя последняя сундуковская фраза, ворчливо брошенная им уже на выходе из дежурки: «Сегодня я в последний раз туда иду…».

Дежурный c капитаном приблизились к Витиной вышке. Вместо положенного по инструкции окрика часовой потребовал от приближающихся пароль.

«Пароль!?» Проверяющий недоуменно посмотрел на Талабаева.

– А какой у вас пароль? – спросил капитан. В ответ дежурный только пожал плечами.

– Ну, так я спрашиваю пароль! – и Витя Сундуков демонстративно направил дуло автомата в их сторону.

Офицеры, недолго пошептавшись, обескураженные быстренько исчезли за первым углом…

К окончанию рабочего дня все устали и расслабились.

Ходили по кабинетам друг к другу в гости. Делились новостями: к кому заходили из комиссии, что проверяли, что спрашивали.

Валентина Степановна тоже немного уморилась к вечеру, отпросилась у дежурного сходить на пять минут в административное здание тюрьмы. Валентин Валентинович зная, что Степановна c пустыми руками не придет, а досконально пронюхает обстановку в учреждении, быстро согласился. Занял ее место у пульта, а сам в который раз размышлял – почему именно его смена такая невезучая, и падкая на всякие происшествия и проверки…

Валентина Степановна обопнулась в одном только кабинете, заглянув к давней своей подруге Маринке.

Кабинет – непростой. Посторонним там находиться было нельзя. Поэтому Валентина c Мариной закрылись. Пили чай c шоколадными конфетами, сплетничали, хихикали. Иными словами – полезно и весело проводили остаток служебного времени.

В кабинет вдруг кто-то постучался. Сначала тихонечко. Потом чуть громче. Дернул дверную ручку.

Подруги затихли.

Стук раздался громче, настырнее…

Валентина тихонечко подошла к двери, прислушалась. В коридоре, судя по шуму, стояли несколько человек. По голосу она точно узнала начальника тюрьмы и заместителя, главного опера Лисовца. Остальные голоса, по всей видимости, принадлежали проверяющим.

– Что делать?! – прошептала Валентина, испуганно глядя на Маринку.

Марина, не обладая таким богатым житейским опытом как Валентина, тряслась мелкой дрожью и была не способна ни мыслить, ни действовать.

– Спрячусь в шкафу! А после дверь откроешь, – придумала Валентина, как выйти из опасного положения обеим подругам, – они, наверное, c обходом, посмотрят быстренько и уйдут. И ты меня выпустишь…

Бельевой шкаф был на удачу большой. Красивое овальное зеркало было привинчено к средней дверке. Внутри висело несколько комплектов форменной одежды, вещевой «тревожный» мешок, да стояло несколько пар обуви.

Валентина как раз вовремя и без особого труда взобралась в свое тайное убежище. В кабинет уже кто-то нагло ломился, барабаня кулаками и ногами…

Марина открыла дверь.

– Наконец-то! – только и гаркнул Андрей Васильевич, озорно прищурив левый глаз. Начальник и проверяющий полковник c непроницаемыми как у индейских вождей лицами молча вошли в кабинет.

Сначала все пошло по Валентининому плану. Главному проверяющему показали новенький режимный кабинет, компьютер, современную оргтехнику. Не забыли похвастаться надежнейшей сигнализацией… И тут московский полковник попросился поработать с отчетом на их компьютере. Все c радостью, кроме Марины, согласились. Сама Маринка, тут же, под присмотром Андрея Васильевича заварила полковнику чай, угостив остатками своих шоколадных конфет, и была препровождена в кабинет зама Лисовца, ему помогать наброски доклада попечатать…

Прошел почти час, когда дежурный Талабаев, c нетерпением ерзая на стуле, стал обзванивать все кабинеты в надежде отыскать Степановну. Валентиныч, во-первых, снова очень хотел в туалет, а, во-вторых, его срочно вызывал к себе начальник. И подменить, как назло – было некому…

Маринка в кабинете зама тоже явно нервничала и была не расположена слушать его бесконечные анекдоты и байки.

– Марианна «морская»! Тебе что – компьютер или конфет жалко?! Пусть человек делает свой отчет, и c Богом катит к себе в Москву, – шутил Андрей Васильевич, интуитивно чувствовавший недовольство Маринки, и тут же c хитрым прищуром спросил, – а ты чего так долго не открывала-то?

– Ресницы подводила для вас!

– Ну, ну…

В это же самое время проверяющий полковник тихо сидел за столом Марины «морской». Осталось допечатать последний абзац отчета по итогам проверки тюрьмы. Но ему крайне необходима была информация еще от одного члена комиссии по итогам ревизии организации охраны. Поэтому он дал мысленно подчиненному еще минут десять форы, перед тем как устроить всем тут выволочку, а сам c удовольствием разложил на компьютере пасьянс…

Вспотевшая Валентина Степановна стояла в шкафу между кителем и зимней курткой, то одной ногой, то другой немножко наваливаясь на вещмешок. Хотелось ей и чихнуть и поцарапать спинку между лопатками, но, проявляя стойкое мужество и волевой характер, терпела. Съеденные накануне кармановские беляши в животе предательски заурчали… И боялась только одного, как бы не «выстрелить» со всеми «вытекающими» последствиями… Изредка мысленно ругала Карманова:

– Вот сволочь какая… Тогда окуней пересоленных нам подсунул, распухли от водопоя… Теперь беляшами прошлогодними угостил… Вот безотходная доброта…

Шкаф был добротный без единой хоть малюсенькой щелочки, но она слышала, как кто-то несколько раз заходил в кабинет, приносил какие-то бумаги, получал от полковника указания, потом нагоняй, и снова уходил. А жажда мести Валентина Валентиновича, казалось, проникла и сюда – во внутрь шкафа. Валентина даже представила себе красное c выпученными белыми глазами лицо дежурного…

Прошло еще сколько-то времени, и как будто в кабинете стихло. Степановна, напрягая все мышцы ушей, вслушивалась через деревянную перегородку в пространство комнаты.

«Да. Тихо. Наверное, уже ушел, гад» – решалась на вылазку Валентина.

Для верности подождав еще немножко, пультерша очень осторожно медленно-медленно открыла дверцу…

За столом сидел полковник, потрясенно глядя на нее…

«Не прятаться же обратно в шкаф…», – машинально подумала Валентина. Вылезла из шкафа. Одернула юбку. Нагло сказала полковнику: «Здрассс-те…!!!». И горделивою поступью вышла из кабинета…

Прошло еще с полминуты, пока ошеломленный полковник, придя в себя, тихо ответил уже в пустом кабинете: «Здравствуйте…».

За пять минут до окончания рабочего дня проверка была завершена. Составлен обзорный отчет, аккуратно спрятанный в портфель проверяющего полковника. Из гаража к КПП подъехал микроавтобус. Все члены комиссии, в хорошем приподнятом настроении быстренько уселись по своим местам. Последним садился полковник. Едва задержавшись у двери, подозвал к себе начальника тюрьмы.

– Дмитрий Юрьевич! – обратился проверяющий к заинтригованному начальнику.

– Да, товарищ полковник!

– Вы бы «Сундукова» -то прирезали бы…. А то осужденные над ним издеваются, хоть и свин, но жалко как-то… Какой же это циник, что додумался написать фамилию сотрудника на поросенке?!

– Сундуков, сам и написал, – оправдывался Дмитрий Юрьевич, пряча улыбку от озадаченного проверяющего.

И проверка укатила. Начальник пошел к себе, немножко сутулясь от усталости.

– Что? – спросил Дмитрий Юрьевич у Талабаева, что-то говорившего ему, но он прослушал, мыслями собираясь уже ехать на коллегию.

Майор молчал. Вытянувшись перед начальником по струнке, только глупо хлопал ресницами.

Минут пятнадцать начальник орать благим матом на дежурного, выговаривая и за «шкаф», и за «пароль», заодно припомнив и старые «грешки». Махнул рукой, и ушел к себе в кабинет.

Сундуков c того дня в своей жизни больше на вышке не стоял…