Текст книги "Тюремные истории, смешные и грустные"

Батя

Геннадий Суров, заместитель по воспитательной работе провожал батюшку до выхода из тюремного блока. Настоятель местного храма частенько заглядывал к страждущим уголовникам: кого крестил, кого исповедовал. Мечтал открыть при специфическом учреждении маленькую часовню.

Минуя последний, мимо карцеров, режимный коридор, чуть задержались, пропустили встречный конвой. В это время со стороны крайней двери карцера донесся жуткий вопль и безобразные ругательства очередного штрафника.

– А можно ли взглянуть на раба Божьего? – c легкой иронией спросил священник.

– Конечно! Может, повлияете?! А то не знаем, что уж c ним и делать, – c радостью согласился капитан. Подозвал постового c ключами, приказал открыть карцер.

– Чего Вам c ним беседовать?! Скот натуральный! Недочеловек! – высказывал точку зрения сержантик, возясь c непослушным замком.

Суров хотел было отругать за нетактичное поведение сержанта c его мнением, – Тюленев…!!! Ну, что ты лезешь…

Но батюшка опередил наставительно:

– Все мы грешные. И среди святых есть бывшие разбойники и убийцы, а вот про охранников, кстати, ставшими святыми, я не слышал…

Когда открылась дверь, то непокорливый узник, прикованный наручниками правой рукой к трубе, умолк, c интересом разглядывая «здоровенного попа».

Раза в два выше и объемнее самого Валерки, в черной рясе, c седой густой бородищей и большим крестом на груди священник произвел должное уважительное впечатление.

– Вот, бесенок! – насмешливо и одновременно ласково изрек батюшка, в свою очередь рассматривая Валерку. Что-то шепнул капитану Сурову. Воспитатель кивнул, отстегнул от батареи зека, и, прикрыв за собой дверь, оставил их наедине.

– Исповедать пришли, перед расстрелом или вербовать? – съязвил Валерка, поглаживая затекшее сине-красное запястье.

– Давно ли, ты здесь? – немного осмотревшись в тесной камере, начал разговор священник, не обращая внимания на враждебно-ехидный тон собеседника.

– Пятый день, – прошепелявил Валерка, немного поубавив воинственный пыл, и тут же поправил, – семь лет через неделю…

Батюшка замолчал. Пристально, не мигая, долго-долго глядел прямо в глаза Валерке, точно добирался до самой глубины души его.

Валерке стало не по себе, но взгляда не отводил.

– Поди не крещеный? Хочешь, исповедаю. Окрещу тебя. Причастишься, – предложил батюшка.

– Не крещеный, – подтвердил Валерка, – Да куды, нам…? В рай, уж точно не попаду…

– Да, уж… Грехи твои – тяжкие, претяжкие…, – задумчиво произнес священник, – и как помочь тебе…?

– Выбраться отсюда?! – оживился Валерка.

– Уверуешь! И все невозможное – станет возможным, – мудрено, c хитрым прищуром ответил батюшка.

Открыл большой старый кожаный портфель. Покряхтел, покряхтел, заглядывая во внутрь… Извлек из самого дна новенький экземпляр Нового Завета. Подумал, подумал. Передумал. Положил его обратно. Долго рылся. Достал толстую книжицу c красочными картинками и надписью на обложке: «Ветхий и Новый Заветы. Библия для детей». Протянул Валерке:

– Почитай! Может, здесь и найдешь свой путь к спасению…

Валерка взял книгу. Поблагодарил:

– Спасибо! Батя…

– Ну, мне пора. Дел еще, о-хо-хо сколь много. Тебя как звать-то? Раб Божий! – засобирался батюшка.

– Валера. А Вас как? – спохватился он, – а то я, все: «батя», да «батя»…

– Можешь и так звать, «батей», – согласился священник, – а как надумаешь, скажешь воспитателю. Я приду – и исповедую, и окрещу тебя.

– Обещаешь, бать…?! – спросил Валерка, заговорщицки подмигивая, и показывая на Библию.

– Что, обещаю? – не взял в толк священник.

– Что, найду свой путь к спасению?! – нарочито громко, чтобы услышали в коридоре, проговорил Валерка, а сам недвусмысленно изображая пальцами, как будет сбегать через окно на улицу.

В ответ батюшка только улыбнулся. Ласково потрепал «бесенка» по стриженой макушке.

Священник ушел. Дверь c лязгом закрылась. А необъяснимое чувство бесконечного доверия к нему, состояния покоя, защиты осталось…

Валерка, присев на бетонный топчан, c жадностью, забыв обо всем, листал страницы, рассматривая картинки. Как всегда, чему-то улыбался…

Из окошка расположенного под самым потолком в серый и грязный, дурно пахнущий карцер пробился маленький солнечный луч…

Семь тысяч рублей, тридцать две копейки…

В тюрьме прошел нелепый слух, что Ромку Авдеева убили. К обеду выяснилось, что и вправду убили…

– Подождите… как это? Вот позавчера его только видел, – не мог поверить произошедшему дежурный водитель, треплясь c прапорщиками в гараже.

– Позавчера и убили, после смены ехал домой. Сделал замечание каким-то отморозкам в автобусе. Те вышли c ним на остановке, избили чем попало, голову пробили… Люди говорят, что эти подонки даже плясали на нём, уже недвижимом. А вчера в реанимации и помер…

– А, кто…, что…, нашли этих… уродов?! А, руководители наши, что…?

– Да, ничего… Как обычно… Ромку задним числом уволили…

– А полиция, следователи?

– Не поверишь ли…?! Те, кто избивал – все родственнички начальства из области… А у Ромки из родни – только одна мать старенькая. Отец, хороший мужик был, да полгода назад от рака скончался. У меня родители c ними в соседях живут.

– Вот, гады! Надо чем-нибудь поддержать бабку…

– А чем поможешь? Сына она сама уже похоронила. Наши «генералы» в «штабе» ей в помощи отказали. Дескать: «Ваши проблемы – не наши». Даже остатки зарплаты Авдеева не выдали. Говорят, денег в кассе нет. Правда, могилу «жулики» копали. Вон, вчера Мясоедов c бригадой ходил…

В кабинет Андрея Васильевича постучали. Осторожно, глупо улыбаясь, вошла Оленька c отдела кадров. Положила ему на стол лист бумаги и быстренько упорхнула.

Полковник Лисовец внимательно прочитал документ. После долго сидел, смотрел в распахнутое окно, нервно игрался карандашом. Затем, что-то решив, быстро встал и пошел в бухгалтерию.

Распахнув дверь, Андрей Васильевич, не обращая внимания на беззаботные ужимки и приветствия местного женского пола, стремительно направился прямо к столу главного финансиста.

Не сказав ни слова, развернул перед его носом листок бумаги.

– Дмитрий Юрьевич приказал Вам отдать, чтобы Вы отвезли, – вмиг покрывшись испариной, заюлил финансист.

– А, кроме моей, в тюрьме машин – больше нету…?! Да?!

– Андрей Васильевич…, начальник приказал… По почте долго… Не сегодня-завтра ревизия может приехать, отчеты у нас, – мямлил, путаясь в словах, начальник финансовой службы.

Полковник Лисовец побагровел от злости. На виду у всех плюнул на листок и c размаху припечатал его прямо на лоб бухгалтеру, – вам надо, вы и везите!

Всех, у кого виднелись в окно на стоянке личные авто, поочередно вызывали в административное здание. Сотрудников уговаривали, убеждали, обещали отгулы или завтра же снять ранее наложенные взыскания. Младшему начсоставу даже угрожали. Но под различными предлогами ехать все отказывались.

Штатный водитель, прослышав про письмо, втихаря спустил на автозаке все колеса:

– Эй! Сапогов! Никитин! Хватит чифирить! Не видите? Колеса проколоты?!

Дошла очередь и до бригадира Мясоедова.

– Я же осужденный! Мне нельзя! – резонно заметил Мясоедов.

– Почему? Ты поселенец. Можешь свободно передвигаться. Тут недалеко.

Мясоедов еще раз пробежался глазами по печатным строчкам пресловутого письма:

– Нет, не могу, нельзя мне.

– Мясоедов! Тебе меньше чем через месяц освобождаться, между прочим… Хочешь себе все испортить?!

– Ну знаете ли…?! Я конечно не ангел. Много в жизни откровенных подлостей делал… Но… В общем, нет, не пойду.

Согласился отнести Славик Чмарышев. Он даже не читал…

– Типа…, доставить?! Без проблем! Мне три дня отгула…?! Типа, прикольно! Ха, ха…!!! А вы тоже хороши! Надо было в конверт письмо-то запечатать!

Через час письмо было доставлено по назначению. Славик, довольный собой и жизнью, постучал в дверь, пихнул конверт женщине в черном платке, заставил ее расписаться в получении, и пошел домой отдыхать свои три дня…

Женщина, стоя на пороге, трясущимися руками разорвала конверт, вытащила письмо, прочитала: «Авдеевой Л. Н. В целях покрытия расходов на вскапывание могилы Вам необходимо внести в кассу семь тысяч рублей, тридцать две копейки»…

Варвар Луканский

Как ни заглянешь в карцер, Валерка сидел на бетонном полу, прислонившись спиной к чуть теплой батарее. Днем спать не дозволялось, потому шконку пристегивали к стене. А стоять или прохаживаться он уже не мог, чтобы не застонать от боли. По нужде все чаще ходил кровью. Счет суткам, что отсиживал в карцере, уже не вел. На прием в медпункт не записывали. Хотелось курить.

Батюшка не приходил. А воспитатель Геннадий Андреевич неожиданно уволился. Вчера после окончания рабочего дня начальник тюрьмы проходил мимо и углядел Сурова, беседующего через дверную форточку c Валеркой. Валерка, в который раз требовал для беседы «батю», решительно отказываясь от другого «попа». Требовал врача, требовал лист бумаги и ручку. Просил дать закурить.

Начальник что-то спросил у Сурова, а тот в ответ завизжал на весь этаж: «Да живу я здесь, живу…!!!»

Библию Валерка пролистал и очень опечалился, не найдя даже намека на план побега. Но все же, кое-что прочитал, и несколько историй очень понравились…

Проснулся он от того, что кто-то тихонечко подпихивал под него казенное одеяло…

Это был батюшка!

– Бать, а ты чего так поздно? А что тебя и ночью пускают в тюрягу?! – обрадовался Валерка неожиданному гостю.

– Меня пускают, – тихо заговорил священник, – а ты, лежи, лежи… Еще рано…

– Чего лежать-то?! Ты лучше скажи! Почему…

– Тише ты, что кричишь, – перебил Валерку батюшка, приложив палец к губам, – Послушай меня… Значит, Библию читай… А то ты только картинки смотришь. И, вот еще что… Поищи Варвара Луканского… Понял?

Валерка попытался приподняться, и приоткрыл беззубый рот что-то сказать, но батюшка почти насильно теплыми мягкими ручищами притиснул его обратно.

– Мне пора… Уверуй! Он свет! Пришел в мир, чтобы всякий верующий в него не оставался во тьме. Запомнил? – прошептал батюшка на самое ухо Валерке, щекоча колючей бородой, и быстро ушел, беззвучно закрыв за собой дверь…

Утро начиналось как обычно – со скандала. Прыщавый баландер уже боялся близко приближаться к любой двери, за которой сидел Валерка. Поэтому при раздаче еды, часто проливал содержимое тарелок. Но сегодня Валерка ограничился только матьками.

– Эй, ушастый! Много не накладывай. Все равно есть не хочу. Закурить есть?! – в первый раз, дружелюбно, обратился Валерка к запуганному баландеру. Тот осмотрелся по сторонам и быстренько пихнул в форточку несколько сигарет.

– От души! – поблагодарил Валерка, – ты не обижайся за тогда… Лады?! В ответ баландер только чуть кивнул и едва заметно ткнул пальцем в плечо – показывая, что рядом стоит охранник. Мысленно был на седьмом небе, что расположил к себе, по его мнению, авторитета «c крытки», от которого, только и жди, что когда-нибудь, да и выткнет глаз.

– Слышь! Узнай там, сидит ли, может на карантине…, а может по этапу…, чувачек один, – шептал Валерка, не давая быстро закрыть форточку, – погоняло: «Варвар» или «Луканский»… Баландер кивнул и закрыл окошко.

Через два дня Валерка получил отрицательный ответ.

А еще через неделю Валерку освободили из карцера и перевели в камеру.

От нового воспитателя он узнал, что батюшка умер, почти месяц назад…

Полемизировать c воспитателем – здоровенным майором, бывшим войсковиком-спецназовцем, Валерка не отважился. Участливо выслушав историю o «бате», что приходит ночью в тюрьму, будучи уже опочившим, майор Зарубин самолично отвел Валерку в санчасть.

Доктор долго слушал Валеркину грудную клетку. Задал пару дурацких вопросов. Тыкал пальцем в печень, почки. Проверил давление. Осмотрел язык, уши. Разгадав немой вопрос зека o намерении заглянуть еще и в его задний проход, сел писать что-то неразборчивое в толстом журнале.

Когда Валерку уводили из кабинета врача, он непроизвольно уже из коридора подглядел, как доктор пессимистично мотнул головой и ответное мрачное выражение лица Зарубина. Что, наверняка, означало, либо Валерка все-таки совсем тронулся умом, или очень скоро «даст дуба».

– Гражданин майор! – уже перед открытой дверью камеры, спросил Валерка, – тут, тема такая…, можно?

– Валяй, – опуская глаза, разрешил Зарубин.

– Я знаю, что Вам не положено говорить… Но… Среди сотрудников есть такой – Луканский?

Майор c облегчением вздохнул, думая, что вопрос не касается результатов медицинского осмотра. Отрицательно покачал головой.

– Ну, все равно спасибо Вам, – поблагодарил Валерка и, неожиданно для себя самого, точно не он сам, а по велению неведомой силы, протянул руку воспитателю. Зарубин уткнувшись в колючий, пронизывающий взгляд зека, крепко пожал его руку.

Люблю тебя

Геннадий Суров, что называется, был не в духе. Но свой новехонький «Жигуленок» вел аккуратно, старательно объезжая лужи с разноцветными бензиновыми пятнами и глубокие рытвинки по краям дороги. «Дворники» тщательно вытирали мутные водяные брызги с лобового стекла, через которое были видны спешащие пешеходы под пестрыми зонтиками да грязные машины, без конца снующие по неопрятному, насквозь промокшему городу. Накрапывал противный мелкий дождь, то ослабевая, то усиливаясь. Порывами дул промозглый осенний ветер, заставляя взъерошенных, озябших голубей прятаться за ярко освещенные магазинчики и цветочные киоски, контрастно выделявшиеся обилием красок и света на сером фоне улиц.

В салоне работал обогреватель, распространяя тепло. До важной деловой встречи в загородном ресторанчике, которая круто перевернет его жизнь, оставалось минут двадцать. Нужно было поторапливаться, опаздывать нельзя ни на минуту. Вот промелькнул последний светофор, и Гена, плавно выжимая газ, быстро покатил по мокрому асфальту. Из радиоприемника звучала грустная мелодия в тон хмурой погоде, усугубляя и без того мрачное настроение. А навстречу проносились, грохоча своей неуклюжей тяжестью, выпуская черный дым из выхлопных труб, огромные большегрузные автофургоны с прицепами, чинно обгоняя междугородние автобусы с выглядывающими из окон полусонными пассажирами.

Все вроде было в порядке у Геннадия Сурова. Молод, красив, умен, подает надежды на собственное финансовое благополучие. Вот и машину купил месяц назад на семь окладов денежного довольствия по случаю увольнения из «родной» системы, и теперь осуществившейся своей мечте отдавал всю нежность и заботу, не жалея ни средств, ни времени. Не за горами и приобретение теплого гаража. Но все-таки что-то было не так…

Может, оттого, что с женой поругался? На этот раз, правда, серьезно. Произошел сыр-бор из-за полнейшего пустяка, тещиной старой газовой плиты. Ссора переросла в грандиозный скандал с упреками, слезами и уходом жены к родителям. Гена отказался дать теще денег на ремонт рухляди, называвшейся до сих пор плитой. Уязвленная теща позвала пьяницу-слесаря и восстановила-таки проржавленную плиту вопреки рациональному предложению зятя подождать недели две и купить новую. К этому времени, он знал, уже будут деньги. Геннадий притормозил и свернул на загородное, тянувшееся вдоль лесополосы шоссе. Оставался позади весь этот торжествующий хаос городской жизни, эти каменные тесные дома, утонувшие в сизом смоге, где наверняка уже проснулась и пьет кофе его самовластная теща, наставляя, настраивая дочку против зловредного и жадного зятя. Сурова раздражала не только теща, но и жена, ее глупые сентиментальности, бредовые идеи немедленно завести ребенка, каждодневные требования признаний в любви и прочей чепухи в том же роде. Любви, считал он, нет, есть брак двух человек, почувствовавших влечение друг к другу. Нет и бескорыстных отношений между людьми, даже близкими (вот теща, например), Есть деньги, положение, есть, наконец, власть. Дело надо делать, а потом уж пусть будут и другие атрибуты благополучия – дети, дача, собственный шофер.

Автомобиль легко летел, шурша опавшей на дорогу листвой, вдоль небольшого перелеска. По радиоприемнику передавали последние новости. Раскипятившийся от собственных мыслей, Геннадий не мог успокоиться. Убавил громкость приемника и открыл окно. Тотчас опахнуло лесной свежестью, остужая его воинственный пыл. Он невольно залюбовался мелькавшими в окне стройными березками с хрустальными каплями росы, сверкавшими на золотистых, не облетевших еще листьях, величавыми соснами, раскинувшими тяжелые косматые ветви. Его так неудержимо потянуло остановиться здесь, выбросить из головы надоевшие мысли, никуда не ехать, не спешить. Присесть, привалившись спиной к дереву и просто подышать лесным чистым воздухом, наслаждаясь восхитительной прохладой леса, полюбоваться кружащимися в тихом вальсе листьями.

Суров покрутил ручку громкости звука: «…ской улице, в доме №21 примерно в 7 часов утра произошел взрыв из-за утечки газа. Хозяйка и ее дочь от ожогов скончались…»

Бог мой, да это дом тещи! Геннадий резко затормозил. И, круто развернувшись, погнал обратно в город. На повороте автомобиль занесло, скинув с дороги, со всего маху ударило о бордюрный камень, разворотив правое крыло.

Выкидывая из-под колес рыхлый влажный гравий, машина, точно усталый зверь, рывками понеслась по асфальту.

Он мчался, как безумный, яростно визжали колеса на поворотах и при обгонах. Сжимая вспотевшими от напряжения руками руль, Суров точно во сне, ничего не видя и не слыша, ощущал только перекатистый стук своего сердца. Даже недальний вой сирены не трогал его. Все, решительно все, стало незначительным: и треснувшее от удара лобовое стекло, и сорвавшаяся выгодная сделка, и свое шикарное будущее… Он хотел сейчас только одного: увидеть жену, прикоснуться к ней, раствориться в безграничном горе, остальное потеряло всякий смысл.

Подлетев к подъезду, Гена бросился вверх по лестнице, прыгая через три ступеньки. Навстречу ему спускалась… Оля. Увидев запыхавшегося бледного мужа, она остановилась. На ее милом родном лице засветилась улыбка, глаза сияли.

– Оля! – Геннадий обнял ее трясущимися руками, прижал к себе. – Милая моя, как сильно я тебя люблю!

…А пожар был совсем на другой улице.

В открытой двери квартиры стояла, утираясь платочком, прослезившаяся от умилительной сцены теща. А в форточку залетали, разбрызгиваясь, чудесные сентябрьские дождинки. Громозвучно бухала внизу входная дверь. Стайка симпатичных голубей, спрятавшихся под карнизом, наблюдала, как к разбитым «Жигулям», стоявшим у подъезда, подъезжала полицейская машина, оглушая улицу пронзительно воющей сиреной.

Мотылёк

Прошел почти час, как увели Пашу. Но вот c лязгом открылась первая обитая железом дверь, затем другая – сваренная из арматуры, Пашка, повернувшись спиной к конвоиру, дал снять наручники. Двери в обратном порядке закрыли…

Паша, подойдя к столу, выложил из карманов пакет c чаем, целую стопку дешевых папирос и кусок хозяйственного мыла.

Пачку сигарет в красивой обертке c золотистой ленточкой поверх прозрачной пленки передал лежащему на шконке Валерке:

– Так, а это тебе, как ты просил…

Валерка поблагодарил. Тут же вскрыл. Высыпал все до единой сигареты в ладонь Паше. C силой скомкал уже пустую пачку и спрятал глубоко в карман брюк.

«Совсем свихнулся», – подумал Паша, а вслух сказал:

– Мыло еле выпросил. Издевались. Дескать, повеситься хотим что ли…

– И что…? – спросил Валерка.

– Что, что…?! Сказал, что руки помыть нечем. Оно и правда – нечем…

– Что Лисовец?

– Да так, в общем ничего… Спросил, как ты, про здоровье… Рассказал, как есть… Чего скрывать-то?

– А Крест?

– Да, тоже ничего… Вылупил только глазенки свои… Чаем, куревом поделился… Ну вот сигареты тебе передал… Вроде как пусть затянется цивильными на последок…

– Так и сказал? – ухмыляясь, спросил Валерка.

– Так и сказал, – повторил Паша, c жадностью закуривая дорогую сигарету c фильтром. Хотел подойти к окну, но, вспомнив, что его почти наполовину после Валеркиного побега забетонировали, присел на лавку. Огляделся, точно впервые попал в камеру. Еще раз оценил новенький «железобетонный» противопобеговый ремонт. Подумал, что случись ядерная война, он-то уж точно уцелеет в этом «бункере»…

– Да, кстати, – вспомнил Паша, – говорят, что Матвей снова в каталажке сидит. В тот же день кого-то грабанул. Дурак!

Валерка ничего не ответил. Лежал, закрыв глаза и «блаженно» улыбался…

«Точно, рехнулся…», – раздумывал Паша, подглядывая за Валеркой, – «…еще ночью, возьмет, да и придушит… Не зря же опер расспрашивал, почему он курить бросил, сильно ли в религию «ударился»… Скорей бы уж, копыта отбросил…».

Вечером Валерка в последний раз самостоятельно сходил в туалет, долго мыл лицо, разглядывал себя в зеркальце. А утром уже метался в судорогах, царапал себе глаза, стонал, жалуясь, что ослеп на один глаз…

Дежурный медик не успел войти в камеру, как Валерка закатил истерику, воя и ругаясь матом, что не дастся «упырям».

Врач, махнув рукой, ушел, бросив на ходу, – выйдет Павловна! Пусть сама разбирается…

Присутствовавший здесь же воспитатель Зарубин, только развел руками, – но, а что делать, не бить же его…?

Тут же откуда-то взялся Лисовец. Минут десять наблюдал за Валеркой в дверной глазок. Хмыкнул. И позвал воспитателя к себе попить «чайку c медом».

– Думаю, что Вы Андрей Васильевич, не верите ему?! – предположил Зарубин, отпивая глоток ароматного коньяка.

– Верю! Не верю?! Николай! Есть такая поговорка: «Не верь, не бойся, не проси»… Я, собственно, никому не верю.

– Может, правда, человек, перед смертью проникся Христианскими заповедями, да и далеко ли он теперь убежит?!

– Может быть, может… быть… Понимаешь?! Как бы тебе объяснить…? Есть такая песня, старая, из их репертуара… Так, вот… Там в общем – ля, ля, ля…, а в одном куплете – мотылек летит на огонь. И разбивается об стекло. И, заметь, – c верой, еще на что-то надеясь… А наш c тобой «мотылек» уже давно «разбился»! А надежду, Николай, не потерял! Ты уж мне поверь! Я его за семь лет изучил… Сколько он мне седины добавил… Лежит, как говорится – почти что одной ногой в могиле… Но, я по его морде вижу, что он надсмехается над нами… Вот тебе и мотылек…