Текст книги "Тюремные истории, смешные и грустные"

Капелька осеннего дождя

Часы показывали начало третьего, но с обеда ещё не открывали, и столпившаяся в тесном коридорчике почты очередь недовольно роптала.

Устав слушать пустые сплетни и жалобы на горемычную жизнь, майор в камуфляжной форме, стоявший в конце очереди у входной двери, отвернувшись, стал смотреть в запылённое окно. Благо, что спешить ему было некуда. Под неумолчный шум нескончаемого дождя, он ещё раз обдумывал текст телеграммы, которую собирался дать своим стареньким родителям, наблюдая, как грустные деревья в парке скорбно роняли на мокрую землю последние листочки. Старики в письмах давно звали блудного сына домой. Но менялись номера воинских частей, где он служил, менялись названия мест боевых действий, в которых он принимал участие, менялись адреса госпиталей, в которых его лечили после ранений, неизменными оставались только две вещи: был майор ещё не женат, да на родину повидать стариков попутных дорог ему никак не выпадало. Сейчас майор Зарубин, списанный cо строевой, проходил стажировку на должность воспитателя при тюрьме, но сам еще не решил – стоит ли продолжать службу….

– Не вы последний? – кто-то робко прикоснулся к рукаву его куртки. Николай раздражённо обернулся и… затаил дыхание. Перед ним стояла смущённая девушка. Вернее сказать, полная очарования молодая женщина. Хрупкая, невысокого роста, в коротком белом плаще, туго перетянутом узким пояском в талии, скромной коричневой косынке и в промокших насквозь модельных туфельках, выглядывающих из-под чёрных аккуратных брючек. Бравый майор одеревенел от волнения, он чувствовал себя полным идиотом, но молчал, боясь пошевелиться, чтобы ненароком не вспугнуть мучительно ожидаемое годами видение. Это была его мечта.

Господи, как она была восхитительна! Светлые длинные волосы мокрыми спутанными прядями обнимали её за плечи, карие глаза незнакомки лучисто улыбались ему, а по нежной щеке девушки быстро скатилась капелька осеннего дождя, сверкнув на прощание у изгиба сладко-малиновых губ. Сердце майора почти перестало биться, он совершенно забыл, где находится, опьянев от благоухания её чистой красоты и свежести. Его мечта стояла рядом, этого было достаточно…

Оглушительным выстрелом хлопнула входная дверь. В коридорчик ввалился толстомордый тип.

– Ты долго ещё будешь тут торчать? – с порога рявкнул он на девушку. Та испуганно метнулась к нему, заворковала что-то мягко и успокаивающе, на её руке студёно-равнодушно блеснуло золото обручального кольца.

Майор, стиснув зубы и угрюмо наклонив голову, молча вышел на улицу. Выбросив в чугунную мусорную урну бланк неотправленной телеграммы. Он решительно зашагал в сторону вокзала покупать билет домой к родителям.

Дождь закончился. Пахло сыростью.

Самое трудное…

Всю дорогу – от режимного корпуса до дежурки – Серега Тюленев плелся сзади дежурного и все ныл и ныл, приводя в бешенство Талабаева.

– Валентин Валентинович! У меня семья. А в отпуск постоянно отправляете только зимой. Ну подпишите рапорт… Пожалуйста!

– А кто работать за тебя будет? Нет в смене резерва. Понимаешь?! Нет людей, – в который раз отнекивался Валентинович.

– Ну, пожалуйста! Очень Вас прошу! Умоляю…

– Нет!

– Я очень прошу… У меня семья…

– Да! Да! Слышал уже… Сын Сашка, жена Анна… Верно?!

– Правильно, так точно, – заискивающе согласился Тюленев, протягивая через плечо майора рапорт на отпуск.

– Что ты суешь свою бумажку? – заорал дежурный, выведенный из себя.

– Я же не на курорт хочу ехать, к родителям… столько лет не видел, – не отступал сержант.

– Хорошо, – сдался Талабаев, – выйдет Синицын, тогда тебя отпущу…

– Спасибо! Товарищ майор! – Серега даже чуть не запнулся, обрадовавшись, и стал загибать пальцы, считая в уме – сколько еще осталось отдыхать Синицыну.

– Товарищ майор! А, товарищ майор! А я тоже хочу в отпуск или хотя бы в отгул! – обратился, шагавший впереди, Сундуков.

Вместо ответа майор больно щелкнул по уху подчиненного.

– Кто-то уже отдохнул сегодня и выспался на посту! Сундуков?! Тебе говорю!

– Я-то причем? Никогда на службе не сплю, – оскорбился Сундуков.

Смена, сдав дежурство, в полном составе под предводительством дежурного шла на выход. У последней двери их остановил Лисовец.

– Валентин Валентинович! Понимаю, что устали. Хотите домой. Не в службу, а в дружбу… Надо тут одну камеру обыскать…

– Случилось чего? – спросил Талабаев, испугавшись, как бы «чего случилось» – не произошло как раз в его смену.

– Нет. Все хорошо. Нужно проверить кое-что… Но тщательно! Вывернуть все наизнанку! Каждый сантиметр…! – начал инструктировать главный опер, – хата небольшая, быстро управимся. Как раз там, где наш «дружок» сидит.

– Опять что-то задумал?

– Не похоже, но проверить не помешает. Его, верно, скоро и так вперед ногами вынесут.

– Может в больничку отправить?

– Не довезем. Пусть уж в своей тюрьме родной. Вот и Чмарышев получит радость, – мрачно пошутил Андрей Васильевич.

Камеру открыли. Сидельцам, не дав опомниться, приказали немедленно выйти. Паша бережно на плече вытащил Валерку в коридор. Помог сесть на пожарный ящик. Сам тут же рядом присел на корточки, заложив руки за голову.

Оставив зеков под присмотром Тюленева, начали обыск.

Шмонали славно: прощупывали одеяла, подушки, куртки. Сигареты ломали пополам, чай высыпали на газетку. Мусор из ведра вывалили прямо на пол. Деревянным молотком лупили по стенам, потолку, полу и решетке на окне с такой силой, что в конце концов ручка переломилась.

– Валентиныч! Слышал, ты на пенсию собрался, – поинтересовался Лисовец, не переставая внимательно наблюдать за происходящим действом.

– Ну, еще не скоро! – признался Талабаев, – врачебную комиссию надо пройти, на больничном, как водится, месячишка два отдохнуть.

– Валентин Валентинович! А как же я?! – возмутилась пультерша. Глаза у нее покраснели, увлажнились, – тогда я тоже уйду!

– Поедем вместе Валентина на рыбалку, по грибы, по ягоды! – приобнимая Степановну за широкую талию, озорливо предложил Валентин Валентинович.

– И я c вами! Где-нибудь этак – через полгодика! – запросился в компанию «пенсионеров» Лисовец, – не поверите?! Месяц собираюсь на дачу, даже c женой поругался… И уже шепотом, чтобы не подслушали, рассказал o том, что как-то изъял c подсобного три литра самогону. Попробовал. Оказался на вкус приличным. Засыпал бутыль кедровыми орешками… Сейчас от пятизвездочного коньячка не отличить. А вот распробовать некогда.

Посмеялись. И враз замолчали, задумавшись каждый o своем…

Лисовец смотрел в проем камерной двери, как сидел Валерка. Он низко свесил голову и трясся мелкой дрожью. Когда-то колючие, его светящиеся неуемной энергией глаза, сейчас потускнели, а левый почти весь побелел, что наводило на окружающих, кто c ним нечаянно сталкивался лицом к лицу, жуть и мурашки.

– Валентиныч, как он себя ведет в последнее время? – спросил опер, указывая осторожно взглядом на Валерку.

– Лежит, не встает.

– Личное дело читал его?

– Читал…

– Я тут недавно со старыми операми пересекался… Представляешь! Один! Четверых! Завалил простым осколком стекла! А потерпевшие, как выяснилось, – до зубов, огнестрельным… Можно было «пришить», в принципе, только превышение…

– Да, уж, – вздохнул дежурный, разглядывая украдкой «жулика».

Приперся Славик. Стал мутузить зека, заставляя встать его лицом к стене. Валерка, пошатываясь, c трудом поднялся, но, получив очередную «порцию» ударов дубинкой, упал… Обмочился…

– Вячеслав! Можно тебя на минуточку? – отозвал в сторону «мужественного и отважного» сотрудника Лисовец. Чмарышев вальяжно подошел к заму.

– Типа…

– Славчик! – перебил Андрей Васильевич, сильно играя желваками, – слушай меня внимательно, башкой своей. Если, не дай Бог, Дмитрий Юрьевич твой уйдет куда-нибудь из начальников этой тюряги, тебя на следующий же день кастрируют! Это как минимум! И никто тебе не поможет… Уйди сам, по-хорошему… Понял?!

– Понял…

Обыск закончили. На удивление главного опера не нашли ничего, хоть мало-мальски представляющее интерес.

– Ладно. Спасибо, ребята… Как говорится – благодарю за службу! – только и произнес Лисовец и скоро ушел.

Уже за воротами тюрьмы, когда пошли по домам, Валентиныч спросил у попутчика Сундукова:

– Виктор! Вот, скажи! Какое самое важное и трудное дело в тюрьме? Правильно ответишь – отгул получишь!

– Не дадите…

– Почему не дам? Дам! Но если не угадаешь, c тебя день отработки в конвое… Согласен?!

– Ну, не знаю… Может – не спать?

– Нет. Понимаешь?! И нам трудное, и «жуликам» – тоже трудное…

– Тогда не знаю…

– А самое трудное, Витя, оставаться человеком…

Перепелка серая

Только что перестал моросить мелкий дождь, подул легкий весенний ветерок. Он, словно проказливый котенок, играл клочком полиэтиленового пакета, шуршал им по перрону.

Худенькая веснушчатая девушка, одетая в скромный синий плащ, стояла у входа в старый деревянный вокзальчик. Она, без сомнения, понравилась ветерку. Тот подлетел к девушке и вдруг увидел на ее милом, с чуть вздернутым носиком лице, слезы. Неутомимый шалун остановился, участливо погладил веснушчатые щеки и заплаканные глаза и тут же умчался. Взлетел к небу, пыхтя, отодвигая облака, старался освободить солнышко, чтобы оно выглянуло, растопило девичью печаль и высушило слезы грустной незнакомки…

Гулко хлопнула входная дверь. Девушка торопливо обернулась. Ей навстречу выбежал ее сынуля, карапуз лет трех, вымазанный до самых ушей липким мороженым. Мальчуган с восторженным визгом бегал вокруг матери, распугивая раскормленных привокзальных голубей, пытаясь ручонками ухватить неспешно переваливающихся с места на место ленивых птиц. Молоденькая мама поймала сына, любовно вытерла платочком его личико, ласково улыбнулась ему и солнышку, выглянувшему из-за туч. Из вокзала вывалились изрядно подвыпившие его отец и дед.

– Сережа, ты бы хоть перед дорогой не напивался, – тихо, с тоской в голосе попросила она мужа.

– Что ты, Аня, что ты, я свою дозу знаю. Все будет хорошо, вот увидишь. Иди в буфет, сынке нашему в дорогу купи чего-нибудь. Не бойся, мы с дедом за ним присмотрим, – проворочал языком Сергей.

Дед молча пробовал прикурить. Отчаявшись справиться с непокорным коробком спичек, откинул его в кусты акации, а сам с размаху от столь сложного маневра присел-привалился на грязную полусломанную скамейку. Хоть и порядком захмелевший, он, тем не менее, хорошо помнил, что едет не сам, а провожает сына с невесткой и внуком, и их поезд подойдет часа через два. Должен пройти еще и скорый, но на их маленькой станции он не останавливался.

Дед напился вчера вечером с радости, когда приехали дорогие гости, а сегодня пить продолжал, но уже с горя. Всему виной был нежданный семейный скандал. Его дражайшей половине, Клавдии Григорьевне, женщине видной и статной даже в ее преклонном возрасте, не понравилась худая, веснушчатая, невзрачная, по ее мнению, невестка. Сын ее, Сергей, не был дома пять лет. Как служил где-то в Сибири, так и остался там жить после армии. Женился без ее благословения. И работу-то себе нашел, тьфу ты…, срам – в тюрьме охранником. Писем почти не писал, а фотографию только Сашки, внука, прислал.

Клавдия Григорьевна в мечтах видела жену сына совсем иной, не такой пигалицей. Она прямо-таки оскорбилась, когда увидела невестку. А будучи женщиной крутой и быстрой на расправу, к чему приучила ее жизнь с мужем-пьяницей, Иваном Алексеевичем, «военные действия» провела быстро и решительно, изругав невестку. Аня в ответ не проронила ни слова.

– Сам с Сашкой оставайся, а ее на дух не надо, отсылай обратно в свою Сибирь, – кричала на весь дом Клавдия Григорьевна.– На что она годится такая, перепелка серая, ни кожи, ни рожи? Пропадешь, Сергей, с ней, отсылай утром немедля.

Аня проплакала в подушку всю ночь, а утром, как проснулся Санька, молча вышла из неприветливого дома. Сергей отставать от жены не захотел, и дед Иван пошел провожать гостей, хотя вслед неслись грозные проклятия Клавдии Григорьевны.

– Что вы ее, дуру, слушаете? – пьяно ворчал Иван Алексеевич по дороге.

– Привыкла б, невесть какая цаца, такую же барыню, как она сама, видишь ли, ей подавай.

Дома, однако, он боялся супружнего гнева, голоса, сидя за столом, не подавал. Помалкивал и Сергей. На вокзале они раза три ходили в буфет, пили за отъезд.

Когда Аня выходила из вокзального буфета, в дверях ее чуть не сшиб с ног мужчина.

– Что случилось? – спросила она, столбенея от увиденного. На землю посыпались продукты, из разорванного пакета валились яблоки и апельсины. Ответа не требовалось. На путях, совсем близко от перрона, плакал, протягивая к ней ручонки, Санька. Его ножка застряла в стыке между сошедшимися рельсами…

Разом протрезвевший Сергей снова и снова пробовал освободить ножонку сына. Саша от испуга и непереносимой боли пронзительно визжал. А рельсы мерно гудели, передавая перестук вагонов приближающегося скорого поезда.

– Не плачь, малыш, мама с тобой, – успокаивала сынишку Аня.

Совсем близко из-за поворота показался поезд. Сергей невольно отступил от рельсов. А Аня осталась с Сашенькой. Продолжая обнимать малыша, левой рукой она неловко стащила с себя плащ, нежно укутала им сыночка, словно укладывая его спать, и всем телом прижалась к нему, шепча побелевшими губами ласковые слова, чтобы малыш не испугался…

Долго еще будет машинисту сниться хрупкая молодая женщина на путях, словно перепелочка, прикрывшая собой своего птенчика…

Никто из оцепеневших от ужаса людей и не заметил, как бился о железную грудь локомотива легкий ветерок, пытаясь изо всех сил остановить неумолимо приближающуюся махину… И никто не понял, отчего плачет, подвывая, и стонет он в привокзальном скверике среди запушившихся зелененькими листочками акаций.

После отпуска Сергей отработал только три смены. А в ночную – повесился…

Валерка

Валерка уже не вставал. Паша читал ему Библию вслух. Тюремный доктор – Светлана Павловна – только разводила руками, не находя видимых причин для болезни. Два раза вызывали скорую, но врачи тоже ничего не понимали, глядя на остекленевшие глаза зека, ставили укол от давления и уезжали. А после того, как на днях у больного пошли изо рта кровавые пузыри, столяр на хоздворе получил срочное задание сколотить гроб.

На всякий случай решили проверить бедолагу на УЗИ. Погрузили на носилки и в сопровождении конвоя отправили c утра в местную больницу.

В приемном покое на Валерку c охраной долго никто не обращал внимания. Местные медработники куда-то все бегали, бестолково суматошились, хлопали дверью, приводя в действие сильный сквозняк. На требования старшего конвоира проявить хоть чуточку сердечности, уклончиво отвечали, что надо еще немножко подождать. Потом, еще немножко, и еще…

У Валерки опять пошла изо рта пена…

Тут уж засуетились, попросили c больного снять наручники.

«Дохляка» повезли на осмотр. Конвоиры замешкались: один напяливал на себя узкий маленького размера белый халат, другой в это время расписывался в журнале на столике у дежурной медсестры.

А Валерка вдруг «ожил»! Спрыгнул c носилок, оттолкнув толстую врачиху, сиганул к выходу, вышиб ногой дверь и дал деру…

Водитель автозака, сидевший в кабине, только и успел рот открыть от изумления, как «умирающий» зек, проворно выскочив на улицу, через пару секунд уже исчез за углом соседнего дома…

Получасовое беганье конвоя по близлежащим подворотням в поисках жулика результатов не принесло. Через час в тюрьме объявили тревогу.

Когда в камеру вошел главный опер Лисовец, играя тяжелыми желваками на суровом лице, Паша заплакал, причитая: «Ей Богу ничего не знал…!»

Отсидевшись до ночи под лестницей какого-то вонючего подъезда, Валерка, избегая больших и освещенных улиц, под утро выбрался из города. Спрятался в скромном домишке дачного массива.

Первым делом вытащил из глаз полупрозрачную обертку из-под пачки сигарет. Долго разглядывал себя в большое зеркало, грустно улыбаясь самому себе…

А потом целый день выполаскивал рот от привкуса мыльной пены. Переоделся в камуфлированные штаны и куртку, вероятно, какого-то военного, судя по выцветшим местам, где должны находиться погоны. Ел заготовленную хозяевами солонину, жарил на плитке картошку на сале c луком. Потихоньку оприходовал найденную им в шкафу трехлитровую бутыль c самогоном. Свет не включал, и печку не топил…

Недели через две, отрастив приличную бороденку, ушел, оставив на столе записку: «Спасибо за еду простите сламал замок за это починил чайник».

На следующий день приехали дачники. Мужчина немного огорчился, понюхав пустую бутыль из-под самогона, но все остальное, вроде, осталось в целости и сохранности.

– Андрюш! Иди, посмотри-ка! – позвала жена хозяина дачи, – кто-то наш холодильник пленкой обклеил, а я полгода все собиралась…! И полы помыл… Надо же…

Теперь кто болтает, что якобы Валерка под видом старика пересек всю страну и каким-то образом оказался в Канаде. Завел ферму. И сидит себе на берегу озера, удит рыбку…

Другие говорят, что нашел он приют в монастыре. Отмаливает грехи, стоя на коленях у иконы Святого Варвара Луканского…