Читать книгу "История как конъюнктура"

Образы будущей России: миражи и маски XX века

Беседа с ведущим FM Александром Неклессой[4]4
  Финам. FM. Программа «Будущее где-то рядом». 2009, 21 августа.


[Закрыть]

– …Говорить мы сегодня будем об образах будущей России, о тех образах, которые возникали, конкурировали на протяжении XX века, потому что и Россия, и мир на протяжении всего XX века переживали какой-то грандиозный перелом, который, в общем-то, продолжается и даже приобретает ещё большую грандиозность. Если бы меня спросили, как охарактеризовать XX век, я бы сказал, что это век перманентного транзита от одной переломной стоянки к другой. И здесь возникает проблема: какие же всё-таки концепции развития оказывались конкурентоспособными, почему те концепции развития, которые обретали реальность, становились доминантными? А маски… Маски потому, что, ну вот, уж не знаю, это особенность, которая в России была ярко выражена. Всегда был персональный носитель той или иной концепции: Ленин, Троцкий, Сталин, Хрущев, Брежнев, Андропов, Горбачев. Все эти люди – не просто политические лидеры, они выражали какую-то новую ступень, новую грань, новый аспект в движении России. Как вы считаете, в Российской империи, которая потерпела крах прямо в начале XX века, существовала какая-то картина будущего, какой-то свой смысл развития, или его просто не было, и в силу этого крах и произошёл?

– Конечно, вы сами знаете, что на рубеже веков всегда возникают различные сценарии будущего. И, конечно, не явился исключением рубеж XIX–XX века, когда Россия развивалась стремительно – высокая социальная мобильность, миграция из деревни в города, половина населения – люди до 20 лет.

– В общем, то, что Ортега-и-Гассет называл «революцией масс». Возникала из аграрной страны страна новая, или по-другому скажем – страна городской культуры.

– И, конечно, модернизации экономики. Любопытно, в какие оболочки облекается этот объективный процесс, какой диалог или какая конкуренция за смыслы возникает между властью и интеллигенцией – куда идёт страна и как её вести? Власть, скорее, следует консерватизму, победоносцевской или рождённым при Александре III идеологическим концепциям.

– Может быть, из-за этого и произошёл крах страны? Потому что попытка удержания настоящего, она как бы всегда проблематична. Если мы немного расширим фокус, то действительно увидим, что эти процессы – революция масс, изменение аграрного общества, переход к индустриальной культуре – это было состояние не одной России. Буквально по всей планете происходил этот процесс. Мексику можем вспомнить, монархические государства Европы, ту же Германию. Нечто схожее переживали Турция, Япония, Китай. То есть это был процесс универсальный, он шёл по всей планете.

– Но опять-таки, улавливала вот эти новые токи власть? Скорее всего, нет. А параллельно бурно растут политические партии и движения, их насчитывалось свыше ста. И у всех своя программа, свое видение будущего. Социал-демократы верят в управление будущим, в рациональные и четкие чертежи развития. Конституционные демократы предлагают радикально изменить избирательное право, отменить имущественный ценз, ценз оседлости, отменить военные ограничения. А авторы сборника «Проблемы идеализма» (1902), наоборот, выступают против прагматизма и рационализма, выдвигают на первый план не технологические расклады, а моральные ограничения, воссоединение «правды-истины» и «правдой-справедливостью». Смута 1905–1907 годов продолжает ломать, казалось бы, незыблемые мировоззренческие установки, порождает сокрушительную критику и приговор интеллигенции в сборнике «Вехи» (1909).

– Тогда давайте сделаем следующий шаг и поговорим о проектах будущего на уровне 1917 года, прежде всего у большевиков. Ведь у Ленина и Троцкого были разные подходы к образу будущего.

– Но их объединял идеал будущего – коммунизм. Ленин подходит к революции с обоснованием государства-коммуны, где не будет ни армии, ни полиции. И только в период Гражданской войны наступает определенное отрезвление, связанное с удержанием власти.

– Мобилизационное управление.

– Которое потом станет частью их представления о будущем, вот в чём была опасность Гражданский войны. Из нее вырастала тоталитарная система управления, военный тоталитаризм. Если же говорить о Троцком, то в 1920 году он верил в трудовые армии, а еще в то, что в коммунизме родится сверхчеловек, т. е. можно будет человека перевести на другую стадию биологического и социального развития. Вспомним Маяковского, Татлина с его башней «III Интернационал», или Малевича, который писал, что отомрёт зелёный мир, и вместо этого будет железный мир.

– И «Чёрный квадрат» – часть композиции оперы «Гибель солнца», где чёрный квадрат как искусственное, но искусственное в смысле технологического построения, конкурировал с образом круглого жёлтого солнца естественного.

– А еще Чаянов и его знаменитое «Путешествие моего брата Алексея в утопический рай», в котором крестьянский мир – республика равных собственников. Но одновременно заявил о себе Михаил Булгаков, который в 1919-м году по поводу будущего написал малозаметную статью «Грядущие перспективы»: никакого будущего нет и не будет, потому что после страшной революции наступает момент расплаты и нужно расплатиться за то, что была совершена чудовищная катастрофа. Писатель смотрел на революцию как на акт, который прервал возможность двигаться к будущему. И теперь надо трудом и нравственным очищением искупить безумство. Но современники не увидят светлые дни созидания. Возможно, только дети или внуки. Вот какая перед нами сложная, многосоставная картина разных проектов.

– Мне кажется, что в рамках социалистического проекта существовали типологически разные проекты. У нас за бортом остался анархо-синдикализм – не только как ещё одну добавка в смысле анархизма по отношению к пролетарской революции, а в том смысле, что пролетарская революция мыслилась Марксом именно как пролетарская. И диктатура пролетариата именно как управление массами. Кстати, Троцкий создал своеобразную институцию ещё раньше, до 1917 года, во время революции 1905 года – советы, знаменитые советы, которые должны править. Но мы знаем, что на практике советы стали играть подчинённую, искусственную, демонстрационную роль по отношению к реальному управлению со стороны партии. И это был проект, который осуществлялся Лениным, который реализовывался на ранней стадии Сталиным. Но вот на более поздней стадии он переходит от понятия партийной диктатуры к понятию диктатуры номенклатуры, которая не обязательно партийная, переходит к господству государственных институтов и государственной номенклатуры, наконец, к режиму личной диктатуры.

– Позвольте уточнение. Когда вы говорите о государственных органах, мы можем, наоборот, акцентировать внимание на процессе этатизации партии, т. е. когда партия берёт на себя несвойственные ей функции государства. И конечно, тогда уже внутри самой партии происходит узурпация права принятия важнейших политических решений. Но при этом идея будущего не упускается, она часто служит прикрытием для властных интересов.

– Повсюду распространяется футуризм, возьмём ли мы Германию или Италию того времени.

– Да, но советский футуризм – самый привлекательный в это время. Неслучайно такое огромное внимание именно к советской стране. Допустим, для 1920-х годов – это, конечно, план индустриальной модернизации. А до этого был план ГОЭЛРО. Ленин заявил Герберту Уэллсу: за 10 лет мы построим 30 электростанций в европейской части России. И это осуществилось. Это был первый «футуристический» реализованный план большевиками. Конечно, это придало им большой авторитет. А в 1925 году, когда ещё не закончился ГОЭЛРО, уже составляется план индустриальной модернизации.

– Вообще нам трудно представить психологию людей того времени. Когда вот это нетерпение будущего охватило практически весь мир, весь мир жил ощущением исторического перелома. Вспоминаю фильм «Красные колокола», посвящённый Джону Риду и его приезду в Россию 1917, как в место, где осуществляется будущее.

– После революции в Мексике Рид уверен в том, что именно здесь находится фокус мирового развития, здесь формируется образ будущего. Но какими будут инструменты создания правильного будущего общества? И именно будущее, нетерпение в его приближении становятся оправданием насилия, массовой чистки во имя создания «правильного», гомогенного общества.

– И вот в своём обсуждении мы подошли к тому переломному моменту, когда утопия для многих стала проявлять всё более и более отчётливо черты антиутопии. Она становится чем-то устрашающим. И это совпало с режимом личной власти Сталина, у которого была своя картина будущего, концепция построения социализма в одной отдельно взятой стране.

– Для него будущее – прежде всего план. И в основе сталинского большого стиля – план. Вспомним мегапроекты, связанные с реконструкцией Москвы, Дворцом Советов, Беломорканалом, подземными дворцами метро, Днепрогэсом. Великое государство знает, что и как делать, как строить новые социалистические города, в которых должны жить «правильные» люди. И для этого нужна чистка, террор, причем не привычном нам измерении – репрессии против политической элиты, а социальном – репрессии против таких целевых групп, как «бывшие кулаки», «члены антисоветских партий», «участники повстанческих, фашистских, шпионских формирований», «уголовные преступники». И снова вспоминается другой текст Булгакова – пьеса «Благоденствие», в которой комиссар Рамаданов (Сталин) хороший управляющий, но как же скучно в этом будущем раю, в этом коммунистическом раю. И поэтому там появляются такие живые образы как вор Милославский, который хотя бы вносит какую-то живую струю в этот правильный чертёж, в это правильное общество, в это сонное царство. Да, это рай, но как скучно.

– Приближающееся торжество воплощения данной модели совпало с грандиозной катастрофой на Земле, которую мы называем Вторая мировая война. Но, может быть, это не совпадение, может быть, мы просто не видим целостности этого процесса?

– Но в условиях войны о каком вообще будущем можно говорить, когда речь идёт о выживании, сохранении страны, которая является носителем проекта будущего.

– А ведь многие люди, которые пережили войну, говорили, что именно в это время они почувствовали совершенно парадоксальную атмосферу, когда одновременно военные тяготы были связаны с ощущением, ну, если хотите, свободы, освобождения какого-то.

– Да, все смыслы способна уничтожить война, но именно в это время действительно появляется смелость рассуждать о том, что будет после Победы. Чертежи обновления страны, надежды на это возникают именно в условиях страшной катастрофы.

– А потом будет перелом – послесталинская эпоха. С одной стороны, картина будущего, которая была у такой одиозной фигуры как Берия, по-своему очень интересная концепция, но не воплощенная в жизнь. Уже тогда он говорил об объединении Германии, о роспуске колхозов, но к власти приходит всё-таки другая группа, которая возвращается во многом к идеям, связанным с мировой коммунистической революцией, в отличие от курса на национальный социализм, который превалировал у Сталина. И в то же время возникает возрождение совершенно нового правящего класса, ближе к олигархии, наверное. При Сталине партийно-государственная номенклатура находилась под угрозой физического уничтожения, а теперь она оказывается субъектом власти.

– Но общество реагирует на коммунистические новации по-разному, со временем нарастает скептицизм, появляются диссиденты. Они понимают, что новая утопия – лишь попытка спасти режим, который просто экстраполирует цифры на 20 лет вперёд. Перегнать Америку означало восстановить место прежнего маяка для мира. Отсюда ощущение податливости почвы, возможности отрегулировать забуксовавший политический механизм.

– Так, видимо, думал и Андропов, предложивший в аморфном брежневском киселе заново осмыслить созданное общество, которого мы не знаем. Было понимание, какую роль играют высокие технологии. И под программой «ускорения» подразумевалась прежде всего научно-техническая революция. Дальше – значение человеческого фактора, то есть новой роли человека.

– Но как это все инструментализировали?

– А никак.

– Снова система жесткого управления, дисциплинирования масс, не только в общественной, но и в частной жизни.

– Совершенно верно. На практике свелось именно к этому. Но ведь именно это было, по-моему, отражением того состояния, в котором находилась страна, осознание необходимости стратегического планирования во имя будущего. Но на практике, замыслив новый чертеж, Андропов не сумел подготовить не только целостную концепцию, но и кадры, которые могли ее воплотить.

– И тем не менее Андропов и Горбачёв – фигуры, которые уловили общественное ожидание перемен.

– Мне кажется, что вот как раз переход от Андропова к Горбачёву именно и вскрыл отсутствие контента, отсутствие механизма для реализации вот этих, может быть, и верных ориентиров, потому что реального тела воплощения не существовало.

– И в это же время шестидесятники – дети XX съезда – так хотели «исправить и обучить власть», так стремились «достроить социализм»! Горбачеву тоже казалось, что, ликвидировав болевые точки, мы снова выйдем на дорогу к новому миру – миру коммунизма.

– А потом последовала попытка реализации лозунгов «гласность», «перестройка» и др., которые такого наполнения как, скажем, андроповская концепция «ускорения» уже, в общем-то, не несли. И дальше катастрофа.

Полного вытеснения культуры не произойдет

Интервью Сергею Шаповалу[5]5
  Политический класс. 2009. № 9 (57).


[Закрыть]

– Какие общекультурные тенденции, возникшие в 2000-е годы, показались вам важными и способными определять будущее?

– Трудный вопрос. Скорее, проявились тенденции, которые будут осложнять движение к будущему. Посмотрите, как много вокруг имитационного – при внешнем, казалось бы, богатстве. В сфере образования – бессодержательное подражание так называемому Болонскому процессу, вытеснение всего подлинного, что десятилетиями нарабатывала национальная школьная и университетская среда. В политической культуре политтехнологии и пиар начали явно подменять партийную состязательность и осознанный выбор избирателя. В культуре труда и быта царят дикие контрасты – разруха и шик с безликостью, а значит, унылость и скука. Во многих городах цинично убивается историческое пространство.

Кризис не только сфокусировал внимание на всем этом, но и породил ожидание иного, подлинного. Но кто и как предложит новый привлекательный чертеж движения в будущее? И не обернется ли он очередным технократическим планом: было – стало, есть – будет! Пока же тон задает массовая культура. Сообщения между ней и культурой профессиональной ничтожны. Носители последней начинают заигрывать с массовкой, подстраиваются под стандарты, заданные потребительством и большими деньгами, для которых проще и рентабельнее – развлекать.

– Значит ли это, что культура постепенно вытесняется тотальным развлечением?

– Мы можем говорить об определенных чертах этого. Но ведь ясно, что развлечение культуру не вытеснит. Сейчас возникла некоторая пауза, но полного вытеснения культуры не произойдет. Слишком высокие планки заданы предшественниками, надо идти дальше. Высокая культура осмысливает действительность, облекает ее в определенные художественные формы, которые всегда крайне интересны. Даже принимая правила массовой культуры, художники, писатели и музыканты не забывают о своей миссии. Кажется, Глинка в шутку говорил, что оперы пишет для себя и искусства, а романсы – для заработка. Люди непременно пресытятся пустым времяпрепровождением, захочется чего-то нетривиального, если хотите, парадоксального, то есть определенных затруднений в разгадывании мира. И тогда понадобятся сложные объяснения и представления. От простых быстро устаешь.

Еще одна важная тенденция обозначилась в сфере формирования культурного заказа. Раньше его определила художникам власть. Последнее десятилетие любопытно тем, что появился еще один заказчик – бизнес. Возникла даже борьба между государственным и частным заказами. Зачастую трудно сказать, который из них лучше, кто из заказчиков окажется более тонким и проницательным. Вспомним дуэль контрреформатора Победоносцева и купца-попечителя Третьякова в конце XIX века. Кто победил в ней? Вот и сейчас обозначилась конкуренция за смыслы, предлагаемые обществу. Художественная интеллигенция в этом треугольнике заняла почему-то страдательную позицию.

– А что нового в последнее десятилетие произошло в области исторического знания?

– Научный «ландшафт» исторического знания и историописания, конечно же, изменился. Сенсационные открытия, громкие разоблачения, обнаружения новых героев ушли – за редким исключением – в прошлое, вслед за политическими баталиями раннепостсоветского времени. Далеко позади судорожные поиски своего идеологического «окна» и споры о том, какому подходу – «тоталитаристскому» или «ревизионистскому» – надо следовать. В повестке дня – осмысление уже открытого, углубление и уточнение исторического знания, поиск новых способов его презентации в научной и учебной литературе, в СМИ и Интернете.

– Какие изменения претерпела методология исторического исследования?

– Мы являемся свидетелями смены парадигм, которые определяют исследование прошлого и его представления. В XX веке господствовала нарративная (описательная) история. Сейчас все большее распространение получает концепция когнитивной (познавательной, аналитической) истории. Безусловно, аргументированные конструкции прошлого могут возникнуть только в результате глубокого диалога профессионального историка с различными источниками. Причем не только текстуальными, но и материальными, аудио– и визуальными. Создаваемые конструкции непременно вступают в конкуренцию друг с другом и в результате приближают нас к пониманию смысла происшедшего, мотивации различных поведенческих стратегий, социально-культурным аспектам движения истории. И это процесс бесконечный, потому что каждое поколение формулирует свои вопросы к прошлому и предлагает свои способы раскодировки информации, потому что каждое поколение пишет свою историю, а не конъюнктурно переписывает ее.

Еще один момент. Модный некогда постмодернизм не оправдал надежд в исторической среде. Прежде всего потому, что не пожелал оставаться в рамках одного из методов познания и стал претендовать на абсолютность, из инструмента интеллектуального анализа превратился в орудие контроля над мыслью. Своим релятивизмом он внес путаницу и поднял на щит гендер, деконструкцию и другие суперсовременные темы. Постмодернисты заявляли, что поскольку ничто в мире не повторяется, то вообще нет необходимости знать историю. От «бремени истории» надо освободиться. Поэтому и не возникло постмодернистской истории – ее ожидание в нашей среде, судя по всему, оказалось ошибочным. Ведь с точки зрения постмодернистов, бессмысленно впрягать в фургон будущего старую хромую клячу, которая отзывается на кличку История.

– Есть ощущение, что позиции корпорации историков несколько пошатнулись, все чаще, к примеру, литераторы берутся за интерпретацию исторических событий, на основании чего делают прогнозы. Недавний пример – Александр Кабаков, выпустивший роман «Беглец», в нем он предрекает жуткий хаос в России в 2013 году.

– Я бы не стал инструментально подходить к исторической науке и требовать от нее каких-либо рецептов для политики или картин будущего. Однако вы правы в том, что в последние годы произошло расставание с иллюзией о закрытом характере исторической науки, о том, что история основана на универсальном методе. Это, конечно, заметно усилило позиции неисториков, отстаивающих право говорить и писать об истории. У многих сложилось впечатление, что голоса профессионалов заглушили разные литераторы, политологи или толкователи истории при власти, что на переднем плане до сих пор находятся сенсационные открытия и «война памятников» или что история власти по-прежнему остается главной, да и пишется под вертикаль власти нынешней. В этом во многом виноваты сами историки. Для некоторых из них предпочтительнее интеллектуальные игры в своем кругу, взгляд свысока на исторические форумы в Интернете или популярную литературу о прошлом. Однако новые условия общественной и научной жизни, иные коммуникационные связи делают невозможным любое «присвоение прошлого», хотя сам синдром борьбы за это не исчез. Усилившаяся конкуренция между профессиональным и популярным историческим знанием делает эту борьбу бессмысленной.

К примеру, когда мы говорим о писательской среде, то там былой интерес к антиутопиям сменился противлением новой мифологизации истории, подобной «Красному колесу», а катастрофичность описаний прошлого тут же получает в ответ ироническое описание тех же событий – речь о фантастических допущениях Евгения Попова, покойного Василия Аксенова, Вячеслава Пьецуха и других. Озабоченность по поводу новой опричнины блестяще пародируется в романах-антиутопиях Владимира Сорокина.

– Серьезные сдвиги в последнее десятилетие произошли и в области преподавания истории в школе. Что стоит за ними?

– Читатели «Политического класса», конечно, в курсе острой полемики по поводу того, как формировать образы прошлого у новых поколений. Пример тому – последние споры вокруг двух книг для учителей, предназначенных в качестве концептуальной основы для разработки адресованных школьникам учебников. Я имею в виду «Новейшую историю России» Александра Филиппова и «Обществознание: глобальный мир в XXI веке» Леонида Полякова. И эти пособия, и созданный позднее учебник «История России. 1945–2007» (Александр Филиппов, Александр Данилов, Анатолий Уткин) лидируют в печатных СМИ и в Интернете по количеству критических отзывов. Чем это объяснить? Если обратиться к содержательной стороне упомянутого нарратива, то это апология изоляционизма, характерного для СССР, оправдание насильственной коллективизации как средства обеспечения индустриального скачка, обоснование ускоренной модернизации как высшей цели, достигаемой любой ценой, трактовка ГУЛАГа как побочного продукта эффективной сталинской политики, объяснение террора стремлением «не потерять контроль над страной», создать «правильное общество». В теоретико-методологическом отношении критику вызвали выставленные ориентиры на безвариантность путей развития страны (своего рода мировоззренческий фатализм), на непосредственную преемственность между до– и послереволюционной историей России. Причем в режиме апологии авторитаризма и имперской державности. Любопытно, что авторы, выдвинув тезис о Сталине как «эффективном менеджере», предчувствовали острую реакцию. Отсюда поясняюще-примиряющая интонация по поводу обобщающей трактовки роли сталинизма в истории страны: «Особый драматизм и напряженность советскому периоду сообщали особенности личности Сталина. Однако влияние психологических особенностей Сталина на политико-экономическое развитие, скорее, было вторичным по сравнению с ролью объективных обстоятельств. Реализация ускоренной модернизации страны требовала соответствующей системы власти и формирования управленческого аппарата, способного реализовать этот курс. Во многом эти причины поясняют характер осуществленного Сталиным переворота, ставшего по масштабу „революцией сверху“».

– Чем может обернуться внедрение нового образа Сталина?

– Неосталинизм вызвал критику не только в либеральных СМИ и в среде правозащитников, но и в научном сообществе. Ведь очевидны натяжки, связанные с разрезанием истории России/СССР по рубежу 1945 года и «династической» периодизацией по годам деятельности генсеков и президентов. Специфика ситуации состоит в том, что уход от научности в пользу неосталинистского «позитива» и авторитарного «патриотизма» по сути своей не отражает базовых идейных установок власти. Об этом свидетельствуют неоднократные высказывания ее высших представителей о неприемлемости в современных условиях «форсированной модернизации» как целевой установки государства.

Не в пользу апологии изоляционизма свидетельствуют и высказывания Дмитрия Медведева о недопустимости возрождения «железного занавеса», о важности учета социальной «себестоимости» при оценке эффективности реформ, о традиционном государственном патернализме как «весьма неоднозначном национальном опыте». Стремление власти к формированию «позитивной идентичности» (что, по сути, означает гражданскую идентичность) и воспитанию уважительного отношения к собственному прошлому в принципе вполне достижимо. Но только не в режиме апологии тех или иных государственных деятелей прошлого. А как иначе? С этого мы и начинали наш разговор – через обращение к сфере широко понимаемых культурных достижений и духовных ценностей, через пересмотр образовательной концепции истории. Ее политические, военные компоненты не могут выпячиваться в ущерб социальным и культурным, истории повседневности и ментальности, а главное, человеческому измерению прошлого.