Текст книги "Перечитывая Уэллса"
![](/books_files/covers/thumbs_240/perechityvaya-uellsa-119993.jpg)
Автор книги: Геннадий Прашкевич
Жанр: Языкознание, Наука и Образование
Возрастные ограничения: +16
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 9 (всего у книги 31 страниц) [доступный отрывок для чтения: 9 страниц]
Но Уэллс любил гостей.
В беседах загорался и спорил.
Суть разговоров не раз перекочевывала в его рассказы.
Вот, скажем, творческая индивидуальность. В чем она выражается, что ее поддерживает? Почему после длительного поста мозг любого писателя работает вяло, а после сытного обеда вообще становится неповоротливым? Почему чай вызывает приятные размышления, а Истонский гипофосфатный сироп подстегивает воображение? Настоящие писатели не зря держат свою кухню в секрете, – подмигивал Уэллс Усталому Гиганту в рассказе «Что едят писатели» (1898). Ведь Роберт Луис Стивенсон не просто так сбежал на Самоа – он пытался скрыть от других свою тщательно продуманную систему питания. А чем питался Шекспир? Не одним же беконом? А мистер Хаггард, неужели он ел только сырое мясо? А мистер Киплинг, он какие дикие ягоды из джунглей непременно добавлял в чай?
И все такое прочее.
3В 1899 году вышел в свет один из лучших сборников Уэллса «Рассказы о пространстве и времени», много раз впоследствии переизданный. Рассказы вообще отдельная и очень заметная часть биографии Уэллса. Без рассказов он не полон, как был бы не полон без «Войны миров» или «Тоно-Бэнге». Научные достижения, поданные с юмором, отклонения человеческого характера, неожиданные повороты судеб. Все свои рассказы Уэллс, как правило, писал в один присест.
Вот «Похищенная бацилла» (1894).
Что можно противопоставить беспринципности терроризма?
Да, просто смех! Прежде всего смех! Анархист, укравший пробирку со смертельными возбудителями холеры, гонит кэб по Лондону, торопит извозчика и, понимая, что от погони не уйти, сам выпивает смертельную жидкость. «Да здравствует анархия! Холера спущена с цепи!» Лондон на краю гибели. Но преследователь – жертва анархиста, известный бактериолог, – спокоен. Дома вечером он так объясняет свое спокойствие жене: «Понимаешь, Минни, этот человек пришел сегодня ко мне в лабораторию… Не падай в обморок, а то я не смогу тебе всего рассказать… Я решил удивить его и показал ему культуру новой бациллы, о которой тебе говорил, ну, той самой, которая вызывает появление больших синих пятен у обезьян разных пород. Конечно, я свалял дурака, сказав, что в пробирке – бацилла смертоносной азиатской холеры, я ведь не знал, что мой посетитель анархист. А он схватил ее и убежал, чтобы отравить воду во всем Лондоне. Он действительно мог наделать много неприятностей, но я его догнал, Минни, и он вынужден был проглотить похищенное… Не могу точно сказать, что с ним теперь случится, но ты ведь помнишь… ну, того котенка и щенков… они покрылись яркими синими пятнами… а воробей так вообще стал голубой…»
4Или «Правда о Пайкрафте» (1903).
«Вы изысканно именовали «весом» то, что было бы гораздо справедливее назвать просто «жиром», – укоряет рассказчик своего героя мистера Пайкрафта. – Вот теперь и плаваете как пух под потолком».
Да, уж конечно, неприлично для уважаемого джентльмена быть таким легким. Вдвойне неприлично для джентльмена, уважаемого члена уважаемого клуба, потеряв «вес», постоянно висеть под потолком. Из дружеских чувств к мистеру Пайкрафту рассказчику приходится переустраивать весь его дом. Ведь мир невесомого человека – совсем другой. Матрас теперь крепится к потолку, одеяло и простыни пристегиваются к матрасу пуговицами, обед приходится подавать по библиотечной лесенке на книжный шкаф. Правда, можно расставить тома Британской энциклопедии (десятое издание) на всех верхних книжных полках шкафа. Вытащи один или два тома и спокойно спускайся на пол. «Чем дальше, тем больше я входил во вкус. Почти без чужой помощи устроил Пайкрафту перевернутую книзу постель. Ведь я изобретательный и ловкий малый, когда вооружаюсь отверткой. Сделал для Пайкрафта хитроумные приспособления: например, провел провод, чтобы ему легче было звонить, переставил электрические лампы так, чтобы они светили снизу вверх, ну и все такое прочее. Все это было необыкновенно забавно и интересно. Я очень развлекался, представляя, как Пайкрафт, подобно огромной жирной мухе, станет ползать по потолку и перебираться через притолоки дверей из одной комнаты в другую. А с особенным удовольствием я думал о том, что никогда, никогда, никогда больше надоедливый занудный Пайкрафт не придет в наш клуб, где он всегда так досаждал мне!»
Впрочем, именно изобретательность и подвела рассказчика.
Однажды, сидя у камина и попивая превосходное виски мистера Пайкрафта, он вдруг воскликнул: «Эврика! Клянусь богом, никакие сложности больше не нужны!» И прежде чем успел рассчитать последствия своих слов, вслух выпалил: «Свинцовые подштанники!»
И непростительная оплошность свершилась. «Боже правый! – по-настоящему наконец обрадовался мистер Пайкрафт. – Теперь я снова смогу ходить в клуб!»
5Или «Остров Эпиорниса» (1894).
Существует некое болото примерно в девяноста милях к северу от тропического города Антананариво. Там в воде присутствуют вещества, предохраняющие органику от разложения. Исследователь Эндрюс находил в указанном болоте яйца доисторических птиц, прекрасно сохранившиеся, между прочим. Конечно, на этом можно неплохо заработать.
«Я взял с собой двух туземцев и отправился за яйцами. Мы прихватили с собой палатку и провизии на четыре дня и расположились там, где грунт потверже. Занятная была работа. Понимаете, надо шарить в грязи железными прутьями, а яйца при этом разбиваются. Интересно, сколько лет прошло с тех пор, как жили эпиорнисы? Миссионеры утверждают, что в туземных легендах говорится о временах, когда таких птиц было много, да и яйца, которые мы все же достали, оказались свежие. Когда мы тащили их к лодке, один из моих негров уронил одно яйцо, и оно разбилось. Ох, и отлупил я того парня! Но яйцо точно было ничуть не испорченное, словно птица только что снесла его, а она, наверное, уже лет четыреста как сдохла».
Обстоятельства складываются так, что оба туземца погибают, а лодку рассказчика морским течением выносит на пустынный атолл. Именно там из уцелевшего яйца вылупляется настоящий эпиорнис. Поначалу все идет хорошо, спокойный нрав доисторической птицы устраивает рассказчика. На атолле царит мир. «Я развлекался тем, что украшал песчаные берега узорами из морских ежей и разных причудливых раковин и даже выложил по берегу цветными камнями: «Остров Эпиорниса», – очень аккуратно, большими буквами, как в Англии возле железнодорожных станций».
Но потом дело не заладилось.
«Пятница (так рассказчик прозвал эпиорниса, – Г. П.) быстро достиг примерно четырнадцати футов в вышину. У него была большая голова, по форме как конец кирки, и огромные коричневые глаза с желтым злобным ободком, посаженные не по-куриному с двух сторон, а по-человечьи, то есть близко друг к другу. Оперение красивое: не траурное, как у всяких страусов, а скорее, как у казуара. Подрастая, он начал топорщить гребешок при виде меня и важничать, и характер у него почему-то портился. А когда однажды рыбная ловля оказалась неудачной, птица стала ходить за мной с каким-то странным задумчивым видом. Я думал, что она наелась морских огурцов или еще чего-нибудь плохого, но, оказывается, она так выказывала недовольство. Я тоже был голоден и, когда наконец вытащил рыбу, решил съесть ее. Вот тут-то птичка и накинулась на меня. И начала лягаться, как ломовая лошадь! Я вскочил и, видя, что она не унимается, помчался что есть мочи по берегу, прикрывая лицо руками. А проклятый эпиорнис, несмотря на свои неуклюжие ноги, бежал быстрее скаковой лошади и все время долбил меня своей киркой по затылку. В лагуне я забрался в воду по самую шею, а моя птица остановилась на берегу, потому что не любила мочить лапы. Сказать по правде, довольно унизительно видеть, как какое-то ископаемое чувствует себя хозяином положения. Даже теперь я сгораю со стыда, когда вспоминаю, как пренебрежительно птичка обращалась со мной и как время от времени она избивала меня. Я пробовал бросать в нее кусками коралла – с безопасного расстояния, но она глотала их. Я швырнул в нее раскрытым ножом и чуть не расстался с ним; к счастью, он оказался слишком велик, чтобы птица его проглотила. Пытался я взять Пятницу измором – перестал удить рыбу, но она отыскивала на берегу после отлива червяков. В итоге половину времени я проводил, стоя по шею в лагуне, а другую половину – сидя на пальме. Однажды пальма оказалась недостаточно высокой, ох и полакомилась птичка моими икрами! Не знаю, пробовали ли вы когда-нибудь спать на пальме. У меня были ужаснейшие кошмары. И какой позор к тому же! Вымершая тварь бродит по острову с надутым видом, словно герцогиня, а я не имею права ступить ногой на землю…»
6Или общепризнанный шедевр «Волшебная лавка» (1903).
Уэллс написал этот рассказ специально для своего сына Джипа.
«Это была крошечная, тесноватая полутемная лавчонка, и дверной колокольчик задребезжал жалобным звоном, когда мы захлопнули за собой дверь. В лавчонке никого не оказалось, и мы смогли оглядеться. Вот тигр из папье-маше на стекле, покрывающем невысокий прилавок, – степенный, добродушный тигр, размеренно качающий головой; вот хрустальные шары всех видов; вот фарфоровая рука с колодой волшебных карт; вот целый набор разнокалиберных аквариумов; вот нескромная волшебная шляпа, бесстыдно выставившая напоказ все свои тайные пружины. Волшебные зеркала вытягивали и суживали вас, отнимали у вас ноги и расплющивали голову или вообще превращали в какую-то толстую чурку. И пока мы хохотали перед этими зеркалами, откуда-то появился мужчина, очевидно, хозяин. Странный, темноволосый, бледный. Одно ухо больше другого, а подбородок – как носок башмака.
– Я хотел бы купить моему малышу какую-нибудь игрушку.
– Фокусы? – спросил он. – Ручные? Механические?
– Что-нибудь позабавнее, – ответил я.
– Гм… – произнес продавец и почесал голову, как бы размышляя, и прямо на глазах у нас вынул из головы стеклянный шарик. – Что-нибудь в таком роде?»
И начинается фейерверк чудес, предназначенных для хороших мальчиков.
Именно для хороших, потому что плохим вход в волшебную лавку закрыт. Это подтверждает хныканье за дверью: «Папа! Я хочу войти туда, папа! И-и-и!» И уговоры измученного папаши: «Тут все заперто, Эдуард, туда нельзя!»
А чудеса продолжаются. Из пальцев продавца вылетают разноцветные искры.
«Ты ведь хотел иметь коробку «Купи и удивляй друзей»? – спрашивает он Джипа. – Так вот, она у тебя в кармане». И перегнувшись через прилавок, он с ужимками заправского фокусника вытащил у Джипа из кармана коробку. «Бумагу!» И он достал большой лист из пустой шляпы с пружинами. «Бечевку!» И во рту у него оказался клубок бечевки. Потом об нос одной из чревовещательных кукол он зажег восковую свечу, сунул в огонь палец, тотчас превратившийся в сургучную палочку, и запечатал покупку. «Тебе еще понравилось «Исчезающее яйцо», – знающе заметил он, вытаскивая это яйцо из внутреннего кармана моего пальто, и тоже завернул его в бумагу для Джипа вместе с «Младенцем, плачущим совсем как живой». Я передавал готовые свертки Джипу, а тот крепко прижимал их к груди. Джип говорил мало, но глаза его были красноречивы. К тому же из положенной на прилавок шляпы вдруг выпорхнул голубь с измятыми перьями. «Ай, ай, ай! – сказал продавец. – Скажите, пожалуйста, эта глупая птица устроила здесь гнездо!» И он стал трясти шляпу; вытряхнул оттуда два или три яйца, мраморный шарик, часы, с полдюжины неизбежных стеклянных шариков и скомканную бумагу, потом еще бумагу, еще и еще распространяясь о том, что многие джентльмены совершенно напрасно чистят свои шляпы только сверху, забывая почистить их изнутри. «Накапливается масса мусора, сэр!»
В общем, все в этой волшебной лавке живет собственной жизнью.
И отец успокаивается только дома, когда они с Джипом распаковывает свертки.
К счастью, в трех из них оказываются самые обыкновенные оловянные солдатики, а в четвертом – живой котенок. Постепенно волшебная лавка начинает забываться, но однажды отец задумчиво спрашивает: «А что, Джип, если бы твои оловянные солдатики вдруг ожили и сами пошли маршировать?» – «А они и так живые, – отвечает Джип. – Стоит мне сказать нужное словечко, и они оживают». – «И маршируют?» – недоверчиво засмеялся отец. «Конечно! Иначе за что их любить?»
7ОТСТУПЛЕНИЕ.
Василий Головачев (писатель):
Моё отношение к Герберту Уэллсу однозначное – великий писатель!
Знакомство с книгами Уэллса началось ещё в школе, классе в девятом, когда мне было шестнадцать лет. Я впервые прочитал «Машину времени» и полюбил писателя раз и навсегда. Затем были «Человек-невидимка» (к этому роману я почти равнодушен, несмотря на все его коллизии), «Война миров», «Когда спящий проснется», «Люди как боги» и рассказы. Господи, с каким же упоением я читал эти рассказы, особенно если они в какой-то мере были обращены в будущее или в небо, к звездам. «В дни кометы», «Звезда», «Первые люди на Луне», «Хрустальное яйцо» – эти вещи, написанные в начале прошлого века, до сих пор актуальны, а главное, будят воображение и заставляют нас думать о будущем, о человеческом предназначении, о том, какими мы будем, если выживем…
И все же не только фантастические идеи нравились мне в книгах Уэллса.
Да, само собой, интересно читать и «Правду о Пайкрафте», и «Чудотворца», и «Человека, который делал алмазы», и «Новейший ускоритель», – но больше всего мне нравился и нравится рассказ «Волшебная лавка». Я считаю этот рассказ вершиной творчества Уэллса, его можно читать и перечитывать всю жизнь! Потому что он о детях и обращен к детям, несмотря на всю взрослость повествования, и дарит нам ощущение доброго колдовства, которое всё-таки возможно, ощущение таинственности жизни, миг исполнения желаний, оставляющий след в душе ребенка…
8«Замечательный случай с глазами Дэвидсона», «Торжество чучельника», «Сокровище в лесу», «Страусы с молотка», «В обсерватории Аву», «Человек, который делал алмазы», «Искушение Хэррингея», «Ограбление в Хаммерпонд-парке», «Странная орхидея», «Бог Динамо» (все – 1895 год!) – сами названия этих рассказов звучат как музыка. «Красный гриб», «История покойного мистера Элвешема», «Морские пираты», «Потерянное наследство» (все – 1897); «Звезда», «Чудотворец», «Хрустальное яйцо» (1899), «Каникулы мистера Ледбеттера», «Неопытное привидение», «Джимми – пучеглазый бог», «Клад мистера Бришера» (1903).
А ведь это всего лишь часть написанного Уэллсом!
В лондонском журнале «Лентяй», который основал писатель Джером К. Джером, автор знаменитой повести «Трое в одной лодке», весело и последовательно воспевалась лень во всех ее видах – лень как основное состояние умного человека. Редакция принципиально приветствовала все неторопливое, все неспешное, но Уэллс умудрился и у «лентяев», как прозвали сотрудников журнала, опубликовать в течение короткого времени рассказы «Красный гриб», «История покойного мистера Элвешема» и «Яблоко». Потрясенный таким напором Джером К. Джером всплеснул руками: «Да как так? Этот Уэллс пишет новую книгу, когда люди еще не дочитали предыдущую; он изучает историю мира быстрее, чем школьник заучивает даты; изобретает новую религию, когда Бог еще не успел подсказать молитву. Говорят, у этого Уэллса стол стоит рядом с кроватью, и он может приказать себе подняться в полночь, выпить чашку кофе, написать главу-другую и снова уснуть. А в перерывах между серьезными делами он еще как бы мимоходом участвует то в парламентских выборах, то в каких-то конференциях по вопросам образования. Да как же это он ухитряется при таком ужасном темпе не заполучить короткого замыкания в мозгу?!»
9Уэллс был щедр.
Он искрил идеями.
После успеха «Машины времени» он работал чрезвычайно много, но теперь и от издателей он требовал многого. К счастью, и сами издатели понимали, с каким автором имеют дело. С таким не проиграешь. Слова «рыночный успех» стали обычными для Уэллса. Берти богател и менялся. Он был теперь уверен, что система, в которой живет, требует именно такого – жесткого – отношения к издателям. Он был убежден, что чем больше автор сдерет с издателя, тем больше издатель будет крутиться, чтобы окупить тираж. Форд Мэдокс Форд однажды заметил: судьба такого человека, как Уэллс, изначально определена: он либо баллотируется в парламент от консерваторов, либо попадает в обыкновенный сумасшедший дом.
А Уэллс работал и посмеивался.
«Если уж кому случилось искать булавку, а найти золотой, так это моему доброму приятелю профессору Гибберну, – писал он в рассказе «Новейший ускоритель» (1903). – Мне и прежде приходилось слышать, что многие исследователи попадали куда выше, чем целились, но такого, как с профессором Гибберном, еще ни с кем не бывало. (В каком-то смысле эти слова можно отнести и к самому Уэллсу, – Г. П.). Последствия открытия профессора Гибберна перевернут всю нашу жизнь. Он всего лишь хотел создать какое-нибудь тонизирующее средство, которое помогло бы апатичным людям поспевать за нашим беспокойным веком, а в результате подарил нам не больше и не меньше как абсолютное ускорение жизни. Представим себе человека, регулярно пользующегося изобретенным им препаратом: дни такого человека будут насыщены до предела, к одиннадцати годам он уже достигнет зрелости, в двадцать пять станет пожилым, а в тридцать приблизится к дряхлости. (Через несколько десятилетий эту идею обыграл в своем романе «Темпоград» советский фантаст Георгий Гуревич, – Г. П.). Другими словами, Гибберн проделает со своими пациентами то же самое, что проделывает природа с евреями и обитателями стран Востока: ведь в тринадцать-четырнадцать лет они совсем взрослые люди, к пятидесяти – старики, а мыслят и действуют быстрее нашего».
Профессор Гибберн любил сиюминутные эффекты.
«Приняв препарат, мы выбежали из садика и стали разглядывать экипажи, неподвижно застывшие посреди улицы. (Герои двигались настолько быстро, что все вокруг будто остановилось, – Г. П.). Верхушки колес омнибуса, ноги лошадей, нижняя челюсть кондуктора (он, видимо, собирался зевнуть) чуть заметно двигались, но кузов неуклюжего рыдвана казался окаменевшим. И мы не слышали ни звука, если не считать легкого хрипа в горле кого-то из пассажиров. Кучер, кондуктор и остальные одиннадцать человек словно смерзлись с массой омнибуса. Сначала это зрелище поразило нас своей странностью, а потом, когда мы обошли омнибус со всех сторон, даже показалось неприятным. Люди как люди, все похожи на нас и вдруг так нелепо застыли, не завершив начатых жестов! Девушка и молодой человек, улыбаясь, делали друг другу глазки; женщина во вздувшейся мешком накидке сидела, облокотившись на поручни и вперив немигающий взгляд в дом Гибберна; мужчина закручивал ус – ни дать ни взять восковая фигура в музее…
– Вот она, эта проклятая старуха!
– Какая старуха?
– Моя соседка, – засмеялся Гибберн. – А с нею, видишь, болонка, которая вечно лает. Нет, искушение слишком велико! – И не успел я остановить его, как он ринулся вперед, схватил злосчастную собачонку и со всех ног помчался к скалистому берегу…»
Ну и всё такое прочее.
10А еще «Мистер Скелмерсдейл в стране фей» (1903).
В обыкновенной деревенской лавке служит самый обыкновенный человек, казалось бы, совсем ничем не примечательный, но это только кажется, ведь он… побывал в стране фей! и в него влюбилась Царица фей! «Человек я по природе приветливый, работы никакой вроде бы не делаю, ношу твидовые куртки и брюки гольф». Михаил Булгаков, конечно, читал Уэллса. А страна фей, оказывается, находится совсем неподалеку от нас. Можно указать и точнее: она лежит под Олдингтонским бугром. Вот только попасть туда может не каждый.
А мистер Скелмерсдейл попал.
Повздорил однажды со своей девушкой, отправился на бугор и уснул там.
«Из маловразумительных и невнятных описаний мистера Скелмерсдейла трудно было понять, где он побывал и что видел. Бледные обрывки воспоминаний смутно рисуют какие-то необычайные уголки и забавы, лужайки, где собиралось вместе множество фей, мухоморы, «от них такой шел свет розоватый», диковинные яства – он только и мог про них сказать: «Вот бы вам отведать!», – волшебные звуки «вроде как из музыкальной шкатулки», которые издавали, раскачиваясь, цветы. Была там и широкая лужайка, где феи катались верхом и носились друг с другом наперегонки «на букашках», однако трудно сказать, что подразумевал мистер Скелмерсдейл под «букашками»: каких-то личинок, быть может, или кузнечиков, или мелких жучков, которые не даются нам в руки. В одном месте плескался ручей и цвели огромные лютики, там феи купались все вместе в жаркие дни. Нет сомнения, что Царице фей мистер Скелмерсдейл очень полюбился, но нет сомнения и в том, что юноша решительно вознамерился устоять перед искушением. И вот пришло такое время, когда, сидя с ним на берегу реки в тихом и укромном уголке («фиалками там здорово пахло»), Царица фей призналась ему в любви…»
И все же мистер Скелмерсдейл устоял. У него в нашем мире были всякие обязательства, и он не мог даже ради любви все бросить.
«Но мыслями он теперь все время возвращался к стране фей и к их Царице.
Вот сидит передо мной самый обыкновенный маленький приказчик из бакалейной лавки, на столе перед ним рюмка ничем не замечательного виски, в руке обычная сигара, а говорит он о безысходной тоске и сердечной муке. «Как вернулся, так с той поры не ем, не сплю. В заказах ошибаюсь, сдачу путаю. Как вернулся, так все эти дни и ночи только о ней думал. И так тосковал! Так тосковал! Чуть не каждую ночь пропадал на Олдингтонском бугре, часто и в дождь. Брожу, бывало, весь бугор снизу доверху облазал, кличу фей, прошу, чтобы пустили в свою страну, прямо ополоумел от горя. Повторяю все время, что сам виноват. По воскресеньям даже днем туда лазал, хоть и знал не хуже вашего, что ничего днем не выйдет. И еще старался там уснуть на бугре… – Мистер Скелмерсдейл помолчал и отхлебнул виски. – Все старался уснуть… Но, знаете, сэр, не мог уснуть. Ни разу. А ведь если бы уснул…»
Внимание! Это не конец книги.
Если начало книги вам понравилось, то полную версию можно приобрести у нашего партнёра - распространителя легального контента. Поддержите автора!Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?