Текст книги "Портрет леди"
![](/books_files/covers/thumbs_240/portret-ledi-258867.jpg)
Автор книги: Генри Джеймс
Жанр: Литература 19 века, Классика
Возрастные ограничения: +16
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 8 (всего у книги 43 страниц) [доступный отрывок для чтения: 12 страниц]
Глава 11
После этого случая Ральф решил не искать в высказываниях мисс Стэкпол никакого подтекста, даже если ему будет казаться, что они направлены прямо против него. Он старался убедить себя, что, поскольку люди в ее представлении – простые однородные организмы, он, Ральф, являясь обладателем извращенной человеческой натуры, вообще не имеет права общаться с нею на равных. Он следовал своему решению с таким тактом, что отныне молодая американка могла беспрепятственно продолжать свои бесцеремонные допросы, которые в некотором роде олицетворяли ее характер. Положение мисс Стэкпол в Гарденкорте, которое было осенено, с одной стороны, почти сестринским отношением к ней Изабеллы, с другой – благожелательным отношением благородно-величественного патриарха мистера Тачетта, было бы еще более приятно, не ощущай она острую неприязнь со стороны маленькой пожилой дамы, с которой необходимо было считаться, как с хозяйкой дома. Вскоре, однако, Генриетта обнаружила, что эта обязанность была одной из самых легких, поскольку миссис Тачетт не было никакого дела до поведения гостьи. Она лишь выразила удивление, что племянница сочла для себя возможным выбрать для себя в качестве подруги эту странную особу, «репортера в юбке», но тут же добавила, что вообще-то с кем Изабелле дружить – решать самой Изабелле и что в намерения миссис Тачетт не входит ни любить подруг девушки, ни ограничивать круг ее общения.
– Если ты будешь видеться только с теми, кто мне по нраву, дорогая, твое общество будет очень узким, – честно призналась миссис Тачетт. – Не думаю, что кто-то нравится мне настолько, что я могу рекомендовать его тебе в друзья. Рекомендация – серьезное дело. Мне не нравится мисс Стэкпол, не нравятся ее манеры. Она говорит слишком громко и смотрит на меня чересчур пристально. Я уверена, она прожила всю жизнь в меблированных комнатах, а мне не нравится та развязная манера поведения, которая вырабатывается при такой жизни. Возможно, ты считаешь, что мои манеры тоже не слишком хороши, но мне они нравятся значительно больше. Мисс Стэкпол знает, что я не выношу «культуру меблированных комнат», и за то, что я не выношу ее, в ответ эта дама не выносит меня, потому что считает сие лучшим достижением человечества. Гарденкорт понравился бы ей гораздо больше, будь он гостиницей или пансионом. А по мне, так было бы лучше, если б уменьшить в нем количество постояльцев – на одного. Нам с этой особой никогда не сойтись – нечего и мечтать об этом.
Миссис Тачетт была права, говоря, что Генриетта недолюбливает ее, однако не вполне точно определила истинную причину. День-два спустя после приезда мисс Стэкпол хозяйка Гарденкорта позволила себе сделать ряд язвительных замечаний в адрес американских отелей, вызвав поток возражений со стороны корреспондентки «Интервьюера», которая в силу профессии была близко знакома с «техникой гостеприимства» в своей стране. Генриетта определила американские отели как лучшие в мире, а миссис Тачетт выразила глубокое убеждение, что они являются худшими. Ральф со свойственной ему мягкостью попытался приглушить конфликт, предположив, что истина где-то посередине и что американские отели можно аттестовать как вполне удовлетворительные. Но мисс Стэкпол встретила это миротворческое замечание в штыки. Удовлетворительные! Если они не лучшие в мире, тогда лучше пусть будут худшими – в Америке не может быть просто «средних» отелей!
– Очевидно, мы судим с разных точек зрения, – изрекла миссис Тачетт. – Я люблю, когда ко мне относятся как к личности. А вам нравится, когда вас принимают как представительницу «большинства»!
– Не знаю, что вы имеете в виду, – ответила Генриетта. – Я люблю, когда меня принимают как даму, и к тому же американку.
– Бедные американские дамы! – со смехом воскликнула миссис Тачетт. – Рабыни рабов!
– Они – соратницы свободных граждан, – возразила Генриетта.
– Они – соратницы горничных-ирландок и лакеев-негров. Бедняжки работают наравне с прислугой!
– Так тех, кто прислуживает, вы считаете рабами? – спросила мисс Стэкпол. – Если вы столь заносчивы, ничего удивительного, что вам не нравится в Америке.
– Когда у тебя нет подобающей прислуги, ты представляешь собой жалкое зрелище, – невозмутимо провозгласила миссис Тачетт. – Во Флоренции у меня пятеро вышколенных слуг – в Америке, действительно, таких не найти.
– Не понимаю, зачем вам столько, – не смогла удержаться Генриетта. – Не думаю, что мне бы понравилось видеть вокруг себя пять раболепствующих лакеев.
– А меня именно это и устраивает! – вскричала, смеясь, миссис Тачетт.
– Ты любила бы меня больше, если бы я был твоим дворецким, дорогая? – осведомился мистер Тачетт.
– Вряд ли. Ты был бы очень плохим дворецким.
– «Соратницы свободных граждан». Мне понравилось это выражение, мисс Стэкпол, – заметил Ральф. – Отлично сказано.
– Говоря о свободных гражданах, я вовсе не имела в виду вас, сэр!
И это было все, чего удостоился молодой человек за свою лояльность. А Генриетта – Генриетта была в смятении: миссис Тачетт защищала класс людей, который она, мисс Стэкпол, считала пережитком феодализма…
Впрочем, возможно, она слегка нервничала и по другой причине; несколько дней в ней происходила какая-то внутренняя борьба, но потом все же она завела серьезный разговор с Изабеллой наедине.
– Моя дорогая, я подозреваю, что ты изменилась.
– Изменилась? По отношению к тебе, Генриетта?
– Нет, это было бы ужасно, но я не об этом.
– Тогда – изменилась по отношению к своей родной стране?
– О, надеюсь, этого никогда не случится. В своем письме из Ливерпуля я написала, что мне нужно что-то тебе сказать. Ты ни разу не спросила меня об этом. Ты ни о чем не догадываешься?
– О чем? Знаешь, я не очень догадлива, – сказала Изабелла. – Теперь я вспомнила фразу из твоего письма, о которой, признаться, запамятовала. О чем ты хочешь мне рассказать?
Неподвижный взгляд Генриетты выражал разочарование.
– Ты спрашиваешь как-то рассеянно. Ты изменилась… ты думаешь совершенно о другом.
– Скажи мне, в чем дело, и я буду думать об этом.
– Обещаешь? Мне бы этого очень хотелось.
– Я не особенно способна контролировать свои мысли, но постараюсь, – уверила ее Изабелла.
Генриетта так пристально и так долго смотрела на подругу, словно испытывая ее терпение, что та наконец не выдержала.
– Уж не собираешься ли ты выйти замуж?
– Не раньше, чем посмотрю Европу! – ответила мисс Стэкпол. – Что ты смеешься? – продолжала она. – Если хочешь знать, на пароходе со мной плыл мистер Гудвуд.
– О! – воскликнула Изабелла.
– Да, да. Мы много говорили. Он ехал к тебе.
– Он так тебе сказал?
– Нет, он ничего мне не сказал – оттого-то мне и стало все ясно, – ответила Генриетта. – Мистер Гудвуд вообще очень мало говорил о тебе – в отличие от меня.
Изабелла несколько мгновений молчала. При упоминании имени мистера Гудвуда она слегка покраснела, и сейчас румянец на ее лице постепенно таял.
– Напрасно ты это делала, – произнесла она наконец.
– Мне было приятно, и мне нравилось, как он слушал. С таким собеседником можно долго разговаривать. Он внимал мне не перебивая, не желая упустить ни звука, буквально впитывая мои слова.
– И что же ты сказала обо мне? – поинтересовалась Изабелла.
– Что ты – прекраснейшее создание на свете.
– Очень жаль. Он и так уже слишком хорошо думает обо мне. Его не следовало поощрять в этом.
– Но он так жаждал, чтобы его поощрили! Я до сих пор вижу его лицо и тот серьезный вдохновенный взгляд, каким он смотрел на меня во время нашей беседы. Никогда не видела, чтобы некрасивый мужчина вдруг так преобразился!
– Он очень бесхитростен, – сказала Изабелла. – И не так уж и некрасив.
– Нет ничего бесхитростнее великой страсти.
– Нет тут никакой великой страсти. Я совершенно уверена.
– Но говоришь ты не очень уверенно.
Изабелла довольно холодно улыбнулась.
– Я постараюсь как можно увереннее объяснить это самому мистеру Гудвуду.
– Он скоро предоставит тебе такую возможность, – сказала Генриетта.
Изабелла ничего не ответила на замечание, сделанное подругой с огромной убежденностью.
– Мистер Гудвуд найдет тебя очень изменившейся, – произнесла мисс Стэкпол. – На тебя сильно повлияло твое новое окружение.
– Очень похоже. На меня влияет буквально все.
– И все, кроме мистера Гудвуда! – со смехом воскликнула Генриетта.
Изабелла даже не улыбнулась в ответ и через мгновение спросила:
– Он просил тебя поговорить со мной?
– Не совсем так. Но его глаза просили об этом… и еще его рукопожатие, которым мы обменялись на прощание.
– Благодарю тебя за то, что ты мне все рассказала, – произнесла Изабелла и отвернулась.
– Да, ты все-таки изменилась. Ты набралась здесь новых мыслей, – продолжала ее подруга.
– Я надеюсь на это, – ответила Изабелла. – Каждый должен стараться приобретать как можно больше новых мыслей.
– Конечно, но они не должны вытеснять старые.
Изабелла снова повернулась к Генриетте.
– Если ты думаешь, будто у меня были идеи по поводу мистера Гудвуда… – Она сделала паузу. Глаза подруги расширились и стали огромными.
– Мое милое дитя, но ведь ты определенно поощряла его ухаживания, – провозгласила мисс Стэкпол.
На какое-то мгновение показалось, что Изабелла сейчас откажется от подобного обвинения, но вместо этого она вдруг призналась:
– Это правда. Я поощряла его.
Затем она поинтересовалась, не спрашивала ли подруга о том, что мистер Гудвуд собирается делать в Европе. Этот вопрос был продиктован лишь любопытством, поскольку она не получала удовольствия от обсуждения мистера Гудвуда с Генриеттой Стэкпол. Она подумала, что со стороны Генриетты поднимать эту тему было весьма неделикатно – даже при том условии, что она ее верная подруга.
– Я спросила у него, и он сказал, что ничем не собирается заниматься, – ответила мисс Стэкпол. – Но я этому не верю. Мистер Гудвуд не способен бездельничать. Это человек действия. Что бы с ним ни случилось, он всегда чем-то занят и всегда будет чем-то занят. И что бы он ни делал – все делает правильно.
– Я совершенно с тобой согласна, – поспешила сказать ее подруга. Хотя Генриетте и не хватало такта, Изабелла была тронута пылкостью ее чувств.
– А все-таки он тебя интересует, – пробормотала Генриетта.
– Все, что он ни делает, он делает правильно, – продолжала Изабелла. – Какое дело подобному человеку без страха и упрека, интересуется им кто-либо или нет?
– Возможно, ему и нет никакого дела, но это важно для другого человека.
– О, для меня является важным совсем не то, о чем мы говорим, – слегка улыбнувшись, заметила Изабелла.
Ее собеседница помрачнела.
– Что ж, я вижу, ты действительно переменилась, – заметила она. – Ты уже не та девушка, какой была несколько недель назад, и мистер Гудвуд увидит это. Я думаю, он вот-вот появится.
– Надеюсь, теперь он возненавидит меня, – сказала Изабелла.
– Уверена, что эта надежда столь же мала, как и его способность испытать подобное чувство.
Последняя реплика осталась без ответа; Изабеллу не на шутку встревожило сообщение, что мистер Гудвуд мог появиться в Гарденкорте. Возможно, тревога была слишком сильным определением того дискомфорта, который испытала девушка, узнав об этом непредвиденном обстоятельстве. Но этот дискомфорт мучил ее, и для этого было много разных причин. Изабелла старалась убедить саму себя, что это невозможно, и позже поделилась этой мыслью с подругой, но в течение следующих сорока восьми часов тем не менее готовилась услышать весть о приезде молодого человека. Ей стало душно, словно что-то менялось в атмосфере – а атмосфера в Гарденкорте (и в переносном смысле тоже) во время всего пребывания Изабеллы была такой приятной, что любое изменение могло быть только в худшую сторону. Однако через пару дней напряжение стало спадать. Со слегка растерянным видом Изабелла, одетая в белое платье с черными лентами, прогуливалась по парку в сопровождении резвого Банчи и через некоторое время присела на скамью неподалеку от дома под роскошно раскинувшимся буковым деревом, представляя собой среди перемежающихся теней очень грациозную и гармоничную картину. Иногда (Изабелла старалась как можно тщательнее соблюдать соглашение с кузеном о совместном владении общительной собачкой и следовать справедливости в сем соглашении настолько, насколько это позволял ветреный и переменчивый нрав терьера) девушка развлекала себя, беседуя с Банчи. Но сейчас почему-то Изабелле наскучило общение со своим не слишком-то интеллектуальным спутником, и она подумала, не принести ли ей в парк книгу. Раньше, когда у нее было тяжело на сердце, она могла с помощью правильно выбранного произведения угомониться, вернуть себе спокойную ясность ума. Однако последнее время ее любовь к литературе как-то потускнела. Даже после того, как Изабелла напомнила себе, что в библиотеке дяди были представлены все без исключения авторы, которым полагалось находиться в коллекции книг настоящего джентльмена, она не сдвинулась с места и продолжала сидеть и смотреть прямо перед собой на свежий зеленый дерн лужайки. Ее раздумья были прерваны появлением слуги, который протянул девушке письмо. На конверте была наклеена лондонская марка. Почерк был ей знаком – по крайней мере, показался знакомым, поскольку она только что думала об авторе послания. Письмо было коротким, и я могу привести его полностью.
«Дорогая мисс Арчер, не знаю, слышали ли Вы о моем приезде в Англию, но даже если нет – это едва ли удивит Вас. Вы помните, что отказали мне в Олбани три месяца назад, но я не согласился с этим. И мне определенно показалось, что Вы поняли меня и признали, что я, со своей стороны, не так уж не прав. Тогда я приезжал увидеть Вас с надеждой, что Вы позволите мне убедить Вас, и имел достаточно оснований надеяться на успех. Вы не оправдали моих надежд, и не смогли привести причин того, отчего Вы так переменились ко мне. Вы признали, что Ваше поведение неразумно, и только, – но это ничего мне не объясняет, потому что это отнюдь не соответствует действительности. Вы вовсе не неблагоразумны, и никогда такой не будете. Исходя из этого, я уверен, что Вы позволите мне снова увидеться с Вами. Вы сказали, что я не антипатичен Вам, и я верю в это, поскольку не вижу никаких причин для этого. Я всегда думаю только о Вас и никогда не буду думать о ком-либо другом. Я приехал в Англию только потому, что Вы здесь; я не мог оставаться дома после того, как Вы уехали; мне опостылела моя страна, поскольку Вас уже нет там. Я бывал в Англии прежде, и она мне никогда особенно не нравилась. Если теперь это не так, то только из-за того, что сейчас здесь живете Вы. Могу ли я заехать к Вам на полчаса? Сейчас это самое сокровенное мое желание.
Искренне Ваш,
Каспар Гудвуд».
Изабелла так погрузилась в это послание, что не услышала шелеста приближающихся по мягкой траве шагов. Машинально складывая письмо, она наконец подняла глаза. Перед ней стоял лорд Уорбартон.
Глава 12
Она спрятала письмо в карман и приветливо улыбнулась гостю, не выдав своего смятения и сама дивясь своему самообладанию.
– Мне сказали, что вы в парке, – произнес лорд Уорбартон. – В гостиной никого не оказалось, и я без колебаний пришел сюда, потому что мне хотелось увидеть вас.
Изабелла встала. Ей почему-то не хотелось, чтобы он садился рядом.
– Я как раз собиралась пойти в дом, – сказала она.
– Прошу вас, останьтесь, – здесь гораздо приятнее! Сегодня чудесный день. Я приехал из Локли верхом. – Лорд произнес это с необыкновенно дружеской и располагающей улыбкой. Вся его фигура, казалось, излучала радость прекрасного самочувствия, что очаровало девушку еще в первый день знакомства. Она окружала гостя словно теплый июньский воздух.
– Давайте поговорим здесь, – согласилась Изабелла, в которой желание избежать объяснений боролось с не меньшим желанием удовлетворить свое любопытство. Однажды лорд уже намекнул на свои намерения, и это вселило в нее немалую тревогу. Тревога эта вызывалась многогранным чувством, и отнюдь не все элементы его были неприятными; она потратила несколько дней, чтобы разобраться в них, из того, что тяготило ее, она сумела выделить приятное – то, что лорд Уорбартон пытается объясниться ей в любви. Иной читатель рассудит, что наша героиня одновременно была и безрассудна, и очень разборчива – но последнее обвинение, если оно являлось справедливым, могло служить оправданием первому. Изабелла отнюдь не пыталась убедить себя, что этот земельный магнат, как называли при ней не раз лорда Уорбартона, не мог не быть очарован ею; предложение от такого лица скорее создавало трудности, чем их разрешало. Изабелла понимала, что лорд Уорбартон – «персона», и она старалась разобраться, что это значит. Читатель может улыбнуться, но были моменты, когда мысль о том, что она обожаема «персоной», вызывала в ней стойкую, почти агрессивную, неприязнь. Раньше таких людей не было среди ее знакомых – в ее родной стране она не сталкивалась с «персонами», возможно, потому, что их там не было. В основе человеческого превосходства, считала она, лежит характер – который проявляется в том, как человек мыслит и что говорит. Она сама имела характер и знала об этом; до настоящего времени истинно высокая духовность в ее представлении определялась в основном нравственными качествами человека – и она оценивала их по тому, откликнется или нет на них ее возвышенная душа. Лорд Уорбартон воспринимался ею как нечто могучее и ослепительное, как совокупность средств и сил, неподвластных обычным измерениям, и требующий оценки по совершенно иной шкале – шкале, выстроить которую у Изабеллы, с ее привычкой судить быстро и свободно, не хватало терпения. Конечно, был шанс разом разрешить ситуацию, и, возможно, это было бы лучше всего – лорд был на удивление приятным человеком. Она могла убеждать себя в этом, но не в силах была убедить. Она ощущала, что этот земельный магнат, этот человек, занимающий такое высокое социальное положение, мощным движением пытался втянуть ее в свою орбиту, в которой существовал и вращался по определенным законам. Но что-то внутри ее, какой-то инстинкт заставлял, но не просто приказывал, а как бы убеждал ее сопротивляться, словно говоря: у тебя свой мир, своя орбита. Он нашептывал ей и другие вещи, – которые одновременно и перечеркивали, и подкрепляли друг друга, – слова о том, что не так уж плохо было бы довериться Уорбартону, войти в его мир и посмотреть на него изнутри; но с другой стороны, этот мир, очевидно, таил в себе такие подводные камни, которые усложняли бы ей жизнь или вообще сделали бы ее невыносимой. А тут еще появился человек, который приехал из Америки; конечно, никакой «орбиты» у него не было, но зато он обладал характером, и бесполезно было ей убеждать себя, что он не имел для нее никакого значения. Письмо, лежащее у нее в кармане, говорило как раз об обратном. Улыбнется здесь читатель или нет – я повторяю: не смейтесь над этой простодушной девушкой из Олбани, раздумывавшей, стоит ли принимать предложение (хотя оно еще и не было сделано) английского лорда, и уверенной, что, вполне возможно, когда-нибудь ей представится и лучший выбор. Изабелла верила в свою звезду – и если в ее рассуждениях было немало безрассудного, то, поспешим заверить ее строгих судей, впоследствии она изменилась и поумнела – правда, ценою таких безрассудств, что остается только взывать к милосердию.
Лорд Уорбартон был готов ходить, сидеть, словом, делать все, что ему прикажет Изабелла, ибо он был джентльменом, для которого нет ничего приятнее, чем следовать светским обязанностям, – он не уставал уверять ее в этом. Тем не менее он не вполне владел собой, и, когда шел с ней рядом, он частенько искоса бросал на нее взгляды; эти взгляды и смех невпопад выдавали его смущение. Мы однажды уже касались этой темы, и я готов повторить – англичане, безусловно, самый романтический народ в мире, и лорд Уорбартон был готов подтвердить это своим собственным примером. Он собирался сделать шаг, который неприятно удивил бы большинство его друзей. Молодая особа, которая сейчас шла с ним рядом, приехала из несуразной заокеанской страны. Он знал о ней довольно много; прошлое Изабеллы, ее близкие представлялись ему очень смутно – он знал только, что они типичные американцы, и, следовательно, люди совершенно чуждые ему.
Мисс Арчер не обладала ни состоянием, ни блестящей красотой – оба эти качества еще могли в глазах общества извинить безрассудство лорда. К тому же в общей сложности он провел с мисс Арчер двадцать шесть часов. С одной стороны, с чувством, вспыхнувшим в нем, было совершенно невозможно справиться; с другой стороны – его ожидало обязательное осуждение той половины человечества, которая так любит судить других. Он вполне осознавал все это. Но, закончив анализировать, он спокойно отогнал эти мысли, – все это столь же мало значило для него, как, скажем, наличие или отсутствие цветка в петлице. Большую часть своей жизни он прожил так, что ему удалось не навлечь на себя неудовольствия друзей – и единственный раз в жизни, считал он, он мог позволить себе делать то, что он хотел.
– Наверное, прогулка верхом доставила вам большое удовольствие? – спросила Изабелла, от которой не ускользнуло замешательство ее спутника.
– Разумеется – ведь она привела меня сюда, – ответил лорд Уорбартон.
– Вы так любите Гарденкорт? – поинтересовалась Изабелла, уверенность которой в том, что он приехал объясниться, росла с каждой минутой. Она не хотела побуждать его к этому – если он еще не решился; и одновременно решила хранить спокойствие – в том случае, если он все же заговорит. Ей вдруг пришла в голову мысль, что несколько недель назад подобная сцена показалась бы ей очень романтичной – парк в старинном английском поместье, знатный лорд, намеревающийся признаться в любви девушке, которая при ближайшем рассмотрении оказывалась не кем иным, как ею самой.
– Мне безразличен Гарденкорт, – сказал лорд Уорбартон. – Я приехал сюда только из-за вас.
– Вы слишком мало меня знаете, чтобы так говорить, и я не могу воспринимать ваши слова всерьез.
Изабелла лукавила: она не сомневалась в искренности лорда Уорбартона; подобное скоропалительное признание в обществе вызвало бы удивление – и она сказала это, следуя «правилам приличия». Если ей и требовались какие-то доказательства искренности лорда Уорбартона, тон, которым он произнес свои слова, не оставлял никаких сомнений.
– Право в подобных вопросах определяется не временем, а глубиной чувства, мисс Арчер. Жди я три месяца – ничего бы не изменилось, моя уверенность была бы столь же крепка. Да, мы с вами виделись очень мало, но мое впечатление о вас сложилось при первой же встрече. Я полюбил вас в тот же миг, как увидел, – это была любовь с первого взгляда, как пишут в романах. Теперь я знаю, что это не просто красивая фраза, и впредь буду относиться к литературе с большим уважением. Те два дня, которые я провел здесь, решили все – я с величайшим вниманием следил за каждым вашим движением, внимал каждому вашему слову. К тому времени, когда вы уезжали из Локли, у меня не оставалось уже ни малейших сомнений. Тем не менее все эти дни я мучительно думал и допрашивал себя – я человек разумный и допускать ошибки в подобных вещах мне не свойственно. Меня трудно тронуть – но уж если подобное случилось, то это – на всю жизнь. На всю жизнь, мисс Арчер, на всю жизнь, – повторил лорд Уорбартон так ласково, так нежно, как никогда еще никто не говорил с ней. Глаза его были полны любви – любви, очищенной от всего низменного, – от жара страсти, от безрассудства и неистовства. Они сияли ровным тихим светом – словно защищенная от ветра свеча.
Пока он говорил, они оба все замедляли и замедляли шаг – словно по обоюдному согласию – и наконец остановились. Лорд взял руку Изабеллы в свою.
– Ах, лорд Уорбартон, как вы мало меня знаете! – снова, очень мягко, сказала Изабелла. И столь же мягко отняла руку.
– Не корите меня этим. Мне и так больно оттого, что я мало знаю вас. В этом мое несчастье. Но именно этого я и хочу, и, мне кажется, я выбрал верный путь. Станьте моей женой, я узнаю вас, и, когда буду говорить о вас хорошие слова, вы не сможете упрекнуть меня в том, что я делаю это по незнанию.
– Если вы меня знаете мало, то я не знаю вас вовсе, – продолжала Изабелла.
– Вы хотите сказать, что в отличие от вас я могу потерять при более близком знакомстве? О, конечно, это возможно. Но вы же представляете, как я буду стараться, чтобы вы были мною довольны, – раз уж я осмелился так говорить с вами. Вы же неплохо относитесь ко мне, не так ли?
– Вы мне очень нравитесь, лорд Уорбартон, – ответила девушка, и в этот момент он действительно был бесконечно приятен ей.
– Благодарю вас. Как хорошо, что я не совсем уж чужой в ваших глазах. Право, я всегда весьма неплохо умел поддерживать отношения с разными людьми и не вижу, почему бы эта моя миссия в отношении вас должна потерпеть фиаско, тем более что она будет мне очень приятна. Спросите обо мне тех, кто меня знает, – у меня много друзей, которые, я надеюсь, способны сказать обо мне доброе слово.
– Мне не нужны рекомендации ваших друзей, – сказала Изабелла.
– Рад это слышать. Так вы доверяете мне?
– Совершенно, – ответила Изабелла, и это было правдой.
Лицо лорда Уорбартона просияло, и он облегченно вздохнул.
– Если я не оправдаю вашего доверия – пусть я лишусь всего, что имею, мисс Арчер!
«Неужели он решил напомнить мне, что богат? – спросила Изабелла саму себя, но тут же с негодованием отвергла эту мысль. Было очевидно, что это свойство, будучи присуще ему от рождения, абсолютно не занимало его – он предоставлял право помнить об этом его собеседникам, а уж той, кому он предлагал руку и сердце, – и подавно. Изабелле, прилагавшей все силы, чтобы не разволноваться, удавалось сохранить присутствие духа и даже – позволить себе взглянуть на лорда Уорбартона критически. Она лихорадочно искала слова для ответа. Ей хотелось сказать ему тоже что-нибудь ласковое. Почему-то она безоговорочно поверила его словам. Она чувствовала: лорд Уорбартон полюбил ее.
– Не знаю, как выразить свою благодарность за ваше предложение, – сказала она наконец. – Это для меня большая честь.
– Господи, только не это! – вырвалось у него. – Этого я и боялся. Не понимаю, почему вы должны благодарить меня, – это я должен благодарить вас за то, что вы выслушали меня. Ведь мы едва знакомы, а я обрушил на вас свои излияния! Это столь важный вопрос – его, конечно, легко задать, но, будь я на вашем месте, я сам бы не знал, как на него ответить. Но вы выслушали его – или, во всяком случае, слушали меня, – и это позволяет мне надеяться.
– Не следует надеяться слишком сильно, – сказала Изабелла.
– О мисс Арчер! – с натянутой улыбкой пробормотал ее собеседник, словно опасаясь, что такой возглас мог быть принят за проявление преувеличенного восторга.
– А вас бы очень поразило, если бы я попросила вас не надеяться? – спросила Изабелла.
– Поразило? Не понимаю, что вы подразумеваете под этим словом. Просто сразило бы.
Изабелла вновь двинулась по дорожке, несколько минут она молчала.
– Я уверена, что, если бы мы познакомились ближе, я, хотя и так ценю вас очень высоко, стала думать бы о вас еще лучше, – произнесла она наконец. – Но я совершенно не уверена, что с вами было бы то же самое. Говорю это не из ложной скромности. Это совершенная правда.
– Я намерен рискнуть, мисс Арчер, – заявил ее собеседник.
– Это важный вопрос – вы сами сказали это. И он еще и очень трудный.
– Я и не рассчитываю, что вы сразу ответите мне. Думайте, сколько вам будет угодно. Если я выиграю от ожидания – я готов ждать и ждать. Но помните: от вашего ответа зависит счастье всей моей жизни.
– Мне не хотелось бы мучить вас неопределенностью, – сказала Изабелла.
– Ничего страшного. Я предпочту получить согласие через полгода, нежели отказ сейчас.
– Но, возможно, даже через полгода я не смогу дать ответ, который бы вас устроил.
– Но почему – если вы сами сказали, что хорошо относитесь ко мне?
– Вне всяких сомнений, – сказала Изабелла.
– Тогда что же вам еще искать?
– Речь идет не о том, что я ищу; речь идет о том, что я сама могу предложить. Не думаю, что я подхожу вам. В самом деле.
– Не беспокойтесь об этом, это мое дело. Не надо быть большим роялистом, чем сам король.
– Не только это, – продолжала Изабелла. – Я вообще не уверена, что хочу замуж.
– Конечно, не уверены. Я думаю, большинство женщин не уверены, – возразил его светлость, впрочем совершенно не веривший в то, что говорил, – он пытался заглушить поднимающуюся в нем тревогу. – Но они часто дают себя уговорить.
– Это потому, что они хотят, чтобы их уговорили, – вздохнула Изабелла и улыбнулась.
Лорд Уорбартон изменился в лице и молча смотрел на нее.
– Боюсь, ваши колебания связаны с тем, что я англичанин, – произнес он наконец. – Я слышал, ваш дядюшка высказывал пожелание, чтобы вы вышли замуж на родине.
Изабелла выслушала это заявление с некоторым интересом; ей никогда не приходило в голову, что дядюшка мог обсуждать матримониальные вопросы, касающиеся ее, с лордом Уорбартоном.
– Он вам говорил это? – удивилась она.
– Я помню, он сказал что-то в этом духе; но, возможно, он говорил об американках вообще.
– Однако он сам не возражал поселиться в Англии, – заметила она.
Хотя это замечание было высказано весьма строптивым тоном, означало оно лишь то, что, как ей кажется, дядя вполне доволен своей судьбой, – и, может быть, еще то, что она не намерена придерживаться чьей-то одной, ограниченной точки зрения. Но это дало ее собеседнику надежду, и он горячо воскликнул:
– О, дорогая мисс Арчер, поверьте мне, Англия – прекрасная страна! И она станет еще лучше, если мы попробуем слегка подчистить ее от ржавчины.
– Ни в коем случае. Не надо ничего трогать. Мне Англия нравится именно такой.
– Однако, если вам здесь нравится, я уж совсем не могу понять, почему вы отказываетесь принять мое предложение.
– Боюсь, мне не удастся вам это объяснить.
– Вы должны хотя бы попробовать; должен вас уверить, я достаточно понятлив… Вас пугает климат? Мы можем поселиться в любой другой стране. Выберите любой климат, который вам подойдет, – в любой части света.
Эти слова были сказаны с такой нежностью и таким пылом, что Изабелле показалось – они проникли ей в самое сердце. Она многое бы отдала в этот момент, чтобы в ней возникло сильное, ясное чувство, с которым она могла бы сказать своему собеседнику: «Лорд Уорбартон, для меня нет лучшей доли, чем вверить вам свою судьбу». Но, хотя она и была почти готова сказать ему это, что-то удержало ее; она была очарована им, но не взята в плен. И в конце концов она сказала нечто другое – то, что позволяло ей выиграть время.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?