Текст книги "Теоретико-мыслительный подход. Книга 2: «Языковое мышление» и методы его исследования"

В свете этого же положения не должно вызывать удивления и то обстоятельство, что как концептуалисты и реалисты, так и номиналисты, столь враждовавшие между собой в вопросе о природе общего, то есть в вопросе об отношении специфически мысленного значения знаков языка к действительности, полностью сходились между собой в понимании задач и предмета так называемой формальной логики, то есть во взглядах на строение сложных мысленных образований – суждений и умозаключений. Ведь если все множество мысленных образований (простых и сложных) представляет собой зеркальное отображение множества языковых выражений, если понятие «элементарной мысли» получено путем обособления содержательного значения отдельного знака языка в самостоятельное субстанциальное образование, если связь этих элементарных мыслей в суждении есть не что иное, как копия функциональной связи элементов предложения, если связь суждений в умозаключении получена путем удвоения связи предложений в сложном рассуждении, то абсолютно безразлично, кем быть (номиналистом или концептуалистом) и что исследовать – связи имен, терминов или связи «элементарных мыслей» (идей, общих представлений, концептов, понятий). Вернее, нужно сказать так: в обоих случаях анализируется одно и то же – структура предложений и групп предложений, но в одном случае результаты этого анализа рассматриваются как знание непосредственно о предложениях, о функциональных взаимоотношениях и связях их элементов, а в другом – они выносятся на что-то другое, на гипотетически предполагаемое за языком субстанциальное по своей природе «мышление», и рассматриваются как знание о связях «элементарных мыслей» (идей, общих представлений, концептов, понятий). Но суть анализа во всех случаях остается одной и той же[71]71
  «Не подлежит сомнению, что всегда и до Росцелина обращали внимание на то, что аристотелевский Органон и Введение Порфирия постоянно говорят только о словах, а не о вещах. Реализм не смущался этим, так как он допускал (без всякой критики) совершенное согласие логики и грамматики – согласие, несомненно, принимавшееся Аристотелем» [Серрюс, 1948, с. 58–59]. «Номинализм представляет совершенно иную точку зрения; он осуществил подстановку слов вместо идей и грамматических операции речи – вместо логической операции умозаключения» [там же, с. 58].
  «Язык позволял номинализму сохранить структуру суждения: S есть Р. Для этого достаточно было сообщить различию субъекта и предиката его грамматическое значение, а именно – значение подлежащего и атрибута. При этом происходила подмена одной области другою, но общая экономия системы не претерпевала изменений: техника силлогизма и построение суждения оставались те же. Но по этой причине номинализм мог претендовать на то, что он остался верным истолкователем и наиболее ревностным поборником аристотелевской доктрины» [Серрюс, 1948, с. 59–60].


[Закрыть].

Именно в этом обстоятельстве, а не в слишком широком или многозначном смысле понятия логики (как считает А. С. Ахманов), надо видеть причину столь удивительного единства взглядов на формальную логику у представителей самых различных направлений в теории познания.

«Многозначность термина “логика” давала право называть логикой свои системы форм и правил мышления как номиналистам и терминистам, видевшим сущность логических связей в связях имен или словесных терминов (Оккам, Гоббс, Кондильяк), так и концептуалистам, искавшим сущность логических связей в связях идей или представлений или понятий (Арно и Николь – авторы логики Пор-Рояля, Локк, Вольф, Кант), – пишет А. С. Ахманов. – С равным основанием, не вступая в противоречие со значением греческого термина, называют логикой науку о формах и законах мышления и те, кто, отказываясь от номиналистических и концептуалистических интерпретаций логики, видят в связях мыслей отражение связей независимой от сознания действительности и рассматривают выполнение логических правил как одно из условий соответствия мыслей действительности» [Ахманов, 1955, с. 33].

Ахманов прав здесь в том отношении, что, проанализировав структуру языковых рассуждений, или, говоря его языком, связи мыслей, независимо и в отвлечении от вопроса о том, что есть сама мысль, мы можем затем заявить, что вычлененные нами связи есть отражение связей действительности, слепки, копии с нее и т. п., но с равным правом мы можем заявить и противоположное; в частности, как утверждает и сам Ахманов, мы можем принять реалистическую точку зрения или агностицизм. И мы можем сделать это потому, что анализ языковых выражений осуществляется до и независимо от решения вопроса о сущности мысли как таковой, а всякая гипотеза относительно последней – будь то номиналистическая, концептуалистская или «диалектико-материалистическая» – во всех этих случаях является такой прибавкой к «формально-логическому» анализу строения языковых рассуждений, которая нисколько не влияет на его характер и результаты. И так будет продолжаться до тех пор, пока анализ строения языковых рассуждений будет осуществляться до и независимо от выяснения вопроса, что есть сама «элементарная мысль».

Для того чтобы выяснить, что в действительности представляют собой намеченные в аристотелевой логике структуры языковых рассуждений, в частности, чтобы показать и действительно доказать, что вычлененные Аристотелем связи являются отражением связей действительности, надо совершенно перевернуть весь план исследования и, прежде всего, подвергнуть сомнению сам принцип логико-грамматического параллелизма; надо сначала исследовать, что такое сама мысль и каково, соответственно, отношение знаков языка и действительности, а потом уже, на основе решения этого вопроса, рассмотреть строение сложных мысленных образований. Иначе говоря, строение сложных мысленных образований должно быть выведено из строения «элементарной мысли».

§ 12

Остроумно критикуя теории второго направления за разложение «языкового мышления» на такие элементы, которые уже не содержат специфических свойств целого, Л. С. Выготский не обращает внимания на другую сторону вопроса, а именно на то, что эти элементы рассматриваются как одинаково субстанциальные образования, а они таковыми не являются.

Сам Выготский видит специфику мышления в значении знака языка: «…именно в значении слова завязан узел того единства, которое мы называем речевым мышлением», – пишет он [Выготский, 1934, с. 9]. Но это значение, с нашей точки зрения, Выготский понимает и рассматривает в конечном счете так же, как и критикуемые им теории второго направления, – как самостоятельное, вне и помимо знака существующее субстанциальное образование. Такое понимание значения знака языка в конце концов с неизбежностью приводит его к неправильным, с точки зрения его собственного метода, выводам о существовании так называемой доречевой стадии в развитии мышления, о различии генетических корней мышления и речи и т. п.[72]72
  См. [Выготский, 1934, с. 76 и далее].


[Закрыть] Выготский, таким образом, начинает с утверждения о неразрывном единстве знака и значения, в этом единстве видит специфику мышления, а в конечном счете, из-за субстанциального понимания природы значения знака, приходит к выводу, что значение может и даже должно существовать отдельно от своего знака, мышление – отдельно от языка.

И надо заметить, что ничто не меняется в способе исследования, а следовательно, и в его результатах, когда некоторые исследователи, по-прежнему понимая язык и мышление и, соответственно, знак и значение слова как субстанциальные элементы исследуемого целого, называют связь между ними «тесной», «органической» или даже «диалектической». Ведь исследователю, [после того как он] взял в качестве исходных абстракций язык и мышление, разложив тем самым «языковое мышление» на два однородных и равноправных в отношении друг к другу элемента, не остается ничего другого, как установить между этими элементарными процессами чисто внешнее, механическое взаимодействие: «Язык и мышление возникли и развивались вместе. Развитие мышления помогало совершенствоваться языку, и, наоборот, совершенствование языка способствовало дальнейшему развитию мышления. Язык сыграл огромную роль в развитии человека, человеческого мышления» [Краткий фил. словарь, 1951, с. 612 (Язык)].

Здесь каждая фраза построена в плане понимания языка и мышления как рядом существующих субстанциальных элементов: два разных явления развиваются вместе, развитие одного помогает, способствует совершенствованию другого и т. д. и т. п.

И такое понимание языка и мышления всегда с неизбежностью заводит исследователя в тупик. Ведь первоначальные, исходные абстракции во многом определяют и весь дальнейший характер построенной на их основе теории. Если исходные абстракции с самого начала образованы неверно, то и все попытки построить на их основе теорию исследуемого явления приводят лишь к пустым фразам. В этом отношении весьма показательны результаты, к которым приходят даже серьезные исследователи, исходящие из субстанциального разложения «языкового мышления». Большинство из них рассуждает примерно так: в настоящее время содержание языкового общения людей между собой состоит в обмене мыслями. Таким образом, язык уже предполагает мысль, сложившееся мышление. Но что представляет собой мышление, взятое как логически первое по отношению к языку? Ведь только язык, согласно Марксу, является непосредственной действительностью мысли. Без языка и вне языка мышление не существует. Следовательно, не только язык предполагает существование мышления, но и мышление предполагает существование языка. Как видим, действительное отношение между языком и мышлением по-прежнему остается неясным, и тогда исследователь, искажая действительное содержание диалектики, конструирует особое, «диалектическое», по его мнению, взаимоотношение, скрывая за этим названием от себя и других неумение решить проблему. «…Появление и развитие звукового языка теснейшим образом связано с появлением и развитием человеческого мышления. Язык… не может существовать, не являясь средством общения, средством обмена мыслями в обществе. Мышление человека, в свою очередь, не может существовать без языкового материала. …Где нет мысли, там также нет языка. Мышление и язык находятся в диалектическом единстве» [Кондрашов, 1950, с. 179]. Такими или подобными рассуждениями заканчиваются почти все теоретические построения о связи языка и мысли, основанные на «субстанциальном понимании» этих двух явлений. Язык предполагает мысль, мысль предполагает язык – таков результат этих построений. Исследователи утверждают единство, связь того, что сами так неудачно раздробили. Они выдают за результат исследования то, что было известно с самого начала, или, вернее, то, что они с самого начала постулировали. Никаких других результатов они не получают и не могут получить, ибо существующее понимание языка и мысли, знака и его значения как субстанциальных элементов заранее делает невозможным изучение действительных внутренних отношений «языкового мышления».

Таким образом, вопрос упирается в то, чтобы найти новый способ анализа, новую форму разложения исследуемого предмета, отличную от разложения на два субстанциальных элемента.

А. Главное в языковом выражении – это связь между знаком и означаемым

§ 13

Характер исходного расчленения какого-либо целого, как мы уже говорили, зависит от конечной задачи исследования: различные задачи предполагают различные способы расчленения. Мы рассматриваем «языковое мышление» в плане вычленения в нем и исследования мышления как такового. Мы должны, следовательно, искать такой способ анализа, такой способ разложения «языкового мышления» и одновременно такой способ изображения, который позволил бы исследовать мышление как таковое, как особый предмет.

Решение этой задачи будет одновременно выяснением какой-то стороны вопроса о взаимоотношении языка и мышления.

И здесь мы, прежде всего, должны учесть тот факт, что предмет наших непосредственных интересов – мышление – есть деятельность, деятельность познания. Однако когда мы приступаем к ее исследованию, то вынуждены иметь дело не с ней самой, а с ее результатами или продуктами – определенными знаниями. И это вполне естественно, так как всякое движение, всякий процесс сначала выявляется нами в виде последовательности состояний, являющихся каждый раз результатом процесса, а это в данном случае и будут различные знания. Особым образом построенный логический анализ этих состояний должен затем вскрыть в них вид самого процесса. Но это уже дело дальнейшего исследования, а начаться оно может только с фиксированных состояний процесса, то есть с определенных фиксированных в мысли знаний.

Таким образом, в ходе исследования мышление выступает перед нами в двух видах: во-первых, как фиксированное знание, во-вторых, как процесс или деятельность, посредством которой это знание получается, формируется. Исследовать мышление необходимо в обеих формах его проявления. Однако, чтобы исследовать и воспроизвести в теории мышление как процесс или деятельность познания, мы должны сначала зафиксировать и проанализировать мышление как совокупность различных видов знания.

§ 14

Исследование знания, в свою очередь, может начаться только с того, в чем оно проявляется на поверхности, с непосредственно созерцаемого. Таким материалом в данном случае являются субстанциальные элементы языковых выражений – группы каких-то движений, звуков, письменных изображений. Но ни движения, ни звуки, ни письменные изображения, взятые как таковые, как природные явления, вне всяких отношений к человеческой общественной деятельности, не являются знаками языка, языковыми выражениями. Значит, языковые выражения, знаки языка не ограничиваются движениями, звучаниями или письменными изображениями – они содержат в себе еще нечто, что, собственно, и делает их языковыми выражениями, знаками.

Далее, языковые выражения, знаки языка, взятые как таковые, как природные явления, не имеют ничего общего с материальным строением тех объектов, которые они обозначают. «Название какой-либо вещи, – говорит К. Маркс, – не имеет ничего общего с ее природой» [Маркс, 1960, с. 110]. И, несмотря на это, наше мышление – одна из форм отражения действительности – выражается и, можно сказать, осуществляется в языке. Значит, язык и каждая его единичка – языковое выражение или знак – содержат, кроме движений, звучаний, письменных изображений, еще нечто, что, собственно, и делает их отражением.

Мы говорим: субстанциальные элементы языковых выражений – движения, звуки, письменные изображения – имеют значение, и поэтому они являются знаками, поэтому они что-то отражают или выражают. Эти значения входят в состав языковых выражений, являются органическим моментом их структуры, таким же «ингредиентом», как и их субстанциальные элементы. Но чем является это значение, что оно представляет собой?

Для того чтобы ответить на этот вопрос, разберем простейший пример. Вот перед нами две группы субстанциальных элементов знаковых выражений:

1. Кислота. 2. .

В принципе, вторая группа субстанциальных элементов как языковое выражение ничем не отличается от первой. И тем не менее первую мы все «понимаем», а вторую нет; вторую «поймет» только тот, кто знает грузинский язык. Почему это происходит и что значит, что мы «понимаем» первое языковое выражение и «не понимаем» второе? Дело здесь заключается в том, что первую группу субстанциальных элементов мы можем отнести к чему-то другому, к тому, что она означает, мы можем как-то связать ее с означаемым, а вторую группу субстанциальных элементов мы уже не можем отнести к означаемому, не можем связать ее с ним; вторая группа субстанциальных элементов не актуализирует у нас деятельности отнесения к означаемому, не актуализирует соответствующих связей. Таким образом, группа субстанциальных элементов языкового выражения имеет значение тогда, когда она может быть отнесена к означаемому, может быть связана с ним. Наоборот, если группа субстанциальных элементов не может быть отнесена к означаемому, она не имеет значения и не является языковым выражением.

Для того чтобы придать второй группе субстанциальных элементов значение и превратить ее в языковое выражение, я должен сказать, что она обозначает кислоту. Для людей, знающих грузинский язык, эта группа с самого начала имела значение и была языковым выражением, потому что они могли связать ее с означаемым; для всех остальных она получила значение, когда я сказал, что именно она обозначает, то есть когда я посредством русского языка установил связь между ней и означаемым.

Из разбора этих простейших примеров мы можем сделать вывод, что группа субстанциальных элементов языкового выражения имеет значение только в том случае, когда она является элементом взаимосвязи:

^Рис. 4

Мы можем сделать также вывод, что связь субстанциальных элементов языкового выражения с означаемым играет важнейшую, можно сказать, главную роль в языковом выражении; именно она превращает группу «пустых» звуков, движений или письменных изображений в языковое выражение, именно она делает их значимыми.

§ 14.1

О том, что субстанциальные элементы языковых выражений с чем-то связаны или к чему-то [отнесены] и что эта связь или отнесенность, собственно, и делает их значимыми, – об этом говорили издавна и почти все исследователи языка и мышления. Однако, признав наличие связи, они затем оставляли ее в стороне и исследовали только то, с чем были связаны, к чему относились эти субстанциальные элементы. Сама связь, с их точки зрения, не входила в значение, а поэтому и не была предметом исследования.

Б. Специфически мысленное означаемое языковых выражений есть сама «действительность»

§ 15

Приняв положение о том, что субстанциальные элементы языкового выражения имеют значение только в том случае, если они находятся в связи с каким-либо означаемым, то есть только в том случае, если они являются элементом взаимосвязи:

^Рис. 5

мы должны теперь выяснить, что представляет собой это означаемое в том случае, когда имеет место особый вид отражения действительности – мышление.

Существующие по этому вопросу мнения условно, в связи с задачами нашего исследования, можно разбить на семь основных групп.

1. Субстанциальные элементы языковых выражений связаны непосредственно и только с явлениями так называемой чувственности – ощущениями, восприятиями и представлениями. Последние не являются образами или отражением действительности, а поэтому субстанциальные элементы языковых выражений не обозначают действительности; они являются знаками лишь наших собственных, чисто субъективных переживаний. Таким образом, единственным означаемым в этом случае служат явления чувственности. Схематически это понимание может быть изображено формулой:

^Рис. 6

2. Субстанциальные элементы языковых выражений связаны непосредственно со специфически мысленными субстанциальными образованиями – общими идеями, концептами, понятиями. Последние, в свою очередь, связаны с чувственными явлениями, [они] суть результат переработки и объединения чувственных явлений в какие-то единства. Чувственные явления образами или отражением действительности не являются, и, следовательно, субстанциальные элементы языковых выражений также не могут обозначать действительности. Таким образом, в этом случае оказывается два означаемых: мысль и чувственность; первое есть непосредственно означаемое, а второе – опосредованно означаемое. Схема такого понимания:

^Рис. 7

3. Субстанциальные элементы языковых выражений связаны непосредственно и только со специфически мысленными субстанциальными образованиями – общими идеями, концептами, понятиями. Последние не связаны ни с чувственными явлениями, ни с действительностью, а следовательно, и субстанциальные элементы языковых выражений не могут обозначать действительности; они являются знаками лишь наших собственных специфически мысленных переживаний. Таким образом, единственное означаемое в этом случае – мысль, являющаяся чисто субъективным переживанием. Это понимание может быть выражено в схеме:

^Рис. 8

4. Субстанциальные элементы языковых выражений связаны непосредственно с явлениями чувственности – ощущениями, восприятиями, представлениями. Последние являются образами или отражением действительности и, следовательно, связаны с действительностью. Никаких специфически мысленных субстанциальных образований не существует. Таким образом, в этом случае у языкового выражения два означаемых: чувственность и действительность: первое – непосредственно означаемое, второе – опосредованно, или вторично означаемое. Схематически это понимание можно изобразить так:

^Рис. 9

5. Субстанциальные элементы языковых выражений связаны непосредственно со специфически мысленными субстанциальными образованиями – общими идеями, концептами, понятиями. Последние, в свою очередь, связаны с чувственными явлениями, [они] есть результат переработки и объединения чувственных явлений в какие-то единства. Чувственные явления тоже связаны – с действительностью, являются ее образами или отражением. Таким образом, здесь субстанциальные элементы языковых выражений в конечном счете через два опосредствующих субстанциальных звена оказываются связанными с действительностью и, следовательно, имеют уже три означаемых: мысль, чувственность, действительность. Первая – непосредственно означаемое, второе – опосредованно, вторично, а действительность оказывается уже третьим по порядку означаемым. Схематически это понимание можно выразить в формуле:

^Рис. 10

6. Субстанциальные элементы языковых выражений связаны непосредственно со специфически мысленными образованиями – общими идеями, концептами, понятиями. Последние, минуя чувственность, непосредственно связаны с действительностью, являются ее образами или отражением. Вследствие этого и субстанциальные элементы языковых выражений оказываются опосредованным обозначением действительности. Таким образом, в этом случае у языковых выражений два означаемых: мысль и действительность. Действительность опять оказывается лишь опосредованно означаемым. Схема этого понимания:

^Рис. 11

7. Субстанциальные элементы языковых выражений связаны непосредственно с действительностью, минуя как чувственность, так и специфически мысленные субстанциальные образования. Специфически мысленных субстанциальных образований вообще не существует, а чувственность как особый вид отражения лежит рядом с отражением, осуществляющимся в языке. Субстанциальные элементы языковых выражений, поскольку мы берем их во взаимосвязи «языкового мышления», имеют только одно действительно означаемое, и это есть сама действительность. Схематически это понимание должно быть выражено в формуле:

^Рис. 12

Из всех перечисленных точек зрения три первые мы сразу же оставим в стороне как субъективно-идеалистические, ненаучные, и более подробно рассмотрим только четыре последние.

§ 16

Возьмем для начала четвертую и пятую точки зрения, выражаемые соответственно во взаимосвязях (см. рис. 9 и рис. 10). Оставим в стороне различия между этими пониманиями и рассмотрим лишь их общий момент: признание того, что связь между субстанциальными элементами языкового выражения и действительностью осуществляется через чувственные образы. Обе эти схемы в равной мере выражают тот взгляд, что специфически мысленное отражение действительности лежит где-то в связи субстанциальных элементов языкового выражения с чувственными образами, что чувственное отражение лежит «внизу», у самой действительности, а мысленное отражение «примыкает» к нему сверху, как бы надстраивается над ним и непосредственной связи с действительностью не имеет[73]73
  Легко заметить, что принципиально ничем не отличается от этого понимания и то, которое называет мышлением не «верхнюю», надстраивающуюся часть этой взаимосвязи, а всю ее, и при этом включает чувственное отражение внутрь мысленного, рассматривает чувственное отражение как элемент мысленного. Действительно, ведь речь сейчас идет не о том, что именно назвать мысленным отражением в указанной взаимосвязи – ее саму или какую-то ее часть: речь идет о том, можно ли вообще принять саму эту взаимосвязь, само это понимание связи субстанциальных элементов языкового выражения с действительностью.


[Закрыть]. Но это фактически означает, что действительность, объективное содержание «означаемого» субстанциальными элементами языковых выражений и содержание чувственных образов тождественны друг другу. Только в этом случае можно говорить, что субстанциальные элементы языковых выражений связаны с чувственными образами, обозначают их и в то же время в конечном счете обозначают действительность.

Однако предположение о тождестве содержания чувственных образов содержанию обозначаемого языковых выражений не выдерживает никакой критики. Конечно, можно найти какое-то количество языковых выражений, у которых либо вообще нет специфически мысленного содержания, либо, как кажется, таковое совпадает с чувственными образами и их содержанием. Но как только мы переходим в область науки и берем языковые выражения оттуда, сразу же с очевидностью выясняется, что означаемое ими, или их содержание, никак не может быть сведено к содержанию каких-либо чувственных образов. Возьмем, к примеру, знак механического ускорения а. Его значение устанавливается путем отнесения самого этого знака к математическому отношению знаков v и t, значение знака v, в свою очередь, устанавливается путем отнесения самого этого знака к математическому отношению знаков s и t. Только последние как-то связаны с содержанием чувственных образов, и только здесь (также с натяжкой) можно начинать обсуждать вопрос об отношении специфически мысленного содержания к содержанию чувственности. Но если даже мы предположим, что означаемые знаками s и t суть чувственные образы пути и времени, то тем более мы уже не сможем настаивать на том, что знаки v и a имеют эти же означаемые. Следовательно, они обозначают что-то другое, отличное от того, что отражается в чувствах при измерении s и t. A ведь таких языковых выражений, связанных с действительностью через посредство других языковых выражений, в научном мышлении подавляющее большинство. Значит, положение о том, что «означаемое» языковых выражений в общем случае совпадает с содержанием чувственных образов, отпадает, а вместе с ним отпадают и оба разбираемых понимания строения «языкового мышления».

Остаются шестое и седьмое. Они исходят из того, что мысленное отражение действительности не надстраивается над чувственным и что чувственное отражение не является относительно самостоятельной составной частью мысленного отражения, над которой надстраивается что-то другое, так что вместе они образуют мышление. В их основе лежит положение о том, что мышление возникает рядом с чувственностью в том смысле, что оно отражает другое объективное содержание – содержание, лежащее в объектах наряду с тем содержанием, которое отражает чувственность. Поэтому содержание мысленного отражения не является и никак не может быть комбинацией чувственных содержаний (хотя оно и возникает с их помощью), а, следовательно, не может быть и сведено к ним. Это положение нисколько не противоречит положению о том, что мысленное отражение действительности возникает на основе чувственного отражения, строится с помощью последнего. Не нужно только понимать это положение так, что мысленное отражение «надстраивается» над чувственным или включает последнее в себя в виде относительно самостоятельной составной части. Мысленное отражение строится на основе чувственного в том смысле, что оно, в связи с особой деятельностью с предметами, перерабатывает чувственное отражение, ассимилирует его и на основе этого выявляет в объектах новое содержание. При этом новым оказывается не только содержание, но также и способ отражения. Его точно так же нельзя свести к чувственному способу отражения или вывести из последнего. Его можно вывести только из чего-то другого, лежащего наряду с чувственным отражением. Таким исходным пунктом и основанием для выведения мысленного отражения являются трудовая деятельность человека и общение в процессе [этой деятельности]. Показать это – дело дальнейших исследований, а пока важно выдвинуть сам принцип, что мысленное отражение, осуществляющееся в языковых выражениях, и чувственное отражение в ощущениях, восприятиях и представлениях имеют не только разные субстанции выражения, но и разное означаемое, разные отражаемые в них «действительности». Поэтому их можно изображать как наряду лежащие способы отражения в однородных схемах:

^Рис. 13

При этом те элементы чувственного отражения, которые в ассимилированном виде включаются в мысленное отражение, должны быть учтены в самой связи между субстанциальными элементами языкового выражения и действительностью и должны быть раскрыты и проанализированы при исследовании самой этой связи.

Изложенному принципу удовлетворяют обе оставшиеся взаимосвязи. Однако одна из них – а именно шестая – включает [в себя] особую субстанцию мысли, отличную от субстанции языкового выражения, что, как мы уже показали, не соответствует действительному положению дел. Таким образом, отпадает и эта взаимосвязь, и у нас остается только одно понимание, выраженное взаимосвязью (см. рис. 12).

§ 16.1

Субстанциальные элементы языкового выражения связаны не только с объективной действительностью. К настоящему времени уже достаточно хорошо выяснено, что они находятся и, соответственно, могут рассматриваться во взаимосвязях по крайней мере четырех родов.

Во-первых, как выражение определенных психических переживаний говорящего, как знак его ощущений, восприятий, представлений, понимания и т. п.[74]74
  Эта взаимосвязь не имеет ничего общего с тем, что называют экспрессивной «функцией» языка, имея в виду эмоциональную окрашенность языковых выражений; от нее мы отвлекаемся с самого начала, так как вообще не считаем ее взаимосвязью или результатом какой-либо взаимосвязи, функцией.


[Закрыть]; характерным признаком такой взаимосвязи является то, что говорящий, высказывая что-либо, не имеет в виду, не подразумевает своих психических переживаний (он имеет в виду и подразумевает что-то другое, какую-то объективную действительность), а слушающий, вопреки этому, рассматривает услышанное языковое выражение как знак чувственных или мысленных образов говорящего, относит языковое выражение к психическим явлениям внутри сознания говорящего. Мы будем называть такую взаимосвязь «взаимосвязью выражения». Наглядно-схематически она может быть изображена в формуле:

^Рис. 14

Во-вторых, субстанциальные элементы языкового выражения могут рассматриваться как отражение какого-то куска действительности, каких-то объектов, которые говорящий имеет в виду, «подразумевает»; соответственно, и слушающий будет относить эти субстанциальные элементы к какому-то куску действительности, будет подразумевать определенные ситуации или объекты. Назовем пока эту взаимосвязь «языковым отражением». Наглядно-схематически она изображается в формуле:

^Рис. 15

В виде такой взаимосвязи должны рассматриваться и те случаи, когда в языковом выражении говорящий сообщает что-либо о явлениях своего сознания, специально имеет их в виду, а вслед за ним и слушающий рассматривает субстанциальные элементы языкового выражения как отражение этих явлений. В этих случаях явления сознания выступают как явления действительности, такие же, как и все другие объекты.

В-третьих, субстанциальные элементы языкового выражения могут рассматриваться как «сигнал», приказ или «побудитель» для определенного действия с определенными объектами действительности. Условно мы можем назвать эту взаимосвязь «практической». Наглядно-схематически она может быть изображена в формуле:

^Рис. 16

Наконец, в-четвертых, субстанциальные элементы языкового выражения выступают как опосредствующий элемент во взаимосвязи языкового общения, или языковой коммуникации.

Однако легко видеть, что только вторая из этих взаимосвязей может рассматриваться как образующая «языковое мышление».

Первая – «языковое выражение» – хотя и представляет собой действительную, реально существующую взаимосвязь, не может, однако, рассматриваться как изображение или модель «языкового мышления», так как в ней для слушающего языковое выражение выступает не как средство отражения, не как то, в чем отражается или подразумевается действительность, а как объект исследования, как сама действительность, скрывающая в себе акт языкового мышления. План рассмотрения языкового выражения, соответствующий этой взаимосвязи, есть тот план рассмотрения, в котором языковое мышление первоначально выступает для логика или психолога. Действительное строение акта языкового мышления, как оно происходит у слушающего или говорящего, еще только должно быть раскрыто, вычленено в этом явлении.