Читать книгу "Создатели монстров"

Г. Шокин
Создатели монстров. Романы и рассказы

© Составление, комментарии и примечания: Шокин Г., 2026

© Перевод: Шокин Г., Сорочан А., 2026

© Иллюстрации и обложка: Храмцов Д., 2026

© Оформление: ООО «Феникс», 2026

© В оформлении книги использованы иллюстрации по лицензии Shutterstock.com

Как создать монстра

Новые научные открытия всегда оказывают влияние на искусство и гуманитарные науки, потому что, как утверждает немецкий ученый и медик Георг Рихард Левин, наука – это «влиятельная сила, формирующая и перестраивающая то, как организовано общество, как живут люди, и то, как они думают и представляют». Когда в какой-либо области науки делается открытие, событие нередко побуждает теологов, философов, поэтов и романистов поразмышлять над собой. Теолог, естественно, задумывается о религиозном подтексте этого и задается вопросом, соотносится ли оно с библейскими знаниями, предполагает ли оно и существование Бога или представляет угрозу авторитету Церкви. Философ и поэт мыслят о более широком значении этого явления и задаются вопросом, насколько оно повлияет на то, как люди воспринимают мир, природу и реальность. Романист или автор рассказов принимает во внимание все эти вопросы и исследует их в форме художественной литературы, делая вымышленных персонажей ответчиками за возможные последствия открытий. Да, с самых ранних веков художественный вымысел был тесно и естественно переплетен с техникой и наукой. Даже в древних мифах и историях разных культур встречаются описания своего рода ученых – алхимиков, знахарей, – а также их изобретений, экспериментов или практик. Помимо размышлений о возможных научных и технологических достижениях эти мифы и истории также показывают реакцию на новые технологии, знания и изобретения, а также отношение к ним широких масс. Древние мифы, отражающие глубокую тревогу по поводу наших взаимоотношений с миром природы, – ящик Пандоры, добыча огня Прометеем, позже образ Фауста, все еще пронизывающий современную мысль во многих обличьях, – вновь оживают в умах людей, когда появляются новые знания, угрожающие гармонии Вселенной, человеку и человеческому Богу.

С появлением новых наук и технологий возникли и новые проблемы – в частности опасение зайти слишком далеко и нарушить баланс между наукой и религией (или этикой). Потому что наука влияет, конечно, еще и на этику. Следовательно, по мере того как научные знания становились все более обширными, массы – все более просвещенными, а фигура ученого – все более угрожающей, страх перед наукой и учеными в конце концов материализовался в форме рассказов о «безумных ученых» в литературе XIX–XX веков.

«Безумен» этот усредненный ученый, конечно, не потому (или не обязательно потому), что он душевнобольной. Злых гениев повадились называть так, потому что их устремления выходят за рамки «здравого» ума и они одержимы наукой, что делает их безразличными к другим аспектам жизни. Эта одержимость в сочетании с их исключительным интеллектом вызывает конфликт между их научными устремлениями и морально приемлемой практикой того времени. Так, немецкий профессор социологии Петер Вайнгарт в статье «Властолюбивые маньяки» называет безумными ученых, нарушающих этические границы, чтобы заполучить запрещенные знания и славу. Это объясняет, почему имена вымышленных «безумных» ученых все еще появляются в статьях или новостях, в которых освещают спорные научные разработки, такие как клонирование или генная инженерия. Следовательно, ученые в литературе необязательно являются безумными в клиническом смысле, хотя у большинства из них иногда проявляются признаки невротического поведения – симптом их боязни потерпеть неудачу и быть разоблаченными. Что важно во всех историях о безумных ученых, так это моральное разложение последних, а не их патологическое состояние.

В этом смысле эпитет «безумный» имеет куда более близкое значение к термину Чезаре Ломброзо «моральное помешательство», ставшему популярным в конце XIX века. По словам Ломброзо, «есть случаи, когда безумие – это простая преступная склонность, отсутствие какого-либо чувства морали, и <..> в области моральных качеств аналогия между преступниками и морально ненормальными неоспорима». В дополнение Ломброзо утверждает, что «все морально ненормальные, даже те, кто предстают здравомыслящими, действуют из тщеславия и совершают поступки, ведущие к абсурдным противоречиям». Почти все современные вымышленные безумные ученые обладают этими чертами, а значит, их безумие может быть расценено как моральное преступление.

Моральные преступники, представленные в произведениях в настоящей книге, очень различаются (по крайней мере, в том, как их изображают писатели), но нечто вневременное, некий фактор генезиса, сплетает это многообразие в одну зловещую сеть. Конечно, доктор Моро стоит особняком – это, как и Виктор Франкенштейн, образ в чем-то философский, вневременной. Один из самых известных русскоязычному читателю романов английского писателя-классика «Остров доктора Моро» увидел свет в 1896 году, когда фантастика только лишь начинала формироваться как отдельный жанр. Несмотря на то, что прошло уже больше ста лет с момента публикации, он до сих пор сохраняет актуальность. Уэллс был в принципе хорошо известен способностью выдавать «долгоиграющие» истории, интересные читателям и теперь – несмотря на то, что основной сюжет произведений знаком многим. В «Острове…» самое поразительное то, что простая на первый взгляд история, основанная на переработке в те годы уже классического «Франкенштейна», полна разнообразных скрытых смыслов, хотел того автор или нет. Например, один из них – в том, что упрощение и единообразие (равно как и очень упорно насаждаемое и поощряемое многообразие – вторая крайность) не всегда приводят к созданию чего-то хорошего. Из массы самых разных существ, неповторимых изначально, Моро конструирует недолго живущих уродцев, вроде бы считая, что тут есть благой порыв, но огульно признаваясь главному герою Прендику в том, что ему просто интересно посмотреть, как много мук в Доме Боли может пережить тот или иной индивид. Никогда ничего не объяснять и не держать ответа за свои поступки – это манящая доктора карьера Бога (ибо пути Господни неисповедимы), но, по Уэллсу, желание человека стать Богом, может, и не должно караться смертью, но чаще всего все же карается. Просто вот так действуют Законы (не физические, а метафизические) в нашей отдельно взятой ячейке Вселенной. Можно ли ускользнуть от ответственности? У Моро – не выходит.

Идаев в «Острове гориллоидов», конечно же, прямой наследник угрюмого британца-островитянина-вивисектора. Даже на уровне отдельных тропов (спаивание зверолюдей как способ освобождения их разрушительного потенциала) роман русского ученого западному коллеге вторит; и все же это достаточно самобытное произведение, на все сто процентов революционное, как и роман Конрада Лоэле. Мотив искусственно созданных автоматонов или даже человекоподобных существ, способных выполнять определенные рутинные или опасные задания более эффективно, экономно и, как правило, лучше – одна из стандартных тем антиутопической литературы XX века. Так почему бы не повысить ставки, сделав этих самых искусственных людей орудием революционного возмездия против бездушной диктатуры элитизма и наживы? У Фортунатова особо деятельный ученый с недостаточной моральностью – слепое орудие в руках безжалостного милитариста Ленуара. А вот у Лоэле Цюллингер – фактически антигерой-одиночка, персонаж, предстающий полным изъянов с первых страниц, мало подходящий на роль самозваного бога. Шутка ли, Цюллингер – злой, ограниченный, мстительный алкоголик. Но только такой персонаж в обществе абсолютно бесчеловечных сверхгерманцев оказывается заслуживающим венца героя-освободителя. И этот венец – будет ли он легок и долго ли продержится на голове того, кто его заслужил? Рассказать об этом, не выдавая слишком много из сюжета короткого романа, невозможно – так что пусть обо всем узнает сам читатель.

В представленных далее произведениях безумные ученые, конечно, слегка мельчают. Их цели локальнее, стремления прозрачнее. Чего хотят Раппачини и Бэрроудейл от своих дочерей, сложно сказать: как будто бы бедным девушкам просто суждено пасть жертвами научных притязаний жестоких отцов и погибнуть, не породив ни новую расу зверолюдей («Девушка-гепард»), ни некое, скажем так, токсичное человечество («Ядовитая красота»). Доктор Фасетка и братья Макаллиганы из историй Брода и Росса соответственно – просто жертвы собственного неуемного научного любопытства (с разными отягчающими их участь обстоятельствами). В истории японского фантаста эпохи Сёва Унно Дзюдзы образ злого ученого вовсе выкручен в гротеск, это достаточно типичное, в чем-то забавное эрогуро того времени, первые шаги молодого азиатского хоррора, отчасти настоянного на нехитром детективе. Но за первым шагом, неуверенным, идут следующие, куда более любопытные. В общем и целом, злодей-творец все так же актуален и востребован как архетип по состоянию на лето Господне 2026 года, как и сто с лишним лет назад. Наверное, это все-таки что-то вечное – джинн, однажды выпущенный из бутылки неумолимой рукой Прогресса, да так и не возвращенный назад. Более того, покуда человечество не пало жертвой злонаучных или каких бы то ни было иных гибельных амбиций, джинн невозвращаемый.

Григорий Шокин

Герберт Уэллс
Остров доктора Моро

Пролог

Первого февраля 1887 года «Леди Вейн» погибла при столкновении с обломками затонувшего корабля около 1 градуса южной широты и 107 градусов западной долготы. Пятого января 1888 года, то есть одиннадцать месяцев и четыре дня спустя, мой дядюшка, Эдуард Прендик, бывший на этом судне обыкновенным пассажиром, севший на «Леди Вейн» в Кальяо и всеми считавшийся погибшим, был подобран около 3 градусов северной широты и 101 градуса западной долготы в небольшой парусной лодке. Название судна, содержавшего ее, стерлось почти целиком, но, по-видимому, шлюпка принадлежала пропавшей шхуне «Ипекакуана».

Мистер Прендик наговорил о себе столько странного, что его поначалу приняли за сумасшедшего. Потом он сослался на то, что в его памяти с момента спасения с «Леди Вейн» случился полнейший пробел. Психологи много говорили об этом случае как о любопытном примере потери памяти от умственного и физического переутомления.

Мною же, нижеподписавшимся его племянником и наследником, был найден среди его бумаг прилагаемый далее рассказ, хотя и не подкрепленный никаким указанием на то, что его дозволительно где-либо печатать.

В той части океана, где был найден мой дядюшка, единственным известным клочком земли является остров Нобль, маленький необитаемый островок вулканической природы. Военное судно «Скорпион» посетило его в 1891 году. Часть команды высадилась на берег, но не нашла на нем никаких других живых существ, кроме какого-то вида неопознанных мотыльков с белыми крыльями, ведущих ночной образ жизни, а также свиней, кроликов и, судя по всему, мутировавших крыс.

Ни одно из упомянутых животных не было взято на корабль, поэтому моя повесть так и остается в своей наиболее существенной части безо всякого подтверждения. Приняв все это во внимание, можно надеяться, что ее публикация не принесет никому вреда и совпадет, по моим личным соображениям, с желаниями моего дядюшки. Во всяком случае, в пользу опубликования этой странной истории говорит то обстоятельство, что мой дядюшка выпал из поля зрения человечества около 5 градусов северной широты и 106 градусов восточной долготы и нашелся в этой же части океана по прошествии одиннадцати месяцев. Так или иначе, но он должен был где-то жить на протяжении этого времени. Известно также, что шхуна по имени «Ипекакуана», управляемая печально известным любителем тунеядства и выпивки капитаном Джоном Дэвисом, вышла из Африки с пумой и несколькими другими животными на борту в январе 1887 года. Судно это было замечено в различных портах Тихого океана – и вдруг бесследно исчезло со значительным грузом сушеных кокосовых орехов в декабре 1887 года на пути из Бахии, куда-то навстречу своей никому не ведомой судьбе. Все это совершенно совпадает с историей моего дядюшки.

Чарльз Эдуард Прендик

Глава 1. В шлюпке c «Леди Вейн»

Я не собираюсь ничего прибавлять к тому, что было уже написано в газетах о гибели «Леди Вейн». Всем известно, что она наткнулась на обломки затонувшего корабля через десять дней после своего выхода из Кальяо. Семь человек экипажа спаслись на баркасе и были подобраны восемнадцать дней спустя канонеркой «Миртл». История их лишений подверглась такому же основательному освещению в обществе, как и потрясающий случай с «Медузой».

На мою долю остается только добавить к уже опубликованной истории гибели «Леди Вейн» другую историю, не менее ужасную и, несомненно, более удивительную. По общим предположениям, четверо людей, находившихся в ее пропавшей шлюпке, погибли в море, но это не так. В моих руках лучшее доказательство для опровержения, ибо я один из этих четырех несчастливцев.

Прежде всего, я должен отметить тот факт, что на шлюпке никогда не было четырех людей, а всего трое: Констанс, которого «видел капитан, как он прыгал в лодку» («Дейли ньюс» от 17 марта 1887 года), по счастью для нас и по несчастью для себя, не доплыл до нашей шлюпки. Он выпутался из неразберихи снастей под штагами бушприта, разбитого в щепки, и кинулся в воду, но зацепился ногой за какой-то фал. Секунду он еще висел вниз головой, а затем упал и ударился теменем о плавающее в волнах бревно или кусок рангоута. Мы принялись грести по направлению к нему, но он не показался уже больше из воды.

Нельзя не признаться, что он не доплыл до нас не только к нашему счастью, но и к счастью для себя самого. У нас оказался только маленький бочонок с водой и несколько насквозь промокших сухарей – так неожиданно было столкновение и так не подготовлен был корабль к какому бы то ни было несчастью. Предположив, что люди, спасшиеся на баркасе, снабжены лучше нас – хотя, кажется, этого и не было, – мы принялись кричать им, но наши голоса, по-видимому, не долетали до них. Следующим утром, когда рассеялась мгла, мы больше их не увидели. Встать и осмотреться не было возможности из-за качки. По морю ходили большие валы, и нам стоило страшных усилий держаться против них. Двое других людей, спасшихся вместе со мной, были Хельмар, такой же пассажир, как и я, и матрос, чьего имени я не знаю, – коренастый, решительный, но вечно заикающийся человек небольшого роста.

Восемь дней носило нас по морю. Мы умирали с голоду и мучились от нестерпимой жажды, после того как выпили всю воду. Через два дня море утихло и стало гладким как стекло. Читатель не в состоянии представить себе, какие это были восемь дней! Да, счастлив он, если память не рисует ему подобных картин. После первого дня мы почти не говорили друг с другом и неподвижно лежали в лодке, каждый на своем месте, уставившись вдаль или наблюдая блуждающими глазами, как ужас и слабость овладевали товарищами. Солнце пекло безжалостно. Нам грезились страшные видения, и их можно было прочесть в наших глазах. На шестой день, если не ошибаюсь, Хельмар заговорил, наконец, о том, что было у каждого из нас на уме. Помню, наши голоса были так слабы, что мы наклонялись друг к другу и едва выговаривали слова. Я всеми силами восстал против идеи Хельмара, предложив разрубить лодку и погибнуть всем вместе, отдавшись на съедение следовавшим за нами акулам. Но я оказался в меньшинстве: когда Хельмар сказал, что в случае принятия его предложения у нас будет питье, матрос тоже присоединился к нему.

Все же я не хотел тащить жребия. Ночью Хельмар все шептался с матросом, а я сидел на носу, зажав в руке нож, хотя и чувствовал, что слишком слаб для борьбы с ними. Утром я тоже согласился с предложением Хельмара, и мы поменялись полупенсом, чтобы, кинув жребий, найти несчастного человека.

Жребий пал на матроса, но он был самый сильный из нас и, не желая умирать, кинулся на Хельмара. Они схватились, и оба наполовину встали. Я пополз к ним по дну лодки, намереваясь помочь Хельмару и схватить матроса за ногу, но в эту минуту от движения лодки матрос споткнулся, и оба упали за борт. Они пошли ко дну как камни. Помню, что я засмеялся, при этом сам удивляясь – с чего вдруг мне так весело.

Не знаю, сколько времени пролежал я поперек лодки, думая только о том, что если б я был в силах встать, то напился бы соленой воды, чтобы сойти с ума и поскорее умереть. Потом я увидел, как на горизонте показался корабль, но я глядел на него лежа, с таким же равнодушием, как если бы видел простую картину. Я, по-видимому, был в состоянии невменяемости, но все же помню теперь все совершенно отчетливо. Помню, как голова моя качалась в такт волнам и как горизонт с судном танцевал перед моими глазами. Помню, как я был вполне убежден в том, что уже умер, и думал, какая горькая это для меня насмешка, что корабль подойдет ко мне слишком поздно и подберет лишь мое тело.

Мне казалось, что я бесконечно долго лежал, опустив голову на перекладину лодки и наблюдая за танцевавшим перед моими глазами судном. Оно было небольшое, оснащенное спереди и сзади – наподобие шхуны. Оно лавировало, описывая все большие и большие зигзаги, так как шло против ветра. Мне даже не приходило в голову постараться привлечь его внимание, и я не помню ясно ничего после того, как увидел борт подошедшего ко мне корабля и очутился в маленькой каюте. У меня осталось лишь смутное воспоминание, что меня поднимали по лестнице и что кто-то большой, рыжий, весь покрытый веснушками смотрел на меня, наклонившись над бортом. Затем у меня осталось несвязное впечатление какого-то смуглого лица со странными глазами, совсем близко смотревшими в мои, но я подумал, что это только кошмар, пока потом снова не встретился с ними. Помню, наконец, что мне вливали сквозь зубы какую-то жидкость. Вот и все, что у меня осталось в памяти.

Глава 2. Из ниоткуда в никуда

Каюта, в которой я очнулся, была маленькая и довольно грязная. Человек средних лет с белокурыми волосами, щетинистыми усами и отвисшей нижней губой сидел рядом и держал меня за руку. С минуту мы молча смотрели друг на друга. У него были водянистые серые глаза с удивительным отсутствием всякого выражения.

Сверху доносился звук как бы приколачиваемой железной кровати и глухое сердитое рычание какого-то большого животного. Одновременно с этим сидевший рядом со мной ни с того ни с сего заговорил. Ему пришлось дважды повторить свой вопрос:

– Как вы себя теперь чувствуете?

Насколько помню, я отвечал, что чувствую себя хорошо. Каким образом я сюда попал? По-видимому, он прочел этот немой вопрос на моем лице, так как я сам не слышал звука своего голоса.

– Вы были подобраны умирающим в лодке, она называлась «Леди Вейн», и планшир ее был обрызган кровью.

В эту минуту взгляд мой нечаянно упал на мою руку: она выглядела такой худой, что напомнила кожаный мешок, полный болтающихся костей. При виде нее все, что случилось в лодке, тотчас же воскресло у меня в памяти.

– Выпейте, – сказал мой собеседник, протягивая мне какое-то красное замороженное питье, имевшее вкус крови. Я почувствовал себя бодрее.

– Вам посчастливилось, – сказал он, – попасть на судно, где есть врач.

Говорил он невнятно и глухо, будто заправил себе за щеки марлевые валики.

– Что это за судно? – медленно спросил я, и голос мой хрипел от долгого молчания.

– Это небольшое торговое судно, идущее из Африки в Кальяо. Откуда оно, собственно, я не знаю. Думаю, из страны прирожденных глупцов. Сам я пассажир из Африки. Осел, владеющий этой посудиной, он же и капитан по имени Дэвис, потерял свое свидетельство или что-то в этом роде. Из всех дурацких имен он не мог выбрать для судна лучшего, чем «Ипекакуана», но когда на море нет большого волнения, то оно идет недурно.

Сверху снова послышалось ворчливое рычание вместе с человеческим голосом.

– Черт побери дурака! – произнес сверху чей-то новый голос, и все смолкло.

– Еще немного, приятель, и вы бы гарантированно погибли, – сказал мой собеседник. – Да, это был весьма вероятный для вас конец, но я впрыснул вам кой-чего. Чувствуете ли боль в руках? Это от инъекций. Вы пробыли без сознания почти тридцать часов.

Я понимал его с немалым трудом. Мои мысли были прерваны доносившимся сверху лаем множества собак.

– Нельзя ли мне чего-нибудь поесть? – спросил я.

– Благодарите меня, – ответил он, – так как сейчас по моему приказанию для вас жарится баранина.

– Хорошо, – убежденно сказал я ему. – С удовольствием приму кусочек.

– Но вот что, – с минутною нерешительностью произнес мой собеседник, – мне очень хотелось бы узнать, каким образом очутились вы одни в лодке. – Мне показалось, что в его глазах мелькнуло какое-то подозрение. – Черт побери этот вой! – Он быстро выскочил из каюты, и я услышал, как он сердито заговорил с кем-то, отвечающим ему на непонятном мне языке. Дело, по-видимому, окончилось побоями, но я не был уверен, что слух не обманывает меня. Он прикрикнул на собак и снова вернулся в каюту.

– Ну, – сказал он, стоя на пороге. – Вы хотели рассказать мне все, что с вами случилось.

Я назвал себя и принялся рассказывать, как при моей материальной независимости увлечение естественными науками скрашивало тусклую безызвестность моей жизни. Он явно заинтересовался этим.

– Я и сам когда-то занимался науками в университете. Изучал биологию и писал про половые органы земляных червей, радулу[1]1
  Ра́дула (лат. radula – «скребок, терка») – орган для соскребания и измельчения пищи у моллюсков.


[Закрыть] улиток и тому подобные несуразицы. Боже, уже ведь десять лет с тех пор прошло! Но продолжайте, расскажите мне, как вы попали в лодку.

Ему, по-видимому, понравилась искренность моего крайне сжатого рассказа, так как я чувствовал себя очень слабым. Когда я окончил, он снова вернулся к разговору о естественных науках и о своих биологических работах. Он принялся подробно расспрашивать меня о том, как сейчас выглядят Тоттенхем-Корт-Роуд и Гауэр-стрит.

– Все ли процветает магазин Каплацци? Славное, доложу вам, заведение!

По-видимому, он был самым заурядным студентом-медиком и беспрестанно сбивался на тему о концертах и балах. Он рассказал мне кое-что из своей жизни.

– И все это было десять лет тому назад, – повторил он. – Как хорошо было! Но тогда я отличался ужасной глупостью. Еще двадцать один год не стукнул, а мне уж и жизнь стала немила. Теперь, увы, все совсем не то… Ладно, пойду проведаю этого неповоротливого кока – узнаю, как там ваша баранина.

Рычание наверху возобновилось так неожиданно и с такой силой, что я невольно вздрогнул.

– Кто там рычит? – спросил я его, но дверь каюты уже захлопнулась.

Он скоро вернулся, неся баранину, и я был так воодушевлен ее аппетитным запахом, что мгновенно забыл о заинтересовавшем меня звуке.

После суток поочередного сна и питания я почувствовал себя настолько окрепшим, что смог подняться с койки и подойти к иллюминатору. Я увидел, что зеленые валы океана уже не воюют с нами. Шхуна поймала попутный ветер.

Пока я стоял, смотря на воду, Монтгомери – так звали блондина – вошел в каюту, и я попросил его дать мне одежду. Он снабдил меня кое-чем из своих вещей, сделанных из грубого льна; тряпье, в котором я ютился в лодке, по его словам, сочли разумным выбросить. Он был выше меня и шире в плечах, так что одежда этого человека висела на мне мешком.

Между делом он рассказал, что капитан «опять налакался» и не выходит из своей каюты. Одеваясь, я стал расспрашивать его о курсе и назначении судна. Он сказал, что оно следует на Гавайи, но по дороге должно ссадить его.

– Где? – спросил я.

– На острове. Там, где я живу. Насколько знаю, у этой земли еще нет названия.

Он посмотрел на меня, еще более опустив нижнюю губу, и сделал вдруг такое ничего не понимающее лицо, что мне невольно пришло в голову, будто он хочет избежать моих расспросов. И я был настолько деликатен, что не расспрашивал его более ни о чем.