Читать книгу "Тень цикады"

Богемский кобальт

Телефонный звонок раздался около трех часов ночи. Неретин заворочался, тяжело проснулся и сел на диване. Телефон не унимался. Он вздохнул и потянулся за трубкой.

– Слушаю… Еще раз, не расслышал…

На мгновение замерев, майор поднялся, включил мраморную настольную лампу под зеленым стеклом и сел к письменному столу.

– Чем обязан такой чести? – включившись в разговор и мигом проснувшись, он открыл блокнот и взял карандаш.

– Не расслышал, можешь громче говорить? – сказал он, прижав трубку плечом и замер. Недоуменно посмотрел на лампу, блокнот с карандашом, на окно и дверь в зал. Прислушавшись, вдруг резко встал, вновь подхватив телефон, отнес его назад к прикроватной тумбочке, вытащил оттуда свой «макаров» и снял с предохранителя.

– Послушай. Мне много кто и чего обещал. Не ты первый, не ты последний… – он вновь прислушался и, ошарашенно осмотревшись по сторонам, отошел в угол, не сводя глаз с двери. – Да, я понял тебя, приму к сведению… Да, передам обязательно, – майор опять посмотрел на дверь. Положил тяжелую эбонитовую трубку на рычаги старого телефонного аппарата из прошлой жизни, когда еще цифры на диске совмещались с десятью буквами. Потушив свет, прислушался, не выпуская ПМ из руки. Потом открыл дверь, осмотрел зал и пустую спальню жены, кухню, прихожую. Постоял пару минут у закрытой входной двери, прислушиваясь к тишине на лестничной площадке. Осторожно заглянул в дверной глазок.

Вернулся в комнату, не включая свет, чуть отодвинув штору, выглянул на улицу. Потом сел на кровати и задумался.

* * *

Домашний кабинет в просторном доме прокурора Ворошиловграда впечатлял в первую очередь своей библиотекой. Книги размещались в сделанных на заказ шкафах с остекленными дверцами. Лишь одна стена с панорамным окном в сад оставалась свободной, но и она была обшита деревом в тон светлой мебели по самый подоконник. Даже шторы были цвета карельской березы. И лишь писаный маслом известный портрет Ленина кисти Наседкина, а может, и не копия, был обрамлен золоченым багетом. Помимо письменного стола в кабинете стоял еще один столик перед диванчиком – и два обтянутых коричневой кожей кресла Морриса перед ним.

В них сидели Неретин и Ривкин. Дородный хозяин в синей олимпийке, спортивных штанах с лампасами и шлепанцах смотрелся на фоне мужчин в костюмах достаточно курьезно.

– Спасибо, что приехали, Борис Маркович! – сказал тот, поставив на стол бутылку «Эгриси», три коньячные рюмки синего чешского хрусталя с золотым орнаментом и блюдце с пластинками нарезанного лимона.

– С добрым утром, товарищи… – разлив коньяк и опрокинув в себя первую, сказал он, так и не закусив. – Должно же в нем быть хоть что-то доброе?!

Мужчины выпили. Профессор из вежливости пососал кружок лимона и положил его себе на рюмку.

– Расскажите, пожалуйста, о содержании вашего разговора, – попросил ученый.

– Да что там рассказывать… Сказал, что я следующий. И опозорит он меня не в пример всем остальным своим жертвам. Дескать, придет время – и сам увидишь, чего я с тобою сотворю… Ты смотри, щенок, хвост распушил.

– К сожалению, не щенок… – покачал головой эксперт.

– Та то понятно! – раздраженно кинул мужчина. – Пригласил я вас не из-за того, что он мне угрожал, а потому, что он знал, что происходит здесь во время разговора. Такое впечатление, что стоял за окном и смотрел на меня. У меня три овчарки во дворе. Суки. Они бы его стаей размотали. Но он знал все, как будто сам здесь присутствовал в тот момент.

– Во сколько это случилось?

– В три часа ночи плюс-минус, – ответил за прокурора майор. – Мне он тоже звонил…

– Чего молчал? – спросил профессор.

– Не успел поделиться.

– И что он тебе рассказал? – пророкотал хозяин, наполняя рюмки.

– Да то же, что и вам. Только пообещал семьей заняться, и не так, как с Лилей, а по-настоящему. Больной ублюдок…

Выпили, помолчали.

– Помните, Леонид Яковлевич, с чего началось наше знакомство?

– Да. С твоей лекции в Воронежском УГРО.

– Нет. С того, что ты меня перебил и попросил перейти от теории к практическим вопросам. Это характерно для всех, к слову. И студенты, и опытные опера частенько пролистывают теоретическую часть, и очень зря, – он сделал небольшую паузу и по очереди посмотрел поверх очков на собеседников. – Очень просто и кратко могу повторить на предельно простых примерах?

– Да, прости, Боримар, виноват.

– Рассказывай, конечно, – сказал прокурор.

– Звездный мальчик заканчивал третий курс медучилища и собирался поступать к нам, в Первый медицинский. И поступил бы наверняка, как минимум на второй курс. Зная английский на экспертном уровне, он бы стал ездить с вузовскими делегациями в качестве переводчика, перезнакомился-передружился бы со всеми руководителями вуза. Закончил бы с красным дипломом, и его обязательно оставили бы на кафедре. Интернатура, ординатура, аспирантура. Женился бы на дочери ректора или какого-нибудь московского министра. К тридцати годам – кандидат наук, к сорока – доктор, к шестидесяти – академик. Возможно, Герой Соцтруда, депутат Верховного Совета или что-то подобное. То есть, говоря короче, гарантированно вошел бы в элиту страны, в эшелон небожителей.

– Почему так легко он все это бы проделал?

– Наш дорогой полковник в Воронеже называл его вундеркиндом. Петр Данилович не доктор и не обязан разбираться в медицинских тонкостях. И преступник хоть и не вундеркинд в прямом смысле этого термина, но механизмы немного похожи. Знаете, чем отличается отличник от обычного ученика?

Выдержав паузу, продолжил:

– Тем, что умеет учиться. Звучит коряво, покажу на примере. Вспомните гимназическое, то есть классическое образование в царской России: латынь, греческий и какой-нибудь язык одной из европейских империй. Для чего нужны два мертвых языка и один живой? Для того, чтобы ребенок научился учиться. Выучить язык – гуманитарный подвиг. Его мама – преподаватель английского языка, и он с пяти лет, а то и раньше, был погружен в двуязычный социум.

Эксперт вновь помолчал, рассматривая собеседников.

– Билингва. То есть человек, у которого два языка родные. Он может видеть сны и думать на английском, переключаться на ходу. У билингвы совершенно иначе устроены мозги, если по-простому, и степень его обучаемости в разы выше по сравнению с обычным студентом.

– Чем это может нам помочь? – подал голос хозяин дома.

– Окончательно разобраться в его мотивациях и их последующей реализации, – ответил Ривкин. – Итак, перед Дружиным сияли недосягаемые для простого смертного высоты – и тут он напарывается на Мельничуков. Те нашими с вами руками отправляют его вначале в карательную проктологию, а следом – на самое социальное дно. Можно ли придумать более низкую роль в обществе, нежели лагерный педераст?

Прокурор, покачав головой, выпил, не дожидаясь остальных.

– Год с небольшим дали всего, и начинай жизнь сначала, все так делают – зачем убивать?! Прости, профессор, не умещается это у меня в голове.

– Он не все, как выяснилось. Вот смотрите: взлетает сверхзвуковой истребитель. И тут на взлетке вырастает кирпичная стена. Что ему остается: разбиться вдребезги – или расшибить на кирпичи эту стену? У него дикая фрустрация, его обесчестили и опозорили его имя. Навсегда и бесповоротно. Можно, конечно, спиться, утопиться, но он выбрал тяжелый путь собственной реабилитации – возвращение себе уважения, воссоздание нового достоинства. Когда Неретин со Степановым его пристрелят при задержании, в молве и в народной памяти он останется не додиком позорным, а человеком, показательно наказавшим власть. Вернувшим справедливость. Старенькая мама будет им втайне гордиться, как и вся семья.

– Да тут хоть Комитет подключай, – грустно усмехнулся прокурор и, разлив остатки, поставил на стол новую бутылку.

– Сатана… – внезапно вымолвил воронежский опер.

Все посмотрели на него.

– Люцифер, первый из ангелов, низринутый на последний круг ада и вмороженный в Коцит…

– Именно так и есть, Яков Леонидович, – ответил профессор. – Законченное чудовище. Девочке и ее родным очень повезло, что ее трусики оказались залиты чужой кровью. – он помолчал. – Преступник одержим своей местью, а она, как известно, сжирает душу.

– Объясни, как он вычислил, что я включил свет, взял оружие в руки…

– Подошел и выглянул в окно… – добавил в унисон хозяин дома.

– Я тоже выглянул, но уже после звонка, – отметил оперативник.

– Смотрите, тут и сложно, и просто одновременно. В семидесятых янки разработали новую дисциплину – «нейролингвистическое программирование». Очень скоро стало понятно, что это в том числе инструмент подчинения и манипулирования другим человеком и массами.

– Западная цивилизация, чего удивляться? Наследники Макиавелли, Ницше и Лебона… – подумал вслух прокурор.

– Да… В Союзе неоднозначно оценивают это направление. Но я, например, считаю, что там есть рациональное зерно, и к лженаукам его не отношу. Так вот, американец Роберт Дилтс опубликовал книгу, сразу ставшую культовой. Я прочел этот двухтомник, причем в оригинале, – он посмотрел на собеседников. – Я ведь тоже билингва, почему и профессор в том числе. Так вот… Помимо фундаментального труда исследований структуры субъективного опыта он на его основе написал тоненькую брошюрку: «Прикладные сценарии НЛП». Это не учебник, не монография, а сборник инструкций уровня «открыл холодильник, взял мясо, закрыл холодильник», как американцы любят. О существовании этой книги я не знал, пока не увидел ее название в списке прочитанных Дружиным в Воронеже.

– Точно дьявол… – хлопнул рукой по ноге Неретин.

– С ней я ознакомился в читальном зале, на руки ее не выдают. Теперь давай угадаю, Яков Леонидович, – обратился к нему психолог. – Ты когда говорил с преступником, плохо его слышал?

– Точно! – вскинул брови прокурор города. – Словно из подвала.

– Он звонил из автомата у железнодорожного вокзала в Ворошиловграде, – ответил обоим майор.

– Эта техника как раз описана у Дилтса. Когда ты плохо слышишь нужного тебе собеседника, то весь уходишь в разговор вниманием, вслушиваясь в чужую речь и ослабляя контроль за собой – щелкаешь выключателем, прямо перед трубкой – предохранителем пистолета, мечешься по комнате, в окна выглядываешь. В целом же несложно угадать, что делает человек при важном, но внезапном звонке в три часа ночи, правда?

– Цыганский гипноз, – констатировал оперативник.

– Это, между прочим, тоже своего рода НЛП, янки и оттуда немало почерпнули, – констатировал Ривкин.

* * *

«Кемпинг № 5», или стоянка дальнобойщиков у Лиховского моста, что на трассе М4, называлась так только на вывеске, все дальнобои прозвали ее «Голодаевкой», хотя в работающей до ночи столовке кормили вполне прилично. Видимо, уничижительное название прилипло по наследству от дореволюционного народного прозвища Новороссийского тракта – «Голодное шоссе», ставшего впоследствии трассой всесоюзного значения.

У диспетчерской на корточках курил молодой мужчина лет тридцати с копейками. Несколько шоферов по очереди отмечались и, ежась от утреннего холодка, расходились по своим машинам. Он внимательно следил за крепким парнем с большой спортивной сумкой на плече, стоявшим перед его «головкой» МАЗа без прицепа и откровенно рассматривающим машину.

Докурив и дождавшись своей очереди, он отметился у диспетчера и, подхватив небольшую торбу, двинулся вперед.

– Купить хочешь? – на ходу спросил он, обходя парня. Открыв дверь, закинул в кабину торбу.

– Да куда мне, сирому…

– Так чего встал?

– Люблю «мазурики», шикарная тачка, – ответил парень и широко улыбнулся водителю.

Тот осмотрелся по сторонам, пытаясь понять, откуда взялся парень, потом посмотрел на него самого. Крепкие туфли, коричневые вельветовые штаны без стрелок, темно-оливковый джемпер навыпуск. Одет просто, но аккуратно и во все новое.

– Ты кто, откуда и что здесь делаешь, пацан?

– Меня зовут Леша. Недавно откинулся, ищу, куда свой сидор кинуть, – кивнул он головой на сумку.

Мужчина едва заметно приподнял бровь.

– За что чалился?

– По 154-й…

– Фарцовщик, что ли?

– Та слезы одни, много не поднял, – рассмеялся парень. – А вы, уважаемый, простите, не знаю, как вас звать-величать, сами давно от кума?

Мужчина помолчал, пристально рассматривая собеседника.

– Откуда знаешь?

– Рыбак рыбака, как говорится…

– Я Андрей, – протянул тот руку. – Петрович, – добавил он невпопад.

– Простите, уважаемый Андрей Петрович, я «кобылка»… – сказал парень, не пожав протянутую руку.

Тот удивленно всмотрелся в собеседника.

– С воли такой?

– Нет, так получилось…

– Мне зачем сказал?

– Вы матерый, по вам сразу видно. Себя блюдете, все равно поймете – и спросили бы потом с меня, Андрей Петрович. Я же по чесноку с вами.

Мужчина призадумался.

– На чем бочину-то спорол?

– Не было залета, само так вышло… Любовь.

– Твою ж за ногу… – хмыкнул шофер.

– Вы куда едете?

– С какой целью интересуешься?

– Смотрю московские номера. Москва – любовь моя, – вновь рассмеялся парень.

– Лешенька, ты не похож на плечевую, а петухам я не извозчик, – ответил ему Андрей, не двигаясь при этом с места и продолжая рассматривать парня.

– Тю, сравнили! – растягивая слова, расхохотался тот. Чуть склонив голову, он озорно улыбнулся. – Таких, как я, на английском называют «блю принцесс».

– Мы же не в Англии? – криво ухмыльнулся дальнобойщик.

– Принцесса и в Урюпинске остается принцессой. Тем паче голубая да с золотым ротиком, – вновь засмеялся молодой человек. – Со мной не скучно, Андрей Петрович, просто на слово поверьте…

Мужчина смотрел на парня, словно пытаясь понять, что за комедию ломает перед ним этот Леша.

– Да, кстати, я еще знаю пятьсот километров анекдотов… вот точно не соскучитесь.

Мужчина как-то незримо подобрался.

– Значит, так, дружок. Залазишь, сидишь смирно. Попытаешь мне глазки строить или еще с какими глупостями – я твое симпатичное личико так монтировкой отрихтую, что мама родная не узнает. Просек?

– Да что вы, Андрей Петрович! Я же с пониманием. Уважение к людям имею, и помыслов таких не было, – очень серьезно ответил тот.

Машина мягко шла по трассе. В салоне тихо играла музыка. Вечерело.

– Чего молчишь? Мне анекдот про дальнобоев Василия Ивановича и Петьку жирно зашел, – ухмыльнулся водитель.

– Вы в Москве с мамой живете?

– Не, сам. Однушка на Якиманке.

– А разошлись чего?

Мужчина удивленно посмотрел на парня.

– Откуда знаешь?

– Кольца нет, ухоженный…

– Шоферня колец не носит обычно. – и, помолчав, добавил: – Следить за собой сызмальства приучен.

– Так чего ушла-то? Быт беспощадный доконал – или трепетная душа не вынесла долгих командировок мужа?

Тот рассмеялся, с интересом посмотрев на парня.

– Да всякое такое.

– Сами-то чем живете?

– Дык шоферю…

– Это понятно. Для души что делаете?

Водитель, вновь взглянув с интересом, сказал:

– Клянись, что только между нами!

– Да провалиться и не встать!!! – чуть ли не подпрыгнув, ответил тот и весь подобрался во внимании.

– Доски расписываю.

– Какие доски?

– Кухонные.

– О-бал-деть… – по слогам сказал пассажир. – Так. И что вы на них рисуете, какие сюжеты?

– Та какие там сюжеты, – отмахнулся водитель. – Традиционные орнаменты. Пока только гжель освоил и хохлому.

– Так гжель – это керамика вроде?

– Ну и че – берут-то хорошо.

– Вы их на продажу пишете?

– Не, солю! – хохотнул тот. – Конечно! Тетка по рынкам продает.

– А краски, кисти?

– В художественном салоне, где же еще? Доски из фанеры сам пилю.

– Круто, без базара, круто. Уважаю, Андрей Петрович! Всегда завидовал творческим людям – музыкантам, художникам…

– Та, художник, скажешь еще, – хитро улыбнулся водитель. – Круто будет, когда я жостовскую роспись осилю… А там, гляди, и палех, – задумчиво закончил он.

– Палех на шкатулках, под лаком. Это я знаю. А жостовская что за рисунок?

– Цветы, как правило, на цветном фоне.

– Понял. На черном, как из темноты выплывают, и на палех чем-то похожи?

– Ага, она. Фоны там разные, но черный – самый выигрышный. Я себе купил как раз с этим узором старый поднос. С него буду писать.

– Все! – хлопнул в ладоши парень. – Решено! Я, Андрей Петрович, поживу у вас недельку-другую. И тоже научусь этому промыслу.

– Ну ты приколист, как я посмотрю, – засмеялся тот.

– А чего? Готовлю хорошо, не в каждом ресторане так умеют.

– Ты повар, что ли?

– Та да… За что и закрыли, – грустно закончил он.

* * *

– Для меня в этом деле много белых пятен, – наполняя рюмки богемской лазури, сказал прокурор. – Ну, например, почему Зяма стал с ним жить, делать для него паспорта и прочее? Он ведь понимал, как рискует, знал же, кто перед ним?

– Вот смотрите. Мужчина и женщина различаются не только физиологией, но и высшими категориями сознания, скажем так для простоты. Женщина запрограммирована самой природой на продолжение рода. Мужчина же помимо роли в семье имеет жизненную потребность в самореализации. Без ее успешного выполнения он будет несчастен и пойдет по пути саморазрушения. В народе этот факт выражен пословицей про сына, дом и дерево. Так вот дерево здесь – иносказание, метафора. Под ним подразумевается лестница Иакова, дорога в небо, путь к Богу. Это и есть самореализация. Она состоит в том, что мужчина должен делать что-то высшее, работать для Бога помимо обеспечения семьи и своих потребностей.

Прокурор покосился на профессора.

– Вы и студентам это рассказываете? – саркастически улыбнулся он.

– Да. Другими словами, – серьезно ответил психолог. – Так вот. Такая самореализация бывает позитивной и негативной. Позитивная – когда, например, работа для Бога совпадает с профессией. Врач, педагог, милиционер – когда профессия лечит, учит, защищает людей. Какой-нибудь слесарь вашего тепловозостроительного завода тоже помогает людям: любой труд – воплощенная любовь, но делает он это опосредованно. Рабочему с лопатой в забое сложно будет такое понять. Другая форма самореализации – наука, искусство, религия, то самое, что Гегель называл «проявлениями Абсолюта». Артисты в театре служат, к примеру, а не работают. Негативную же самореализацию в народе зачастую называют самоутверждением. Бакланы беспричинно бьют и калечат людей, муж – жену, примеры вы лучше меня знаете.

Собеседники криво улыбнулись.

– Алкоголизм и суицид – тоже своеобразная форма самоутверждения, когда человек водкой или петлей буквально заливает боль своей нереализованности или швыряет несостоявшуюся жизнь назад, в лицо Богу. Так вот, у Дружина, как я уже говорил, было два пути – спиться-самоубиться или начать самореализацию путем созидания нового достоинства. Варшавер тут одна из ступенек, причем очень важная. Поэтому убийца приехал в Харьков, дал себя соблазнить или соблазнил сам, а потом чпокнул того так, что Зяма улетел в нирвану. Он же спортсмен, молодой качок, у него уровень тестостерона и дофамина, как у жеребца. Ну и деструдо античного героя.

– Профессор, сжальтесь, Бога ради, – гулко хекнул хозяин дома. – Мы же за столом…

Борис Маркович улыбнулся и повернул голову к – майору:

– Скажи, Яков Леонидович, а что Дружин сказал передать мне?

Оперативник удивленно взглянул на ученого.

– Да… Сказал, что башку тебе свернет, коль не отступишься.

– Напрягись, пожалуйста, и вспомни слово в слово всю фразу касаемо меня целиком! – серьезно попросил ученый.

Оперативник на пару секунд задумался и произнес, подражая голосом:

– Другу своему московскому, светиле вашему, передай: не отступится, так я ему башку на фиг сверну без понтов моих обычных. Или мне ему соло на ржавом саксофоне исполнить в виде отступных, что ли?!

Все помолчали.

– Тромбоне… – вдруг сказал Ривкин.

– Что?

– Соло на ржавом тромбоне…

– Объясни! – попросил прокурор.

– Да-а… – протянул психолог. – Это все внушает легкий оптимизм! – вдруг улыбнулся он.

Собеседники переглянулись.

– Он небезупречен, оказывается, и допускает проколы. Не все у него так четко просчитано до мельчайших подробностей, как мы считали ранее.

– Как вычислил? – спросил его Неретин.

– Считал бы лучше, сказал бы не «сверну», а «прострелю». Добавил бы нам непоняток. Теперь же очевидно, что от пистолета Дымаря он избавился, причем сразу, как я, собственно, и написал в экспертном заключении.

– Почему избавился? – спросил прокурор и, посмотрев на майора, извиняющимся тоном добавил: – Вот не помню…

– «Макаров» – железяка под килограмм. Опытный мент заметит его даже под одеждой, и любая случайная проверка ППС или на посту ГАИ обернется для преступника катастрофой. Даже при его навыках и физподготовке рубиться врукопашную с вооруженным нарядом в планы Дружина не входит. Плюс он сам по себе ходячий пистолет. Обратите внимание: ни одного выстрела, ни удара ножом или кастетом, а весь советский УГРО уже год на ушах стоит. В ближайший водоем, видать, выкинул. И добавил тем самым проблем Дымарю. Не мне вам рассказывать, что за пропавшее оружие делают.

– Да. Всем нервы помотал, падла… – сказал хозяин и разлил по рюмкам остатки второй бутылки.

– Ты, майор, не косись, я тебя прикрою… У меня еще пол-ящика грузинского, и пока мы тут не дожуем тему, я вас обоих никуда не отпускаю.

– А что там с музыкой? – благодарно кивнув прокурору, спросил майор.

– А… – засмеялся Ривкин. – «Ржавым тромбоном» в англоязычных странах в шутку называют интимную позу, когда один партнер стоит на коленках, например, на диване, а второй на полу и губами, языком и пальцами стимулирует тому анально-генитальную область.

– Мать его, меня сейчас вырвет… – скривился хозяин.

– Теперь ты понимаешь, Яков Леонидович, как убийца растопил мужское сердце Варшавера?

– Всегда говорил, что гомосексуалисты – нелюди…

– Он не гомик в медицинском понимании термина. Помнишь, охрана говорила, что пакет в суд принесла красивая стройная девушка? Вот… – ответил он на кивок оперативника. – Это одна из его недавних пассий, наверняка. У него просто в голове демонтировано табу на гомосексуальные контакты. Для собаки экскременты не воняют, это просто один из запахов, не несущий отрицательного значения. Так и для Дружина «ржавый тромбон» – просто один из инструментов. Да, по-хорошему, он сам уже превратил себя в «ржавый тромбон» – инструмент своей мести, своей самореализации.

Помолчав и открыв третью бутылку, хозяин особняка спросил Ривкина:

– И когда, по твоим расчетам, он начнет выполнять свои угрозы?

– Мы с майором для него техническая помеха. Меня он, скорее всего, воспринимает как опасную помеху, и если я не отступлюсь, то выполнит свою угрозу, как и сказал. Найти меня в Москве несложно, я публичный человек. Неретина, скорее всего, ненавидит. Преступник не сможет его достать напрямую и понимает это. Поэтому ударит по родне. Когда Яков Леонидович начнет получать по почте по-настоящему окровавленные трусы родных и близких, то его психологическое состояние не позволит ему работать. Но мы здесь приложение, последняя и самая главная мишень – это вы.

– Ну и???

– А все уже… Вас он ударил сегодня ночью…

– Объясни!

– Я отвечу, но вначале сам спрошу. Как у вас сейчас дела на работе и дома?

Прокурор помолчал.

– Ты про это? – указал он на бутылку.

– Нет, в целом…

Тот налил себе и, не чокаясь, одним глотком справился с рюмочкой.

– Мы с женой прожили без малого сорок лет, всяко было, но двое детей, трое внуков… Сейчас мы на грани развода…

– На работе тоже не фонтан, надо понимать?

– Да. Понимать надо. Второй секретарь, судья… Шутка ли?!

– Теперь мое заключение. Без квалифицированной психиатрической помощи вы в течение ближайших месяцев застрелитесь. Это я вам на основании своего сорокалетнего врачебного опыта официально заявляю.

– Да прямо там, нашел дурака!

– Дружин тоже это понимает – и, выждав достаточное время для разгона вашего системного стресса, нажал на спусковой крючок и позвонил вам даже не с угрозой, а с клятвенным обещанием, запустив тем самым ваше состояние в пике, из которого без госпитализации вам не выбраться.

– Ну, то мы посмотрим…

– Руководство в Москве уже рассмотрело ваш вопрос. Решение принято.

– Без меня меня женили?! – удивленно спросил тот.

– Вот смотрите, это совсем просто. Государство – это прежде всего система принуждения, имеющая для этого карательные органы. В стране, пережившей тяжелые периоды своей истории, в каждой семье есть отсидевшие в местах лишения свободы. Нас и так никто не любит. Но тут нашелся человек, открыто бросивший вызов карательной системе и начавший калечить-убивать государевых опричников. Причем не ради искусства, а мстя за чудовищную несправедливость. На чей стороне мнение народа, как считаете?

– Та то понятно, но…

– Простите! – перебил его ученый. – Он уже народный герой. У него уже есть добровольные помощники и осведомители, возможно, даже в ваших структурах. Три области как минимум следят за нашим Робин Гудом. И болеют за него пуще, чем за наших хоккеистов в турнире с канадцами. И государство… – он поднял палец и раздельно, с нажимом продолжил: – Государство ни при каких условиях не позволит ему триумфально завершить свою миссию.

* * *

Тренировка подходила к концу, когда в качалку вошли двое милиционеров в форме с автоматами в руках, за ними несколько оперов в штатском и тренер с побелевшим лицом.

– Док! И вы двое – отошли от него! Быстро, сказал!!! И вы все – на выход! – рявкнул он остальным.

Милиционеры, подняв АКМы с откинутыми в плечо прикладами, остановились в нескольких метрах от парня под стойками. Один направил косой срез автомата тому в бок, второй, зашедши справа, – в пах.

– Шевельнись только, и я тебе на раз яйца снесу. Врубаешься?! – прошипел милиционер.

Лежащий на атлетической лавке парень, не поднимаясь, показал им растопыренные ладошки и расслаблено положил кисти рук поверх грифа.

К милиционерам с автоматами подошли какой-то незнакомый опер и майор Неретин.

– Вас же вроде турнули? – как ни в чем не бывало и не вставая, сказал парень.

– Слушай внимательно, Дружин. У тебя ровно два варианта. Первый: ты заходишь в тюрьму на своих ногах. Обещаю тебе человеческое отношение. Второй: мы заносим тебя на носилках. Ты ведь знаешь, что церемониться с тобой никто не будет. Твой выбор?

Парень помолчал, выдерживая паузу.

Милиционеры молча ждали, не опуская оружия.

– Ладно, сдаюсь. Вариант номер три!

Не меняя положения рук, он напрягся, выжатая «обезьяньим хватом» штанга оторвалась от упоров и, повисев неуловимое мгновение, рывком обрушилась ему на грудь.

Милиционеры разбились на две группы. Одни курили и переговаривались в углу, вторые под протоколы опрашивали тренера и спортсменов.

Двое оперов караулили Дока, поставленного носом в угол и забитого в браслеты.

Неретин стоял в метре от лавки с телом и молча смотрел на мертвого Дружина, осмысливая произошедшее.

В качалку быстрым шагом вошел майор Степанов в румынском плаще-пальто с затянутым поясом и, подойдя к товарищу, приобнял того за плечо.

Тоже посмотрел на тело, на скатившуюся с него и лежавшую между помостами штангу.

– Ну и зверюгу ты уконтрапупил, Леонидыч! Поздравляю. С полем тебя, опер!

Луганск, октябрь 2024 г.