Читать книгу "Тень цикады"

Запрети ему
Киноповесть

Глеб Бобров

Дивнозерск с воздуха напоминал по форме Индию. Самолеты, правда, над ним не летали, но очертания примерно похожи. Даже свой остров Цейлон присутствовал – закрытое ныне довоенное кладбище, носившее в народе название Цвинтаревка, как и окраинный поселок над ним.

Вместо океана город омывали леса. На севере и половине востока, нависая над Дивнозерском, темнел буреломами одноименный лес, тянувшийся за горизонт до самого областного центра. С юго-востока, через бесконечные совхозные поля, охватывая заболоченное Зеленозеро, на несколько километров раскинулось Зеленозерское урочище. Еще южнее по реке Зеленке виднелись края заросших болот и Корчагинские леса за ними. С запада город подпирал Козьмодемьянский лесной массив, уступавший, конечно, Дивнозерскому, но тоже темный и неподъемный для рядового грибника или туриста.

В годы войны в Дивнозерск эвакуировали номерной фармахимзавод. После Отечественной он так и остался на своей лесной окраине, разросшись в серьезное производство и став за четверть века градообразующим предприятием. И Дивнозерск вместе с ним превратился в город областного подчинения. Именно поэтому так раздались вширь север и центр, но остались частным сектором, фактически пригородами, микрорайон Звезда, метко прозванный Нахлобучено, и оторванный по живому от него на километр ниже поселок Победа, в народе – Цейлон или Цвинтаревка.

Цвет рыжий

Покрашенная в два оттенка голубого старенькая «Волга» бодро катила на юг меж наваленных бульдозером сугробов Объездного тракта. На январском солнышке весело блестели хромированные обводы фар, радиаторная решетка и бамперы. Несмотря на возраст, автомобиль был крепок, а стремительные абрисы былой моды придавали ему хищный вид. Лишь пенек отбитого нержавеющего оленя вносил толику горечи в замечательный экстерьер.

Машина вдруг резко затормозила, два раза пойдя заносом сначала в одну сторону, потом юзом в другую, едва не влетев в сугроб противоположной полосы. Из-за руля стремительно выскочил крепкий мужчина средних лет и быстро зашагал назад, чуть погодя свернув в поле.

Из передней двери вышла девушка в милицейской шинели и окликнула его через машину. Тот не ответил. Следом открылась левая задняя дверь, и сидевший за ней капитан с интересом посмотрел вслед уходящей фигуре.

Широко шагавшему мужчине на вид было лет сорок. Ондатровая формовка на голове, красно-желтый клетчатый мохеровый шарф, желтая югославская дубленка с отложным воротником и опушкой по рукавам – все было ладно и в тон, даже охристые кожаные перчатки. Лишь милицейские галифе да вычищенные до зеркального блеска яловые сапоги выдавали в нем офицера МВД.

Пройдя метров пятьдесят, он огляделся и, сбавив шаг, начал всматриваться в небольшой снежный бугорок с ярко-оранжевым пятном, обнажившимся от снега, впереди. Подойдя поближе, он смахнул ногой снег, раздраженно пихнул ногой падаль и, сплюнув от досады, пошел назад к своему автомобилю…

Когда машина тронулась, девушка, выдержав приличную по ситуации паузу, спросила:

– Что там?

– Рыжая собака…

Сидевший сзади высокий старлей лишь хмыкнул, а капитан язвительно добавил:

– Пан майор! Отдыхать надо, расслабляться…

Мужчина за рулем лишь чуть шевельнул бровью, но девушка, заметив его реакцию, сделала капитану строгое лицо и примирительно отметила:

– Не найдем, подполковник Вострокнутов нам всем тут даст расслабону…

Майор молча поднял указательный палец вверх, мол, дело говорит.

Дальше ехали молча. Каждый думал о своем.

Вскоре показался Т-образный перекресток с улицей Магистральной, отрезавшей Цвинтаревку от речки Зеленой и кладбища. У перекрестка стоял желтый «Икарус», УАЗ-»буханка» охотоведа, милицейский ПАЗик с синей полосой по шафрановому коробу кузова и две группы людей с собаками – егери, охотники и кинологи.

Когда подъехала «Волга», от групп отделилось по человеку и пошли навстречу начальству.

Первым подскочил старшина-кинолог с чепрачной немкой на собранном в рулон брезентовом поводке. Но майор сразу отмахнулся рукой от доклада и сказал:

– Старшина! Всех собак в автобус – греться. Бегом!

– Так это… шофер всех погнал! Дизель, грит, казенный, не будет никого греть.

– Исполнять… – жестко прервал его офицер. – Скажешь водиле, я его лично сейчас прогрею, персонально!

Старшина отмахнул честь и побежал к автобусу.

Следом подошел глава охотоведческого хозяйства. Они тепло обнялись, остальным тот кивнул, потеплев уголками глаз.

– Привет, привет, Ипалыч! – сказал стоявший сбоку капитан милиции. – Ты сегодня при параде? – кивнул он на ружье, висящее на плече стволом вниз.

Действительно, курковая горизонталка больше походила на произведение искусства. Невероятного узора под желтым лаком светлый приклад с английской шейкой; скупая, но изумительная по качеству работы серебряная и золотая инкрустация по вороненой стали; ярко-оранжевый ремень. Все это великолепие шло в очевидный диссонанс с видавшей виды цигейкой со вмятиной посреди лба от некогда стоявшей там кокарды; армейским бушлатом поверх стеганой телогрейки, ватными штанами и авиаторскими унтами. Этот шестидесятилетний седой блондин возвышался над всеми медвежьей тушей, и лишь старлей совсем чуток уступал ему в росте. Охотовед с интересом глянул на капитана и только хохотнул в ответ.

– Так на строевом смотре мне по штату положено парадное ружжо.

Майор вытащил из кармана бумажную пачку «Родопи», предложил угоститься. Охотовед мотнул головой, продул папиросину «Казбека», придерживая табак оттопыренным мизинцем, и, крестообразно смяв мундштук, пыхнул густым облаком в небо. Капитан достал кисет и стал набивать трубку. Девушка и рослый старлей с длинными, как у пловца, руками отступили назад, дабы не попасть под табачные волны.

Возле пыхтящего на холостых «Икаруса» остался лишь сухощавый охотник с матерым кобелем южнорусской овчарки. Дымчатый русак припал боком к хозяйской ноге и, казалось, не замечал крепко покусывающего за нос морозца.

Майор вопросительно глянул на охотоведа, но тот в ответ лишь неопределенно повел бровью и пожал плечом.

– Пущай…

– Да мне-то как-то… Ты в курсе, – он повернул голову на звук и отметил:

– Вот и пехота.

Со стороны Козьмодемьяновки по Магистральной шли армейская «буханка» и три тентованных КамАЗа.

Через пару минут подтянутый армейский офицер с золотой «капустой» в красных петлицах, попыхивая «Примой», подгонял солдат, успевая при этом засыпать милиционеров вопросами.

– Обождь, все будет. Сначала я спрашиваю, – остановил его майор. – Итак, сколько с тобой солдат и офицеров?

– Две полные роты, двести рыл без малого: офицеры, прапора и рядовой состав.

– Мне же батальон обещали?

– Правильно, но у меня еще караул, наряды, склады. Чем богаты, прости.

– Сколько взводов и бойцов в каждом?

– Шесть взводов по тридцать рыл, плюс-минус. Вместе со «сверчками», «кусками» и офицерами можем поставить двоих-троих с портупеями на каждый взвод оболтусов.

Милиционер вопросительно повернулся к охотоведу.

– Наши все: цвинтаревские, нахлобученские, центряковские. Кого по тревоге поднямши. Восемь собак, дюжина охотников с ними и два егеря. Как же их одних, солдатиков, – в лес? – ответил он.

– Значит, так, товарищи дорогие… Ты, – обратился он к армейцу, – делишь взвода и формируешь мне до полутора десятка полувзводов, точнее, поисковых групп. Причем так, чтобы в каждой обязательно был офицер или прапорщик, – майор глянул на кобуру армейца. – Все вооружены?

– Только офицеры. Кто куску пистолет доверит?! Им даже в войну патроны выдавать не положено, – засмеялся было он, но сразу осекся, глядя на милиционеров.

– Хорошо. Каждой группе придать как минимум одну собаку. Кинологов на самые ответственные места: кладбище – две собаки, на правую и левую сторону от центральной аллеи. Одну, а лучше две – на лед: камыши с обоих берегов. Пару охотничьих на подлесье, – он повернулся к капитану. – Наших по основным группам. Сам командуешь парадом на левом фланге у Цвинтаревки. Машина под тобой, – кивнул он на милицейскую «буханку». – Алена Сергеевна, – он повернулся к девушке, – там же! Отвечаешь за связь и работу своих криминалистов. Старый, ты, – повернулся к старшему лейтенанту, – в центре поисковых групп. И малого с собой забери, вестовым, – указал он на молодого опера, стоявшего рядом со старшиной-кинологом.

Все согласно кивнули, получив свою задачу.

– Строй личный состав, – велел майор армейскому офицеру.

* * *

– Равняйсь! Смирно! – неожиданно крепким голосом скомандовал армеец двум коробкам по три колонны в каждой и строю офицеров, милиционеров и охотников, вольно стоявших с третьей стороны полукаре, выстроенного буквой «П». – Все внимательно слушаем, что говорит начальник городского уголовного розыска майор милиции Ян Сретенский. И помните, что товарисчь командир, пишется с мягким знаком, – он же вам как мать родная. А кто будет слушать невнимательно, очень крепко пожалеют – это я вам клятвенно обещаю… Прошу вас, – обратился он ко стоящему рядом с ним милиционеру.

– Спасибо, дружище, – негромко поблагодарил его Сретенский.

– Товарищи! Вы все заинструктированы сегодняшней задачей до слез, повторяться не буду. Обращаю ваше внимание на крайне важные детали. Первое: цвет – рыжий! А именно: ярко-оранжевый воротник пальто из лисицы. Такая же лисья кубанка. Светло-коричневые сапоги на низком каблуке. Оранжевый портфель из стилизованного под кожу дерматина с двумя накладными карманами и двумя латунными автоматическими замками на клапанах.

Майор внимательно осмотрел строй, будто бы пытаясь заглянуть в глаза каждому.

– Второе. В портфеле деньги. Мы знаем – сколько. Если они или часть их пропадут, то мы найдем, кто это сделал, и обязательно посадим. Надолго! – акцентировал он. – Тот, кто найдет портфель или нечто важное, что поможет следствию, будет отмечен, в том числе и материально, – он повернулся к армейцу. – Этот вопрос согласован с городским и партийным руководством.

Майор сделал паузу, чуть потянувшись и хрустнув плечами, и продолжил.

– Сейчас ваши группы растянутся от окраин поселка Победа до предлесья Зеленозерского урочища. Шеренгой мы стартуем от Т-образного перекрестка и прочесываем окраины поселка, кладбище, речку, предлесье. Движемся в сторону Медвежаткино и птицефермы.

– Дык не поспеем же ж до темноты! – раздался возглас охотоведа.

– Это я направление задал. Дай боже до водонапорной башни успеть дойти, дальше не вижу смысла… – сделав паузу, он еще раз повел плечами. – Все выполняют распоряжения милиционеров. Всеми командует капитан Дробуш Степан Валентинович, старший оперуполномоченный Дивнозерского УГРО, прошу любить и жаловать.

Милиционер шагнул из строя и кивнул, представляясь.

Сретенский подмигнул армейцу:

– Давай, дружище, удачи!

* * *

Пока армейцы строили солдат, раздавали по две-три штыковые лопаты на группу, разбирали охотников и кинологов, Сретенский подошел к своим офицерам, собравшимся у его «Волги».

– Что думаешь, Щтепан? – обратился он к капитану.

Тот, затянувшись трубкой, выдохнул добрый клуб так, что поплыл узнаваемо сладкий аромат «Золотого руна». Почесав затылок под шапкой, он, выдержав достойную паузу, ответил:

– Думаю, с началом мотосезона я поставлю на уши всех наших оперов. Мы найдем этого фраера с оленем на брызговике, потом делового и понтореза со второй половинкой. Приведем им убедительные доводы, – левой рукой капитан продемонстрировал узнаваемый апперкот по печени. – И таки вернем тебе орнамент, – кивнул он головой на обломанный шпенек на капоте. На фармахиме нам сварят обе половинки, зачистят, заполируют – и приварим все назад. Муха не подточит.

Майор кинул на него тяжелый взгляд.

– Щтепан…

Старший оперуполномоченный сдвинул на затылок шапку, выпрямился и жестко ответил.

– Командир, я стою на своем: ее здесь нет. Ни в Цвинтаревке, ни в городе, ни в лесу, ни на кладбище, в камышах и далее по поселкам. Тетка взяла деньги и встала на лыжи…

– Сорок лет педагогического стажа, одинокая шестидесятилетняя женщина, ветеран труда и тыла, коммунист без уголовного прошлого уходит в бега с восемью с копейками тысячами фонда заработной платы детского садика? Ограбив свой коллектив, который она пестовала все эти десятилетия? Ты правда в это веришь, чувак?!

Дробуш зло передернул плечами.

– Мать его! Да нет у меня других версий. Неделю мы выворачиваем наизнанку всех участковых, оперов и щемим блатоту местную. Все блатхаты, колдырей, пустыри, заброшенки… Всех прессанули, в каждый двор зашли – в каждую парашу и в погреб заглянули. Тетка словно растворилась. И здесь мы ее не найдем, только время зря теряем. Эффективность такого прочесывания – это примерно как пердеть на отражение Луны в луже, – зло резюмировал он.

– Какие варианты предлагаешь? – спокойно спросил начальник УГРО, пытаясь потушить раздражение своего лучшего сыскаря.

– Веришь, я не знаю, Яныч, – вдруг как бы выдохнув, ответил капитан. – Как по мне, бесовщина какая-то. Как под землю провалилась вместе с деньгами…

– На нежить походяше, – вдруг пробасил подошедший в конце разговора охотовед.

Все развернулись к нему и к рыжему веснушчатому парню лет чуток за двадцать с вертикалкой на правом плече, неуловимо похожему на своего дядьку.

Мужчина неторопливо раскурил папиросу и веско продолжил:

– Таких вьюг тут отродясь не бымши, а в нонешнюю зиму аккурат раз в неделю. Люди пропадамши с декабря, – милиционеры переглянулись. – Город весь на ушах, слухи ходяши один краше другого, – закончил он.

– А ты, Егор, что думаешь? – вдруг обратилась к парню Алена Сергеевна.

– Ну, не знаю, – сдвинув на затылок волчий малахай, протянул племянник. – Прочешем район, конечно, там видно будя, – ответил он, доставая из кармана солдатской шинели пожмаканную пачку «Лайки», но, напоровшись взглядом на поднятые брови охотоведа, поспешно засунул ее в карман и, поддернув правым плечом свою вертикалку, добавил:

– Волчьи следы в этом году в Зеленорецком все видели, а раньше только проходяши в самые сильные морозы да раз в пятилетку. Жора, – обернувшись, он кивнул на хмурого парня с южаком, – божится, что медвежьи видал. Че ему врать-то?!

Сретенский тоже посмотрел на Георгия и спросил, обращаясь к охотоведу:

– Так а что там евойный братец?

– Оформили ему кустаря, жестянщики, оба теперь в мастерской. Жора либо с ним, или зверя бьеша в Козьмодемьяне.

Майор, вновь кинув тяжелый взгляд на Георгия, спросил:

– Что по урочищу мыслишь?

– Да что с ним сделамши? Возьму Жору с людоедом, пару своих псарей, и прочешем предлесье урочища до водонапорной, а успемши – так и до старой метеостанции дойдем. То ж разве лес…

– Угу, именно поэтому ты пацана, – Ян кивнул на Егора, – к Щтепану присватал?

Охотовед густо покраснел.

– Ну, дык, Горюшко-Егорушко… куда ему на нежить?

Племянник вспыхнул, как спичка.

– Дядь?!

– Закройся… – тяжело ответил охотник. – В свою группу свинтил отседова… Аллюр – три креста!

Парень нервно поддернул ружье и широкими шагами двинул восвояси.

– Нервный… Весь в сестрицу, – усмехаясь, пробасил дядя.

Оставшись вдвоем с Аленой Сергеевной, майор, как бы вновь увидя, окинул ее взглядом. Под шинелью было явно что-то поддето, округляя фигуру достаточно миловидной девушки. Она, заметив внимание, сбросила с руки овчинную варежку на резинке и поправила очки.

– Что-то не так, Ян?

– Смотрю, ты серьезно подготовилась к прочесыванию.

– Так я же опытная мать восьмилетнего мужичка-лесовичка, – улыбнулась она с серьезными глазами. – Смотрю, ты на взводе?

– Заметно?

– Еще как! – криво усмехнулась она. – Буквально током шарашишь.

– Прости… Тетку убили. Это я не чую – просто знаю. Щтепан молодой еще, хоть и хваткий. Кто и куда тело заныкал? Вот он, вопрос проклятущий. Не верю, чтоб кто-то пер его на себе километры по сугробам, через кладбище да вглубь леса.

– Чего тогда военных поднял, охотоведа? – удивилась Алена Сергеевна.

– Это вопрос к Вострокнутову и к нашим партийно-прокурорским руками водителям.

Уже садясь в машину, он вдруг кинул на нее быстрый взгляд.

– И да, Ленчик… От машины не отходи – или только в сопровождении оперов.

– Думаешь?!

– Ты ж мой нюх знаешь. Осторожно, девочка…

Цвет алебастровый

Вьюга завывала зверем. Непроглядная ночная темень, дикий ветер и стужа не давали возможности хоть как-то сориентироваться, просто вдавливали парня в снег и в землю. Да и усталость давала себя знать – Егор с утра на ногах, а уже полночь.

Егерь давно сбился и с направления, и со времени. Он был уверен, что давно должен выйти к окраинам Цвинтаревки или к кладбищу, на худой конец. Но все брел, брел и брел по глубокому снегу в дикой снежной карусели. Еще нестерпимо хотелось облегчиться, но и этого он сделать не мог.

Проклинать и ругать себя бросил еще пару часов назад. Сесть или, не приведи господи, лечь он и не думал – верная смерть. Оставалось только идти – умирать не хотелось.

Через час уже брел на автомате, не отдавая отчета своим действиям. Умирать, не умирать – да какая, в ляд, разница?!

И вот тут – на кромке отчаянья, о чудо!!! – ему померещилось, как хлопнула дверь или калитка, и даже на мгновение боковым зрением справа свет почудился.

Парень двинулся в ту сторону и буквально через полсотни шагов четко вошел лбом в дерево. Малахай защитил от шишки, но меж ушей знатно зазвенели цикады.

«Зато проснулся!» – сам себе ответил парень.

Егор снял варежку, ощупал широкий ствол серебристого клена или березы, встал с подветренной стороны и, покопавшись в одежах, таки справил, наконец, малую нужду.

Пройдя еще немного, он отчетливо распознал сквозь буран свет в окне и, радостно ускорив шаг, двинул к спасительному очагу.

На самом подходе к дому вдруг споткнулся о проволоку, торчавшую с какого-то бетонного столбика, упал, но, быстро поднявшись, оправился, дошел до занавешенного изнутри шторой заиндевевшего окна и громко постучал.

Вскоре с другой стороны строения раздался лязг запора – и открылась дверь.

– Кто там? – послышался испуганный девичий голос.

– Это я, егерь! Егор! Заблудился я! Не бойтесь!!!

Поправив малахай и вертикалку, одернув шинель, он чуть ли не бегом обогнул строение и оказался у открытой двери в ярко освещенный тамбур прохода.

На невысоком крыльце стояла молоденькая девушка в постовом тулупе в пол. Из поднятого над головой воротника в Егора уперлись недоверчивые глазки.

– Да Егор я! Егерь ваш! – громко сказал он, для убедительности стаскивая с головы малахай.

– Заходи, Егор, коли так… Гостем будешь.

* * *

Пока парень топал через тамбур и мял шапку в дверях, девушка успела повесить на вешалку из двух разлапистых лосиных рогов свой безразмерный козий тулуп и поменять низко обрезанные валенки на комнатные шлепанцы с дурацкими меховыми помпонами седого кролика.

– Заходи, раздевайся, чего замер?

Парень с удивлением рассматривал девушку. Она была откровенно и вызывающе красива. Молодая, года на два-три младше Егора. Высокая, стройная, по-спортивному плечистая и подтянутая в струнку. Немного вытянутое чистое лицо правильной формы, крупный носик с небольшой горбинкой, розовые щеки, широко распахнутые серо-голубые глаза. Большой рот с выраженными носогубными складочками ее личико совсем не портил, а правильной формы губы придавали ему еще и выраженную чувственность. Коротко стриженные русые волосы лежали ровно, и вся она прямо-таки светилась чистотой и свежестью. Даже поношенная, на несколько размеров больше нужного, с вытянутыми локтями и коленями, словно с чужого плеча, синяя шерстяная мастерка с лампасами на рукавах не могли затмить ее великолепия.

– Так и будешь столбнем стоять?

Егор промычал что-то неопределенное и двинулся к вешалке. Первым закинул малахай, потом стволом вверх повесил на рога ружье, следом солдатскую шинель. Снял толстый заячий жакет до бедер и опустил взгляд на стеганые ватные штаны.

– Смелей, воин, тут тепло, – звонким смехом подбодрила его девчонка.

Когда гость наконец стащил свои армейские сапоги с войлочными голенищами, оставшись в свитере под горло и спортивных штанах со штрипками, она подала ему обрезанные валенки.

– Когда Папочка дома, он в них ходит…

Егор обулся и, сев на единственный стул у обеденного стола, причесал руками длинные, цвета горящей меди волосы с челкой на прямой пробор и с удивлением осмотрелся.

– Хочешь чаю горячего?

Парень автоматически кивнул головой, продолжая осматриваться по сторонам. Густые, прямые и длинные рыжие ресницы придавали его лицу какое-то выражение несуществующей на самом деле близорукости; а горящие алым румянцем от подбородка до волос пухленькие щеки – вид невинности, хотя на самом деле Егор слыл опытным, ухватистым охотником, ходящим на зверя с детства.

Увиденное парня впечатлило. Явно переделанный из нежилого помещения дом представлял из себя одну большую студию, напоминавшую одновременно крестьянскую горницу, лабораторию и спортивный зал.

В нескольких шагах по прямой от вешалки стояли по-деревенски осанистые стол со стулом, где сейчас спиной к стене он и сидел. Далее высился довоенный буфет мореного дуба с одной резной колонной подпора и наборной хрустальной дверцей справа. Стиль модерн в принципе не мог сочетаться с крестьянской мебелью и утварью.

Следом печка-голландка на две конфорки на плите, закрытых чугунными кольцами, да три чугунка в ряд. Между буфетом и печью на железном листе возле поддувала стояли топор с кочергой, ухват, лом и пара оцинкованных ведер, вставленных друг в друга. Еще через несколько шагов – закрытая дверь и вторая такая же с другой стороны стены.

Противоположная половина комнаты разделялась на три части ширмами из сваренных труб и накинутых на них полиэтиленовых полотнищ.

В первом отсеке напротив печи размещалась лаборатория с длинным столом и табуретом, двумя микроскопами, центрифугой для отделения плазмы, аптекарскими весами, горелкой, какими-то колбами, склянками, полными бутылями и двумя стеклянными шкафами рядом – с коробками, банками, емкостями и упаковками.

В помещении было очень свежо, но в воздухе отчетливо витали какие-то аптечные запахи.

Во втором отсеке стояла медицинская кушетка под белой сатиновой и прозрачной полиэтиленовой простынями. Рядом на металлическом столике на колесиках располагалось три электроприбора с проводами и клеммами, лежавшими на кушетке. Отдельно высились две стойки с банками растворов и капельными системами внутривенной инфузии.

Третий отсек представлял собою минималистичный спортзал с атлетической скамейкой по центру и разнокалиберными гирями по бокам.

Одну часть горницы от другой отделял ковер в центре зала, расстеленный почему-то по диагонали по отношению к обоим окнам с разных сторон и прямоугольной планировке помещения.

– Пей на здоровье! – девушка поставила перед Егором чашку с парящим чаем. – Сильно замерз?

– Да так… мало не околемши.

Она недовольно сморщила носик и, подумав, двинулась к буфету. Достала початую бутылку коньяка и стопарик.

– Папочка, думаю, не заругает! – поставила стопочку на стол и начала наливать. – Тебе под Марусин поясок или как?

Он махнул рукой, дескать, хватит, выдохнул, опрокинул в себя налитое и, ловко подцепив ложечкой ломтик лимона, блаженно закусил.

– Так-то лучше, а то пришел, как тать в ночи, с ружьем и снегом на сапогах! – весело засмеялась она, задрав голову в потолок.

– Что это? – парень указал ложечкой на отсеки другой стороны комнаты.

– То Папочкина рабочая зона, – посмотрела она на ничего не понимающего егеря. – Он инженер-технолог на фармахимзаводе, – важно и с гордостью сказала она. – Разрабатывает новые препараты и вещества. Ну и поддерживает форму, – кивнула в спортзал. – Борец в прошлом. Греко-римский стиль! Даже призером Союза был после войны, еще студентом.

– Что за вещества? Лекарства?

– Нет, стабилизаторы белков.

– Это как?

Девушка испытующе посмотрела на Егора.

– Ты же в общественной бане когда-нибудь мылся, замечал покалеченных ветеранов войны? Видел шрамы от ранений, когда в теле воронка?

– Так у нас у деда такая в бедре и в боку…

– Вот! Это называется дефицит ткани. Папочкины препараты помогают закрыть такие места и в принципе стабилизировать белки в теле и перераспределить их необходимым образом.

– Силен. Профессор, поди?

– Нет, он не преподает. И вообще… Я, наверное, много лишнего тебе рассказала. Не сказывай никому, пожалуйста!

– Да о чем ты?! – отмахнулся егерь, но, напоровшись на серьезный взгляд девчонки, клацнул большим пальцем по передним зубам: – Могила!

Чуть помолчали, пока Егор прихлебывал чай.

– Он тут лечит кого-то, больных прокапывает?

– Больная здесь я… – заметно погрустнев, сказала девушка. – Проблемка с хромосомами.

– Это как у даунов?

– С эмпатией у тебя грустно, как я посмотрю…

– Чего?

– Да не парься! – вновь засмеялась она. – Я не даун!

– Ты не похожа на больную…

– То ты меня после еды не видел.

– Извини, я вроде не то сморозимши… – Егор вновь с интересом посмотрел на нее.

Девчонка была чуток повыше его ростом, достаточно широка в плечах и тазом, но при этом необычайно изящна и грациозна. Она ему откровенно нравилась.

– Как тебя звать?

– Лиля…

– Я Егор!

– Да я помню…

– Скажи мне, а где мы?

Она сделал удивленное лицо.

– Ну я же сюда в темноте забредши…

– А-а-а-а… Это бывшая метеостанция!

– Да??? – подивился он.

– Ага! Мне прописали свежий воздух, леса, озера и прочий профилакторий. Завод оформил на себя это помещение, отремонтировали, и мы только въехали, даже вещей не завезли толком, – Лиля обвела горницу взглядом. – Весной забор починят, ворота, двор в порядок приведут, сараи поставят.

– Вот оно что… А где предки?

– На работе, будь она неладна! – по-детски махнула она рукой куда-то в сторону севера. – Обещался вечером приехать с подарками, и где, спрашивается? У них эти авралы постоянно, привыкла.

– Ты не боишься сама?

– Так нет тут никого, кого бояться? Мишка, правда, шастает, бывает, но Папочка говорит, что договорится с охотхозяйством, и его вот-вот застрелят… Жалко мишку, – вновь погрустнела она.

– Медведь?! – чуть привстал от возбуждения Егор. – Так. Надо идти, значит…

– Совсем дурак?! – подобралась девушка. Она развела руки в стороны и подняла их ладонями вверх в удивленном жесте. – Не слышишь, что на улице творится, мало тебе было полчаса назад?

Егерь сел. За окнами выла вьюга, да и усталость сказывалась.

* * *

– Давай я тебе еще чаю налью?

Она поставила вторую чашку на стол, оттопырила по-детски упрямую губку, подумала и налила еще коньяка на две трети стопочки.

– Ты бы свитер снял, вон уже лоб мокрый.

– Тепло у тебя, – егерь разморенно потянулся и, стянув свитер, остался в спортивной майке с длинным рукавом.

Забирая одежду, Лиля принюхалась и, недовольно скривив носик, посмотрела на Егора.

– Ну прости, мы тут неделю с облав не вылазимши…

– Тебе мамка что, сказок не читала?

– В смысле?

– Ну как… Пришел добрый молодец к Бабе Яге. Та его накормила, напоила, в баньке искупала да спать уложила. Не помнишь, что ли?!

– Ты не похожа на Бабу Ягу.

– Тьфу, сравнил! – фыркнула она. – Бегом в душ! Я тебе борщ и котлеты с ракушками сейчас разогрею, – мотнула она головой в сторону двери напротив.

Егор поднялся и зашел за дверь. Девушка – следом.

Душа там не было…

Банька состояла из тяжелой скамьи под два метра в длину да в метр шириною с двумя поручнями из бруса в начале и в конце и одним полукруглым разделителем в пядь высотой, делящим полок на две равные части.

У противоположной стены стояла обычная лавка поменьше. Там высилась высокая стопа мешковины и моток бечевы.

Двухсотлитровая бочка была полна, на стене висели банные шайки и несколько веников.

– Папочка говорит, что к весне сделают ремонт, обошьют вагонкой и печку поставят. Тогда и парилочка, и сауна получатся сразу. Ну и лейку душа протянут.

– Да, классная баня будет, – он кинул взгляд на лавку. – Это что за дерево?

– Лиственница.

– Форма странная.

– Так это же прокрустово ложе.

– Это как?

– Хм… Мамка тебе легенды и мифы Древней Греции, поди, тоже не читала? – она засмеялась. – Раздевайся, я тебе мыло принесу

Когда она вернулась, парень сидел в одних спортивных трусах на лавочке и заметно стеснялся своей наготы. Увидев ее, опять встал.

– Давай-давай, к лесу передом, ко мне задом – и бегом на лавочку. На животик, мой бегемотик! – игриво шлепнула она его по заднице и, поставив чашку с розоватым желе на мешковину, сняла оцинкованную шайку с гвоздя на стене. Набрав полную, подержала ладонь в воде, оценивая температуру.

Дождавшись, когда парень, закрывая свое хозяйство руками, таки умостился на неудобной лавочке, окатила его с пят до головы. Он аж охнул.

– Как водичка?

– Ништяк! – бодро выкрикнул он, хотя лежать кверху задом на виду у девушки, да еще и придавливая свое достоинство о выпирающий горбыль, было и неудобно, и стыдно одновременно.

Окатив еще разок, она быстро скинула мастерку и штаны. Нижнего белья девица не носила. Волос на теле тоже не росло. Егор замер, прилипнув взором к ее паху, из которого заметно выпирали складочки женского естества. Она стыдливо закрыла низ живота и маленькие груди рукой.

– Не пялься, ладно?

– Та я не…

– И не вздумай меня лапать, понял?!

Лиля окатила его еще пару раз, зачерпнула полной горстью дрожащее матово-розовое желе и повела, раскатывая его по всему телу, от шеи, спины, поясницы к ягодицам и далее до самых пяток. В воздухе разлился аромат.

– Чем пахнет? – вдруг спросила она, массируя его в обратном направлении, двигаясь к голове.

– Ну, что-то вкусное…

– Не-не-не! – опять звонко рассмеялась она. – Так нечестно!

Парень неопределенно пожал плечами, думая, как бы не оконфузиться окончательно, ибо картинка голой Лили стояла перед глазами – и организм начал реагировать на эту проекцию самым что ни на есть естественным образом.

Девушка тоже что-то заметила, широко улыбнулась, зацепила еще горсть розового желе, смелым движением ввела ладонь ему меж ягодицами и несколькими движениями помассировала. У Егора округлились глаза, он попытался приподняться, но неожиданно сильная рука на плече прижала его назад. Лиля, чуть склонившись, проворковала:

– Тебе мамка никогда попку не мыла?!

Она опять радостно рассмеялась, массируя двумя руками его шею и воротниковую зону. Девушка наклонилась, третий раз зачерпнула из миски желе и, поставив ее сзади себя на пол, оперлась одним коленом между ног Егора.

Он вздрогнул.

Скользкие бедра предательски разошлись, и Лиля встала сзади него на оба колена. Массируя парню спину, дошла до шеи и легла на Егора всем телом, проскользнув, прижимаясь скромными девичьими грудями, от его поясницы к лопаткам.

– Скажи, что тебе неприятно?

– Э… ну…

– Не мычи, – она приподняла зад и, заведя руку между своих ног, погладила себя внизу. – Это запах – свежести.