Читать книгу "Не говори никому. Реальная история сестер, выросших с матерью-убийцей"

Глава сороковая

Лара Уотсон убеждалась, что ее внук Шейн – типичный тинейджер, с которым никогда нельзя поговорить. А может, она просто не вовремя звонила, но его вечно не было дома.

– Он буквально только что ушел, – обычно заявляла Шелли, утверждая, что парень вечно где-то слоняется со своими школьными приятелями. Пару раз даже строила из себя жертву и говорила, что сходит с ума, потому что Шейн долго не появлялся.

– Не беспокойся, – заканчивала она разговор, изображая мужество отчаяния. – Он всегда возвращается. Или мы сами его найдем и вернем домой.

Во время подобных разговоров Лара думала, что Шейну очень повезло оказаться у Шелли. Если бы не они с Дэйвом, мальчик так и слонялся бы по улицам Такомы. Хотя сначала она сомневалась, не окажет ли он дурного влияния на ее внучек, теперь Лара была очень довольна, что Шейн ведет нормальную жизнь со школой, домашними делами и выездами на каникулы всей семьей. Шейн никогда не рассказывал Ларе, что на самом деле творится у Нотеков дома, про Кэти и все те вещи, которые Шелли заставляла его проделывать. Ни слова, ни намека. Не говорил, что спит на голом бетонном полу в холодном подвале или в шкафу у Никки, а порой просто в сарае на Монахон– Лэндинг.

Когда подросток с широкой улыбкой и отличным чувством юмора исчез, Шелли долго утаивала от мачехи эту новость.

Если Лара отправляла ему чек на Рождество или на день рождения, его немедленно обналичивали – вроде как за подписью Шейна.

– Могу я с ним поговорить? – спрашивала она Шелли, у которой немедленно находилась какая-нибудь отговорка.

Лара вздыхала, мирясь с разочарованием.

– Его нет дома.

– Его никогда нет, – ворчала она.

– Подростки! – хмыкала Шелли в ответ. – Что с ними сделаешь?

Каждый раз, когда такое происходило, бабушка Шейна вешала трубку, отчасти успокоенная заверениями падчерицы в том, что с Шейном все в порядке и он занимается тем же, чем все дети. Позднее она не раз упрекала себя за то, что верила Шелли. Ей следовало проявить бо́льшую настойчивость. Но она предпочла положиться на чужие слова.

Подростки!

«Я не сомневаюсь, что Шейн захотел бы мне позвонить и поблагодарить», – говорила Лара много лет спустя.

Но ни разу этого не сделал.

Наконец, после многократных звонков такого рода, Шелли все-таки сообщила мачехе, что Шейн уехал из Реймонда и не собирается в ближайшее время возвращаться.

– Он на Аляске, – вздохнув, сказала она. – Работает там на рыболовецком судне. Ты же знаешь, он давно хотел податься в рыбаки.

История Шелли была правдоподобной, но какой-то странной. Шейн наверняка рассказал бы бабушке о своих планах.

– Мы только что говорили с ним, – продолжала Шелли. – У него все прекрасно. Ему очень нравится там. Похоже, сбылась его мечта. Я скажу, чтобы он тебе позвонил, когда мы в следующий раз будем разговаривать.

– Мне он ничего подобного не говорил, – бросила Лара пробный камень.

Шелли изобразила недоумение.

– Как это?

Лара поднажала:

– Не говорил, что рыболовство – его мечта.

– Ну с тобой он был не так близок, как с нами.

– Да я же знаю его с самого рождения! – настаивала Лара. – Он всегда хотел закончить школу, Шелли. Да ты и сама в курсе.

– Он передумал.

– Не понимаю!

– Слушай, – сказала Шелли. – Шейн очень хотел заработать денег. Поэтому и уехал. Он вернется. Я уверена.

Однако даже после этого Шейн бабушке так и не позвонил.

Он не звонил никому, только Шелли.

Глава сорок первая

После окончания старшей школы Уиллапа-Хай в 1993 году Никки поставила себе две главные цели – получить диплом колледжа и переехать куда-нибудь подальше от родителей и от той жизни, которую с ними вела. Она поступила в колледж Грейз-Харбор, на отделение уголовного права. Смогла получить грант на оплату обучения. Несмотря на то, что с ней происходило, она по-прежнему смотрела в будущее с оптимизмом. Да, она была одинока и не особенно рассчитывала, что когда-нибудь станет свободной и счастливой. Но она не утратила надежду. Никки знала, что достойна большего.

А потом капля за каплей, словно из подтекающего крана, мать стала лишать ее этой надежды.

Сначала пропали вещи, в которых Никки ходила на занятия. У нее остались только старые спортивные брюки для работы на ферме. Грязные и рваные. Покажись Никки в кампусе в таком виде, она лишилась бы и тех крох достоинства, которые смогла в себе взрастить, когда на целый день уезжала из Монахон-Лэндинг.

Дальше Шелли сказала Никки, что той больше не полагается отдельная спальня наверху. Мать указала пальцем на ковер в гостиной.

– Будешь спать здесь.

Когда-то на этом месте спала Кэти.

Мать что-то задумала – Никки это знала.

Потом Шелли перестала давать ей деньги на автобус и возить в колледж.

– Мы больше не собираемся тратиться на тебя. Ты не заслуживаешь того, что мы для тебя делаем. Ты эгоистка. Неблагодарная. На этот раз мы с папой решили окончательно.

Никки могла бы заплакать. Или начать спорить. От нее ждали такой реакции, но она уже понимала, что случится дальше. У нее не было машины, а теперь и денег на проезд. Не было одежды, чтобы ходить на лекции. И никакой возможности убраться подальше от Реймонда.

Она ничего не могла поделать.

Никки оказалась в ловушке.

Шелли заставляла ее работать в саду, копать огород, таскать доски с одного места на другое. Выполнять кучу всяких бессмысленных поручений. Например, мать могла приказать ей вскопать грядку, но даже не собиралась – Никки это знала – ничего там сажать. Она вставала ни свет ни заря, и ее сразу выгоняли во двор, велев не возвращаться до самой ночи.

Время от времени мать выходила на улицу и кричала на Никки за то, что та плохо справляется с работой.

– Это все, что ты сделала за сегодня? Ленивая сука!

Ночью – в тех случаях, когда ее пускали в дом, – Никки спала на полу в гостиной, подложив под голову диванную подушку.

Когда Дэйв приезжал на выходные, то присоединялся к Шелли и осыпал Никки оскорблениями – говорил, что она ленивая, что от нее нет никакого толку и что ей давно пора найти работу.

У Никки текли по щекам слезы, но родители от этого только распалялись.

Шелли, похоже, наслаждалась плачем дочери.

– Ты должна найти работу, – повторяла она снова и снова. – Ты бесполезный кусок дерьма!

«Серьезно? – думала тем временем Никки. – Нет, правда? И как я найду работу? У меня нет машины. Нет денег. Я моюсь на улице из шланга!»

Технически она жила в доме вместе с семьей, но во всех остальных смыслах была бездомной.

Наконец она заговорила. Для этого потребовалось собрать в кулак все свое мужество, но ей было приятно. Даже очень.

– Я не могу пойти на работу! Посмотрите на меня! Мне же не в чем ходить! И я никуда не могу доехать!

«Я стала кричать на них, – вспоминала Никки тот редкий случай, когда попыталась обороняться, – и мать тут же сделала невинный вид и заявила: «Тебе надо было просто попросить у меня машину! Я и понятия не имела, что в дело в этом».

Никки становилась жестче. Ее решимость крепла с каждым днем. Однажды, когда она отказалась выполнять какое-то поручение, мать бросилась за ней по двору. Никки добежала до курятника и попыталась запереться там, но Шелли ее опередила.

«У моей мамы адреналин бушевал в крови, как у нападающего в американском футболе, и сил было столько же, – говорила Никки позднее. – Но я уже ее не боялась».

Шелли с криками набросилась на дочь и попыталась схватить ее за волосы, но Никки сопротивлялась. Мать упала на землю. Она выглядела потрясенной. Явно была в шоке. Никто никогда не давал ей отпор.

«Я почти такого же роста, как ты, – думала Никки. – Ты больше не будешь так со мной обращаться».

– Пошла ты, мама! Не вздумай больше и пальцем меня тронуть!

Никки выбежала из сарая. Шелли вскочила и бросилась за ней.

Обогнув дом, Никки увидела Сэми.

– Я только что послала нашу мать! – выкрикнула она на бегу и через задние ворота кинулась в лес, где и провела следующую ночь.

Это было здорово. Страшно. Но здорово.

Через несколько дней после той потасовки в курятнике Шелли решила поговорить с Никки. Лицо у нее было озабоченное. А голос на удивление спокойный, даже печальный.

– Сэми не хочет, чтобы ты тут жила, – сказала она с напускной досадой, – раз ты позволяешь себе драться с матерью. Мы отправляем тебя к тете Триш.

Новость была крайне неожиданной. Никки не могла понять, что за этим стоит. Триш, сестру Дэйва, она видела всего пару раз в жизни. Та жила в четырех часах езды от них, в городке Хоуп в Британской Колумбии, в резервации. Шелли выдала дочери кое-какую одежду, пятьдесят долларов наличными и отвезла на автовокзал Грейхаунд в Олимпии.

Всю дорогу мать говорила с ней ласковым, заботливым тоном. Она будет скучать по Никки, но это для ее же блага.

– На десять дней, – сказала она. – А потом вернешься домой, договорились?

Никки, хоть ей уже исполнилось двадцать, раньше никуда не ездила одна. Она волновалась насчет предстоящей поездки и понимала, что пятьдесят долларов – это очень немного.

Однако пребывание у тети Триш в Хоуп стало одним из лучших событий в ее жизни за последние годы.

– Дома у нас всякое происходит, – рассказывала Никки тетке, тщательно выбирая слова. Ей хотелось с кем-то поделиться, но страшно было открывать подробности, из-за которых мог разгореться скандал.

– Пожалуйста, не отсылай меня обратно.

Десять дней превратились в две недели, потом в несколько месяцев. Триш убирала в церквях и жилых домах; она устроила Никки на работу своей помощницей. По выходным тетка учила ее чинить рыбацкие сети. Никки была не против работы. Она наслаждалась ею. Никто на нее не кричал. Никто не говорил, что от нее нет никакого толку.

Никки не хотела уезжать.

Сэми, конечно, понимала причину отсутствия Никки. А вот Тори казалось, что сестра ее бросила. Она была маленькой девочкой, на четырнадцать лет моложе Никки, и обожала старшую сестру, которую считала практически своей второй матерью. Никки была красивая и добрая и всегда находила время для Тори. В ту ночь, когда она уехала в Канаду, Тори молилась Иисусу, прося вернуть ее назад. Она не знала, куда отправилась Никки, но подозревала, что причина была в жестоком обращении матери. Тори записала это на листке бумаги, положила его на подоконник и легла спать.

Рано утром она проснулась от того, что мать тыкала листок ей в лицо и хлестала по щекам.

– Это что такое?

Шелли помахала бумагой у нее перед носом.

Шестилетняя Тори расплакалась.

– Ты, значит, считаешь, что я плохо обращаюсь с твоей сестрой?

Шелли ударила ее снова.

– Ты так думаешь, Тори? Правда?

Тори думала именно так, но сказала маме, что нет, и попросила прощения. Правда заключалась в том, что она перепугалась – раньше Шелли никогда не поступала так с ней.

«Кажется, это был первый раз, когда мама… ну, ударила меня по лицу, – вспоминала Тори. – Это было очень страшно».

Вскоре после того происшествия Тори получила подарки. Судя по всему, Шелли начала понимать, какое впечатление отъезд Никки произвел на ее младшую дочь.

– Это от твоей сестры, – сказала она.

– А почему мне нельзя ее увидеть? – спросила Тори.

– Она просто завезла подарки и уехала. Не хотела оставаться.

– Но почему?

Шелли не смогла придумать вразумительного ответа. Теперь она прилагала максимум усилий, чтобы вообще оборвать между ними двоими любую связь.

– Она плохая, – повторяла мать раз за разом, обращаясь к Тори. – Она не любит тебя.

Потом Никки как будто вообще перестала существовать. Шелли никогда о ней не упоминала. И Дэйв тоже. Она словно стала призраком, который растаял вдали, чтобы больше не возвращаться.

Сэми тоже не говорила о Никки. Не осмеливалась. Не хотела, чтобы семья знала, что она поддерживает связь с сестрой.

Триш пыталась оставить племянницу у себя в Британской Колумбии, но, как и все остальные, не могла долго сопротивляться Шелли. Никки пришлось вернуться назад в штат Вашингтон.

Но не домой.

Шелли сообщила Никки, что, по ее мнению, она подает младшим сестрам дурной пример. Ей нельзя возвращаться в Реймонд. По крайней мере, пока. Вместо этого Никки перебралась в палатку рядом со стройкой на Уиндбей-Айленде, где работал ее отец. Жить там было тяжело, зато у Никки открылись глаза на реальное положение вещей. Несмотря на то, что Дэйв Нотек работал круглыми сутками, жил он как бездомный. У него в кошельке никогда не было ни копейки. Они вдвоем ходили за продуктами в благотворительную лавку, где бесплатно давали еду. Мылись по утрам в фонтанчике в городском парке неподалеку от стройки. Никки по-прежнему ненавидела отчима за издевательства, которым он ее подвергал, но одновременно начинала понимать, что он просто жалкий, сдавшийся человек. Лузер.

Она не уважала его.

– Почему ты живешь вот так? – спрашивала она. – Почему ты все еще с мамой?

Дэйв ответил, даже не моргнув:

– Из-за вас. Из-за вас, девочки.

Пару недель спустя Никки с Дэйвом на время переехали в отдельную квартиру возле другой строительной площадки в Пейн-Филд. «Горячая вода из крана, – думала тогда Никки, – это просто восхитительная вещь!» Практически каждые выходные они ездили в Реймонд на одну-две ночи.

Все их приезды проходили одинаково. Мать обращалась с Никки так, будто ссылка в Канаду, а потом на Уиндбей-Айленд была придумана ей в назидание.

– Как ты считаешь, ты уже готова вернуться домой? Готова справляться со своими обязанностями здесь, Никки?

– А ты сама как думаешь? – спрашивала Никки, зная, что ни за что не хочет назад.

Шелли меняла тон. Раздражалась.

– Думаю, кое-кому нужно еще время, чтобы как следует поразмыслить над своим поведением, – отвечала она.

Именно на такую реакцию Никки и рассчитывала.

«Лучше уж быть бездомной», – думала девушка.

Из квартиры они с Дэйвом переехали обратно в палатку. Там было холодно и неуютно, но к тому времени Никки уже начала искать пути отхода. Устроилась на работу в «Баскин Роббинс» в Оук-Харбор и еще на одну – убирать в номерах в мотеле. Владелец мотеля разрешил ей жить в заброшенном трейлере. Тот оказался совсем ветхим и сильно протекал, но Никки была признательна и за это. Похоже, жизнь ее налаживалась.

Она чувствовала себя свободной.

Глава сорок вторая

Сэми Нотек не только умело маскировала синяки у себя на теле, но и прекрасно сознавала, как это важно.

Если кто-нибудь заметит на ней следы побоев, оставленные матерью или отцом, может последовать очень неприятный разговор. Или, еще хуже, случится нечто, способное разрушить их семью. Несмотря на все безумие, которое творилось дома, он был ее укрытием, и временами Сэми казалось, что там все нормально, и ей стоит бороться за него.

Внешне она была привлекательной девушкой, блондинкой, очень популярной. Настоящей королевой выпускного бала. Умная, забавная – такие всегда привлекают парней своим обаянием. Однако в последний год в школе она как будто махнула рукой на собственную жизнь. Сэми устала покрывать выходки матери и наказания, которым подвергались они со старшей сестрой. По опыту Никки она поняла, что даже если не раскачивать лодку, издевательства не прекратятся. Наоборот, будут продолжаться и дальше.

– Ты поздно сдала домашнюю работу, – говорил ей учитель.

– Мама выкинула мою тетрадь, – отвечала Сэми.

И так раз за разом. Опять и опять.

– Ты опоздала на урок.

– Мама заставила меня спать на улице прошлой ночью и только утром пустила в дом, чтобы я оделась.

– Тебя оштрафуют за потерю книг из библиотеки.

– Ну и пожалуйста, – следовал ответ. – Моя мама сожгла их в камине.

И тому подобное.

Через некоторое время Сэми вызвали к школьному психологу.

– Мы решили прислушаться к тебе, – сказал он ей. – У тебя маленькая сестра, мы очень обеспокоены и за нее тоже. Мы собираемся все сообщить властям.

Сэми испытывала смешанные чувства. Ей поверили, и это прекрасно. Но теперь вся их жизнь может рухнуть.

Наступал решающий момент.

Осознав это, Сэми испугалась. Радость и облегчение от того, что все узнают, как мать в течение долгого времени издевалась над ними, быстро померкли.

– Мы устроим так, чтобы твою сестру забрали из дома, – продолжал психолог. – Я прямо сейчас звоню вашей матери.

Он потянулся за телефонной трубкой, и Сэми запаниковала.

Годы спустя она не могла сказать, почему в тот момент все-таки отступила, но именно так и произошло.

«Внезапно, – вспоминала она, – …я даже не знаю. Правда показалась мне очень страшной. И я отказалась от своих слов. Сказала, что все выдумала. Что все время врала. Думаю, я не хотела, чтобы они разозлили мою мать».

Сэми и ее бойфренд, Кейл Хансон, поздно вернулись с вечеринки. Сэми знала, как Кейл поступит дальше. Будет сидеть в машине, не выключая фар, и ждать, пока она благополучно зайдет в дом. Если ее не пустят внутрь – а такое происходило уже не раз, – он будет жать на гудок, пока Шелли не поймет, что в дверь стучатся, и не откроет Никки.

Шелли впускала ее в гостиную… до тех пор, пока Кейл не уедет. А потом отсылала спать обратно на крыльцо.

Однажды ночью Шелли встретила ее с большим стаканом воды в руках и сказала убираться из дома.

– Ты будешь спать снаружи.

– Нет, не буду. Там холодно. Ты меня не заставишь.

Размахнувшись, Шелли запустила стаканом в дочь и вытолкала ее за дверь. Сэми побежала к Кейлу. Она решила, что с нее хватит. Нельзя это больше терпеть. До дома Кейла было около мили, но Сэми отлично бегала – ставила рекорды в забегах на четыреста метров и на милю.

Каждый раз, когда темноту прорезал свет фар, она пряталась в кювете, уверенная, что мать последует за ней, чтобы вернуть домой. Наконец Сэми добралась до дома на Симетери-роуд, где жил Кейл.

Конечно, машина матери, бросившейся следом за дочерью, через несколько минут, словно акула, проплыла мимо в темноте. Сэми, перепуганная, спряталась в гараже у Хадсонов.

Она просидела там некоторое время, боясь попасться Шелли на глаза и надеясь, что не сделала себе же хуже.

Дэйв Нотек позднее говорил, что редко бывал в доме на Монахон-Лэндинг и поэтому понятия не имел о том, как далеко там все зашло. Он настаивал, что Шелли никогда, никогда бы не подняла руку на Сэми или Тори. Он любил девочек, но защищал жену. Сэми, думал он тогда, обычная врушка – все, что она говорит, надо «делить на два». В действительности ничто не могло его убедить, что в их доме творится насилие.

«Не могло такого быть, чтобы Шелли избивала Сэм или Тори, – говорил он годы спустя. – Она могла шлепнуть Никки. Я и сам ее шлепал, что тут такого? Но больше ничего. Никакому насилию наши дети не подвергались».

Даже после того как его слова были полностью опровергнуты, Дэйв продолжал свои попытки обелить Шелли. Никакие доказательства не могли его переубедить. На церемонию в честь окончания старшей школы Сэми пришла со следами побоев, которые нанесла ей мать – за такую незначительную провинность, что никто не мог точно вспомнить. Может, она плохо вымыла посуду? Или не напоила вовремя животных? Или одолжила подружке свой свитер? Дэйв ставил те синяки и раны в вину самой Сэми – она, мол, всегда была сорвиголовой и наверняка разбилась при очередном падении.

Когда на него надавили, он придумал новую историю.

«Шелл одолжила Сэм на что-то деньги, а взамен попросила покрасить амбар. Сэм тогда только пришла из школы и была очень усталая, но все равно пошла и стала красить. Она жаловалась, что у нее все тело ломит, болит и тут, и там, и Шелл сказала, что девочка упала, когда занималась покраской. Даже не знаю – я никаких синяков у нее не видел».

Глава сорок третья

Сэми Нотек стояла на распутье. Приближалось лето 1997 года, и она не знала, какой следующий шаг ей сделать. Из-за того, что мать намеренно выбрасывала приходившие к ним анкеты на поступление в колледж, она не успела подать документы в Эвергрин. Сэми мечтала о колледже сколько себя помнила – было что-то особенное в том, чтобы первой в семье получить высшее образование. Она любила своего парня, но замуж пока не собиралась. И не хотела подыскать себе работу в городе, как другие местные ребята, чтобы не застрять тут навсегда. Сэми хотела большего. Чего угодно, но другого. Подумывала даже податься в Голливуд.

Дважды она пыталась совершить побег.

Первый раз – в начале апреля. Но тот план она продумала плохо, и к тому же ей очень хотелось пойти на выпускной бал, для которого она сшила роскошное новое платье – не могла же она упустить шанс покрасоваться в нем. Поэтому спустя несколько дней Сэми вернулась домой.

Однако в последние месяцы учебы в старшей школе она обдумывала вторую попытку. Тяжело было сознавать, что она бросает младшую сестру, Тори, но Сэми убеждала себя, что с той все будет в порядке.

Старшая уже уехала. А младшая никогда не была для матери мишенью. Не подвергалась ее причудливым издевательствам. О своем плане Сэми рассказала только двум подругам, Лорен и Лее, которым полностью доверяла. Перед тем как поехать вместе с матерью и Тори по магазинам в Абердине, Сэми сложила все свои вещи в пять больших полиэтиленовых мешков для мусора. Туда уместилось все, что принадлежало лично ей. Вся одежда, обувь и безделушки, которым она придавала большое значение.

«Я была очень прагматична, – рассказывала она впоследствии. – Не собиралась оставлять ничего своего».

Они договорились, что Лорен приедет, когда их не будет, заберет вещи Сэми, и они встретятся уже у Лорен дома.

Сэми захотелось дать Тори хоть какой-то намек.

«Если сегодня я не вернусь домой, – сказала она сестре, – то посмотри у меня под подушкой – я оставлю тебе там записку».

Это был максимум информации, которой Сэми могла поделиться. Она доверяла Тори, но знала, что их мать не остановится ни перед чем, чтобы выведать у восьмилетней девочки все до малейших деталей. Будет угрожать. Улещивать. Подкупать. Шелли ни за что бы ее не отпустила, и Сэми не хотела, чтобы мать узнала, где она скрывается.

Когда они приехали из Абердина, Сэми поднялась наверх. Вещей в комнате не было. Их план воплощался в реальность.

– Мам, у Лорен кончился бензин, она просит заехать за ней, – солгала Сэми.

– Ладно, – ответила Шелли. – Давай.

Сэми села в свою маленькую белую машину, в последний раз оглянулась на их дом и уехала к Лорен, где провела остаток дня. Потом отправилась ночевать к Кейлу. Она знала, что Шелли будет ее искать, и от одной мысли, что мать придет за ней, Сэми начинало тошнить.

Внутренне она по-прежнему чувствовала себя в ловушке, словно животное, попавшее в капкан в лесу. Сэми написала матери письмо.

«Я перебирала в уме причины, по которым не могу бросить тебя, ведь я очень тебя люблю. И потому, что я тебя люблю, я не хочу причинять тебе боль. Я много думала о любви и боли и о том, как мне больно и почему. И вот я решила, что лучше мне будет уехать. Вам так будет спокойнее. Нам стало спокойней, когда Никки уехала, так что теперь, когда уеду я, у вас все наладится».

В конце Сэми добавила, что жить в машине – весьма неплохой вариант.

«Со мной ничего не случится. Все будет так, как должно быть. Я бы хотела, чтобы ты меня поняла, но, думаю, ты никогда не поймешь».

Сэми не представляла, куда пойдет, пока не переговорила с Никки. Сестра сказала ей, что недавно общалась с их бабушкой, Ларой, и собиралась с ней повидаться.

– Позвони бабуле, – посоветовала она.

Сэми так и поступила, и Лара с радостью пригласила ее к себе в Беллингем.

Сэми слышала, что отец искал ее машину, а мать подала в полицию заявление об угоне. Ей надо было найти другой способ добраться до Беллингема. Мать Кейла, Барб Хансон, предложила ее отвезти. Она была невысокого мнения о Шелли, которая как-то раз разбудила ее посреди ночи телефонным звонком и принялась выспрашивать, сколько зарабатывают они с мужем.

«Я сказала, что это не ее дело и что нельзя звонить чужим людям по ночам», – вспоминала впоследствии Барб.

На следующий день Барб отвезла Сэми в Беллингем. По дороге девочка кое-что рассказала ей о том, как мать обращалась с ней и с ее сестрой. Когда Барб высаживала Сэми из машины, Лара добавила от себя еще несколько историй про то, что вытворяла Шелли в детстве и юности.

«Она сказала, что мама как-то попыталась поджечь дом, – вспоминала Сэми. – Что издевалась над сестрой. Оказывается, бабушка боялась, что мать поила нас сиропом ипекакуаны, чтобы никуда не брать с собой. Барб сидела и внимательно слушала. Мне стало легче от того, что бабушка это рассказала, потому что кто-то подтвердил мои слова. Человек, который знал даже больше меня».

Сэми провела у Лары все лето 1997 года.

Как поездка в Канаду для Никки, это был один из самых счастливых моментов в ее жизни.