Читать книгу "Не говори никому. Реальная история сестер, выросших с матерью-убийцей"

Глава двадцать шестая

– Где Кэти?

Шелли вскочила с дивана в гостиной в Монахон-Лэндинг и начала кричать. Она стояла среди комнаты в халате, с грязной растрепанной головой.

– Она пропалывает грядки, – ответила Сэми.

– Нет, ее нет! – воскликнула Шелли, выглянув в окно, а потом спешно бросилась к себе в спальню одеваться.

– Идите в лес, ищите ее. Сейчас же!

Этого «сейчас же» она могла и не добавлять: все, что говорила Шелли, являлось приказанием, которое следовало выполнять немедленно. Сэми выскочила за дверь и побежала через поле к лесу за домом. Она раз за разом звала Кэти по имени, пробираясь среди деревьев. Сэми знала: мать будет недовольна, если они прервут поиски раньше наступления темноты. Девочки с Шейном обыскали все оленьи тропы в лесу.

– Может, она все-таки убежала, – предположил Шейн.

– Очень надеюсь, – ответила Никки.

Шелли села в машину и через два часа вернулась вместе с Кэти, которая несла в руках пакеты с новой одеждой из «Уишка-Молла» в Абердине. Шелли сказала, что обнаружила Кэти в компании подруги, и они смогли все обсудить в спокойной обстановке, в туалете торгового центра. Кэти решила вернуться домой. Она купила два новых костюма: красный и зеленый, оба из брюк и футболки. Сейчас она тоже была во всем новом, что очень удивило Сэми и Никки. Так хорошо Кэти не выглядела уже давным-давно, хоть и лишилась своих волос, да и зубы у нее совсем испортились. Она явно помылась и внешне казалась вполне счастливой.

Никки не верила своим глазам. Не понимала, почему Кэти согласилась вернуться. Почему не воспользовалась шансом рассказать обо всем кому-то. Той подруге в торговом центре. Или полиции.

Хоть кому-нибудь!

«Я была потрясена, когда она возвратилась назад, – говорила Никки годами позже. – Потрясена, что мать не попала в неприятности. Я не могла в это поверить. Ведь у нас происходило настоящее преступление. Кэти следовало пойти в полицию и рассказать, как над ней издевались. Почему она вернулась? Наверняка просто сошла с ума. Слетела с катушек. Лишилась рассудка. То же самое я думала и про отца. Почему он не развелся с ней?»

Годы спустя Сэми начинала плакать при мысли о том, что Кэти вернулась тогда домой и выглядела вполне довольной. Это было так ужасно, так несправедливо. «На какое-то время мать пустила ее обратно в дом. Ненадолго. Но все же».

Через несколько дней Кэти вернулась обратно в насосную – в наказание за побег.

Ее красивой новой одежды больше никто никогда не видел.

Кэти пыталась сбежать еще не раз. Однажды даже голой, как была.

Кто-то из детей в школе Сэми рассказал ей о том случае.

– Ха-ха! Твою мать видели из автобуса. Она голая бегала у вас по двору. Как здоровенная голая старая медведица.

Сэми захотелось забиться в угол и умереть.

– Очень сомневаюсь, – ответила она, хотя на самом деле понимала, что это вполне возможно.

– Ее видела мама Эрин.

Мама Эрин водила школьный автобус.

Сэми попыталась забыть об этих слухах, но они распространились по школе быстрей лесного пожара. Нельзя было так их оставлять.

Вернувшись домой, она обо всем рассказала матери.

– Вот черт! – воскликнула Шелли. – Это была Кэти. Она пыталась сбежать. А я ее поймала.

Примерно такого объяснения Сэми и ожидала.

– Ужасно неловко получилось, мама, – сказала она. – В школе думают, это ты.

Шелли была в ярости. Все эта Кэти! Люди станут задавать вопросы о том, что творится у них дома, если снова увидят, как она голая бегает по двору. В две секунды у нее в голове родился план.

– Пригласи Эрин к нам в гости. И можете с ней искупаться в джакузи во дворе.

Когда Эрин приехала, они с Сэми уселись в уличную ванну, и тут к ним подошла Шелли.

– Бог мой! – воскликнула она. – Хотела вам рассказать, что недавно случилось: я сидела в джакузи, без одежды, и тут в ней что-то замкнуло. Пришлось мне срочно выскочить и прямо голой пробежать по двору. Я так испугалась! Думала, меня током убьет.

Девочки слушали ее историю и испуганно охали. Шелли даже показала им прожженное пятно на бортике ванны – якобы там и произошло замыкание.

«В этом моей матери не было равных, – вспоминала Сэми позднее. – Она выжгла там пятно перед приходом Эрин, чтобы ее история выглядела более правдоподобной. Уж не знаю, поверила ей Эрин или нет – я почти поверила».

Никки услышала крики и выглянула в приоткрытую дверь сарая, в котором что-то делала. Кэти выпустили из насосной, чтобы прополоть траву, и Шелли, похоже, была ею недовольна. По ее приказу, Дэйв в наказание за ногу проволок Кэти по саду, который ей следовало прополоть. Никки увидела, что Кэти, голая, лежит на бетонной плите и заливается слезами.

– Врежь ей как следует, Дэйв! – командовала Шелли.

Дэйв не сказал ни слова. Он никогда не возражал жене. На нем были ботинки со стальными носами, которые он обычно надевал в лес, и этим ботинком он ударил Кэти по голове.

«Она стонала, но так и лежала на земле, – говорила Никки впоследствии. – Кажется, он ударил ее очень сильно. Но в тот момент меня это не обеспокоило. Я просто спряталась обратно в сарай».

Глава двадцать седьмая

Насосная была самой маленькой из хозяйственных построек на территории фермы, где стояли еще старый амбар, сарай, курятник и несколько навесов. Она была темная, пыльная и холодная. Шелли решила, что это хорошее место для Кэти – той якобы следует подумать о своем поведении. Никки с Шейном тоже периодически оказывались в этом крошечном закутке площадью полтора на полтора метра.

Кэти запирали там на несколько дней, а то и недель.

Сэми принесла из сарая подушки от старого коричневого дивана, чтобы Кэти было удобнее. Когда Шелли увидела их, то велела Сэми немедленно убрать обратно.

– Мы хотим, чтобы она исправилась! – заявила Шелли. – Ей не нужны тут удобства. Она должна обо всем подумать и понять, за что наказана. Мы хотим, чтобы она вернулась назад в дом, а не жила здесь.

Сэми не видела ничего плохого в том, чтобы помочь Кэти, но ей пришлось послушаться матери. Помогать Кэти означало навлечь гнев Шелли на себя.

Шелли использовала тактику пассивного насилия, заставляя Дэйва или Шейна делать всю грязную работу, что лишний раз демонстрировало ее равнодушие к другим людям.

Однажды Сэми шла за Кэти и своей матерью по дорожке к сараю, когда по какой-то причине без всякого предупреждения Шелли сильно пнула Кэти в спину. Та упала и приземлилась лицом на голый бетон. Она даже не попыталась смягчить падение. Просто рухнула лицом вниз. Кэти начала плакать, обхватив голову руками, и сжалась в комок, словно раненое животное. Сэми увидела, как мать на минуту заколебалась, а потом подошла к Кэти, помогла ей подняться и затолкала назад в насосную.

Никки казалось, что она понимает, почему мать запирает Кэти там. Дело было не в промахах, которые та совершала. Это, вообще, не было наказанием. Просто матери надоело следить, чтобы Кэти не убежала. Шелли не говорила этого напрямую, но Никки подозревала, что мать боится, как бы Кэти обо всем не рассказала.

Мать уверяла Сэми, что наказывает Кэти ради ее же блага, и то же самое внушала своей жертве. Например, в насосной ее запирали, чтобы она могла спокойно подумать.

– Мне кажется, в насосной ей гораздо лучше, – говорила Шелли, ведя Кэти за руку по двору. – Ей требуется спокойствие и уединение.

У нее всегда имелось оправдание тому, что она творила с Кэти.

Время от времени Никки помогала матери отводить Кэти в насосную и запирать там. Здоровье Кэти быстро ухудшалось. Ложь матери выглядела просто смешной. Кэти нуждалась в медицинской помощи. А не в «уединении» в тесном сарае.

Шейн с Никки тоже не нуждались в том, чтобы их там запирали, но время от времени и они оказывались в насосной, когда Шелли уставала их избивать и хотела, чтобы наказание продлилось подольше.

Чтобы она успела насладиться контролем над домочадцами.

«Так она могла избавиться от нас – от меня, Кэти и Шейна, – говорила Никки впоследствии, объясняя причины, по которым они сидели взаперти. – Ей не надо было следить, где мы и что делаем. Особенно Шейн и Кэти».

Со временем Кэти полностью смирилась со своим положением. Точно так же, как с тем, что ее возили в кузове пикапа.

Как-то раз Сэми, проходя мимо насосной, услышала голос Кэти.

– Кто там?

Она подошла к запертой двери и приложила ухо к щелке. Девочка не решалась открыть дверь. Кэти знала, что нет смысла ее об этом просить. Шелли ясно дала всем понять, что Кэти сидит там не просто потому, что наказана, а ради того, чтобы исправиться.

– На улице идет дождь? – спросила Кэти.

– Был, недавно. А сейчас нет.

– О, – хрипло вздохнула Кэти, – а мне кажется, я слышу, как он стучит.

Как обычно, Дэйв был на работе на Уиндбей-Айленде, когда Шелли понадобилось съездить в город по делам. Прежде чем уехать, она велела Шейну сторожить Кэти. Ему надо было следить, чтобы она сидела тихо и не звала на помощь.

– И чтобы не сбежала, – сказала Шелли. – Смотри, чтобы сидела в насосной, где ей и место. Мы не можем сейчас ей доверять, Шейн. У нее не в порядке с головой.

Шейн сделал вид, что согласен.

– К черту все! – сказал он Никки, как только Шелли отъехала от дома. – Я выпущу Кэти.

Никки невыносимо было думать о том, как Кэти сидит взаперти. Она знала, что той надо к врачу. Кэти слабела на глазах. Лицо ее опухло, последние оставшиеся зубы почернели и грозили вот-вот выпасть.

Шейн отодвинул засов и распахнул дверь.

Свет залил темную насосную, и Кэти поморщилась. Она сидела неподвижно и даже не сразу подняла на него глаза.

– Выходи! – скомандовал Шейн.

Она не шевелилась.

Никки знала, что Кэти боится Шейна, хоть у нее не было причин опасаться его, когда матери не было рядом.

Сначала Шейн уговаривал ее, потом начал сердиться от того, что Кэти просто смотрит на него и молчит.

– Ну же, Кэти, давай, выходи. Тебе надо выбираться отсюда.

Кэти начала плакать. Она была бледная. Обессиленная. Вся в крови. Волос на голове почти не осталось. Из одежды – только тоненькая ночная рубашка, и больше ничего.

– Да что с тобой такое? – возмутился Шейн. – Тебе надо бежать! Черт побери, спасайся отсюда! Это же твой последний шанс.

Кэти забилась в угол крошечной насосной. Когда она заговорила, голос ее звучал хрипло.

– Если я убегу, они меня найдут. Ты сам знаешь. Найдут. Она найдет.

Шейн был вне себя. Он не мог понять, почему Кэти не убегает. Дверь открыта. Дома только дети, им некуда идти. А она взрослая.

– Кэти, это же единственная возможность! Ну не будь ты такой дурой!

Но Кэти умоляла оставить ее в покое.

Шейн в сердцах захлопнул дверь, бросив ее в темноте.

– Она умрет, если не убежит, – сказал он, обернувшись к Никки.

– Я знаю.

Позднее они вдвоем долго сидели у Никки в комнате наверху. Оба понимали: случай Кэти безнадежный. Когда Шейн отпер дверь и предложил ей сбежать, это был ее последний шанс. Но ее дух оказался сломлен. Она просто сдалась.

Часть четвертая
Муж. Дэйв

Глава двадцать восьмая

Шелли не раз говорила Дэйву, что он отвратительный муж.

«Худший в мире», – повторяла она, лишая его последних остатков самоуважения.

Ей не следовало выходить за него замуж.

Она могла выбрать кого угодно.

Это замужество – ужасная ошибка.

Дэйв только кивал головой. В глубине души он понимал, что Шелли права. Насчет всего. Хороший муж должен находиться дома и помогать с детьми. Воспитывать их. А не просто приносить зарплату. Он работал по шестнадцать часов в день и ездил из Уиндбей-Айленда домой по выходным, но и тогда ничем не мог ей помочь. Работа на стройке была такой тяжелой, что он просто валился с ног. Литрами глотал кофе и принимал «Ноу-Доз» и «Виварин»[3]3
  Медикаменты на основе кофеина.


[Закрыть], чтобы не заснуть.

«Я водил бульдозер. Вылезал и слезал. Нагружал и разгружал. Бесконечно горбил спину, – вспоминал Дэйв впоследствии. – Глаза вечно слипались. Порой, чтобы не свалиться, я нюхал нашатырь из аптечки. Чего только не делал, чтобы не заснуть за рулем».

Множество раз, уже по пути домой, Дэйв понимал, что просто не выдержит дорогу из Уиндбей. Удивлялся, что до сих пор не съехал на встречную полосу и никого не убил. Бывали моменты, когда он ехал так медленно, что все его обгоняли, а он не понимал почему. Иногда в голове начинали звучать голоса – он называл это «криками».

Когда появлялись «крики», Дэйв съезжал на обочину дороги, чтобы прикорнуть на пару минут. Иногда ему удавалось усилием воли их подавить и добраться-таки до окрестностей Реймонда. Бывало, что, доехав туда, он останавливал «Олд-Блю», свой грузовик, возле Бьютт-Крик, в зоне для пикников примерно в трех милях от их дома на шоссе 101. Он делал так, когда понимал, что больше не в силах давить на педаль. Что полностью вымотан. И, сказать по правде, слишком слаб, чтобы вступать в перебранки с Шелли. Ему надо было передохнуть, прийти в себя.

Избавиться от «криков».

Однако его жену это не останавливало. Один раз Дэйв проснулся от резкого стука в стекло грузовика. Стучала Никки.

– Мы знаем, что ты здесь, пап, – сказала она, прежде чем бегом вернуться в новенький джип, который Шелли себе недавно купила.

Шелли даже не озаботилась тем, чтобы самой выйти из машины и обратиться к мужу. Она отправила старшую дочь пристыдить его и одновременно напомнить, что где бы он ни был, где бы ни прятался, она всегда отыщет его.

Да, Шелли была такая. Неутомимая, как гончая. Выносливая, с врожденной способностью находить своих жертв.

В любое время.

И если Дэйву казалось, что он может немного отдохнуть перед приездом домой и побыть в тишине, он ошибался.

Лара Уотсон считала, что у ее зятя серьезные проблемы с алкоголем, но это было ничто по сравнению с Шелли. Он мог бросить пить. Но не мог бросить жену.

Лара была уверена, что, как Рэнди и Дэнни до него, Дэйв со временем уйдет от Шелли. Позднее он сам признавался, что у него не хватало мужества расстаться с ней, и он лишь надеялся, что когда-нибудь вернется домой, а ее там не будет.

«Исчезнет куда-нибудь. Переедет обратно в Ванкувер, или что-то в этом роде, – вспоминал он. – Даже не знаю, на что я рассчитывал. Но она никуда не девалась».

Лара, оглядываясь назад, решила, что Шелли берет пример с бабушки Анны, у которой муж всегда спал в сарае. Первый супруг Шелли, Рэнди, ночевал в машине после стычек с женой. Теперь то же самое происходило с Дэйвом.

«Он не хотел возвращаться домой, – говорила она. – Потому что там она накидывалась на него. Он работал день и ночь, а потом спал в своем грузовике. У Шелли был джип. У него – грузовик. Он спал там или пробирался в офис, когда все оттуда расходились, чтобы переночевать. Прямо на полу».

Позднее Дэйв оправдывал творившееся в Монахон-Лэндинг тем фактом, что не решился уволиться из «Вейерхаузера». А ведь Шелли настаивала! Говорила, что целлюлозный гигант выжимает из него все соки, и он мог бы работать на кого-то еще. Кроме того, работая вдалеке от дома, он не мог быть хорошим мужем и отцом.

«Все было хорошо, – рассказывал он о жизни в Лаудербек-Хаус. – Только мы с Шелли, Никки и Сэми. Я каждый вечер приходил домой, как все мужья. Брак – это всегда пятьдесят на пятьдесят, а я не справлялся со своей частью сделки. Растить детей – большой труд. Нельзя ожидать, что только мать будет этим заниматься, ну знаете, и воспитывать, и помогать с домашними заданиями… Меня не было с ними. А когда приезжал, я все время спал. Не мог даже пяти минут посидеть за телевизором, посмотреть какое-нибудь шоу».

На Шелли, по его мнению, ложилось слишком много обязанностей.

«Она была стопроцентная мать, самая лучшая. Устраивала детям вечеринки на день рождения, собирала их на барбекю. Все в этом роде. Шелл всегда ездила к Сэми на соревнования. А вот папы на них не было. Я не справлялся с обязанностями отца и мужа».

Трудясь изо всех сил, чтобы прокормить семью, Дэйв в то же время упрекал себя, что не справляется. Он всех подводит. Да еще как.

«Отец обеспечивал нас и, знаете, очень-очень много работал. И мой дед тоже. А я подвел семью Нотек. Всех разочаровал. Наверное, это моя судьба – быть вечным неудачником».

Счета за медицинские услуги высасывали все деньги с их банковского счета. Шелли требовала, чтобы Дэйв работал больше, иначе им не свести концы с концами. Она настаивала, что это вопрос жизни и смерти. Но Дэйв просто физически не мог работать столько, сколько она требовала. Он и так едва держался на ногах и брал сверхурочные, чтобы как-то оплачивать горы счетов.

Однажды Шелли сказала, что он должен обратиться к семье – попросить денег. Дэйв позвонил сестре, которую Нотеки считали весьма обеспеченной, и сказал, что у них проблемы с финансами.

– На лечение Шелли от рака уходит очень много, – объяснил он.

Сестра обещала помочь.

Через несколько дней Шелли вернулась домой с конвертом. Она была вне себя от ярости.

– Тридцать долларов? – возмущалась она. – Ты можешь в это поверить? Да они издеваются! У меня рак, а это все, что они могут нам дать?

Дэйву было неприятно просить деньги у родных. Но еще неприятней наблюдать за реакцией жены на их подарок.

– Они помогают нам, Шелл! – сказал он.

– Но недостаточно.

Дэйв делал все, что мог. Всегда поддерживал жену. Клянчил деньги. Работал от зари до зари. Придумывал для родственников оправдания за поступки Шелли.

Так продолжалось очень долго: Шелли винила Дэйва за то, что он плохой добытчик и никудышный муж, а он, в свою очередь, использовал любую возможность, чтобы сказать жене, как любит ее.

В отличие от многих мужчин, просто берущих первую попавшуюся открытку с прилавка магазина, Дэйв по-настоящему внимательно относился к романтическим подаркам. Никогда не было такого, чтобы он использовал готовое поздравление и просто подписался своим именем. Он писал Шелли длинные послания, пытаясь выразить то, что происходит у него внутри. Точнее, романтизированную версию своих переживаний.

«Помнишь те слова, что ты сказала мне много лет назад? Что ангелы не ходят, а летают? Я женился на ангеле. Твои глаза – самые добрые из всех, что видел я в жизни. Твоя душа одаряет любовью всех, с кем соприкасается… Ты берешь под свое крыло и заботишься обо всех, от наших детей до чужих людей, животных и растений. Ты прекрасна душой и сердцем».

И не имело значения, искренне ли он говорил эти слова.

Дэйв обращался к Шелли с надеждой. Только ради нее он совершал свои бесконечные поездки в Реймонд и обратно.

Глава двадцать девятая

Шелли не была врачом… хотя любила разыгрывать из себя доктора, по крайней мере, так казалось всем членам семьи. Сэми вспоминала, что могла в детстве проснуться от того, что мать поднесла ей к носу вскрытую ампулу. Она закашливалась так, что с трудом могла отдышаться.

То же самое Шелли проделывала с Кэти.

«Если Кэти падала в обморок, когда мама над ней издевалась, та приводила ее в чувство, – вспоминала Сэми. – И так раз за разом».

Один раз, когда они жили на Монахон-Лэндинг, у Сэми разболелась голова. Мать сказала, что у них закончился «Экседрин», но она даст ей другое лекарство.

Таблетки были какие-то странные, незнакомые, но Сэми все равно их приняла. А уже через пару минут лежала, распластавшись на досках террасы, не в силах пошевелить головой. Шейн попытался ей помочь, но безуспешно.

«Твоя мать дала тебе мышечный релаксант. Дрянная штука. Она и со мной такое делала тоже», – сказал он.

Несмотря на обилие в доме лекарств, Шелли внезапно потребовался еще один препарат, которого у них в тот момент не было. Где-то ей попалась информация о транквилизаторе под названием «Халдол», которым она сразу захотела обзавестись.

По какой-то причине. Для кого-то.

Лечение от рака у Шелли тянулось так долго, что Лара больше не могла принимать на веру рассказы падчерицы. Она считала, что Шелли заставляет дочерей жить в постоянном кошмаре, напоминая о том, что может умереть в любую минуту. Конечно, тут следовало вмешаться ее мужу, думала она, но Дэйв был слишком покладистый. Слишком хороший. Лара решила сама поговорить с Шелли.

Она позвала свою дочь Кэрол, единокровную сестру Шелли, поехать вместе в Реймонд и раз навсегда прояснить вопрос с раком. Они специально не стали предупреждать Шелли о своем приезде. Каждый раз, когда они обещали приехать, Шелли делала так, что никого не оказывалось дома.

Мать с дочерью сели в черный «Шевроле-Блейзер» Лары 1992 года выпуска и поехали в Реймонд, чтобы выяснить, что там действительно происходит. Когда Шелли открыла входную дверь, Лара едва не расхохоталась от ее вида – до того гротескно она выглядела.

Шелли была похожа на актрису театра кабуки – только выжившую из ума.

«Она все лицо вымазала чем-то белым и сбрила себе брови, – вспоминала Лара. – Ее физиономия – это было что-то. Я как сейчас ее вижу. Просто невероятно, честное слово!»

Шелли совсем не обрадовалась, увидев мачеху с сестрой у себя на пороге. Замявшись на мгновение, она впустила их в дом.

– Я рада, что вы приехали.

Лара прекрасно знала, что Шелли лжет, поэтому не стала ходить вокруг да около.

– Мы хотим поговорить о том, что с тобой происходит, чтобы иметь возможность позаботиться о тебе, – сказала она.

Шелли уселась в кресло.

– О, спасибо!

Лара перешла к делу.

– Нам нужна фамилия твоего врача и название клиники, – начала она. – Все это слишком затянулось. Мы должны проверить твои медицинские счета.

Шелли ничего не ответила. Собственно, ей нечего было сказать.

Лара спросила:

– Тебе очень плохо после лечения?

Шелли посмотрела ей в глаза.

– Очень.

Потом она медленно поднялась и прошла в ванную. Лара обменялась взглядом с Кэрол, но промолчала. Девочки тоже были с ними: они сидели тихонько и кивали головами на слова Шелли. Кэти Лорено нигде не было видно.

Пару минут спустя Шелли вернулась из ванной с пучком рыжих волос в руке.

– Ох, мама, – воскликнула она, роняя волосы на пол. – Мои волосы! Они все время выпадают.

– Боже мой! – сказала Лара. Она подняла волосы с пола, и все посмотрели на нее. Лара внимательно изучила прядь, которую держала в руке, а потом снова обратилась к Шелли.

– Никогда не видела, чтобы от химиотерапии волосы обламывались посередине. Обычно они выпадают от корней. А твои нет.

Лара пошла в ванную, чтобы разобраться, что там произошло.

«В ванной стояла мусорная корзинка, а в ней, сверху, валялась смятая салфетка, – вспоминала она, как сейчас видя перед глазами ту картину, хотя прошло уже много лет. – Я покопалась в корзине и нашла там еще пряди и ножницы. На ножницах были волосы. Рыжие. Я вышла из ванной, держа ножницы в руках. Шелли сидела ко мне спиной, Кэрол – на диване, в полной тишине. Девочки тоже не сказали ни слова».

Но Шелли все равно отказывалась признаваться в обмане.

В машине, по пути домой, Лара заговорила с дочерью.

– Боже, она и правда больна.

Лара имела в виду отнюдь не рак.

Кэрол, все еще в шоке, кивнула головой.

Но ни одна из них даже не представляла, насколько больна Шелли.

Примерно в это время Ларе в дом начали звонить по ночам. Она вскакивала с кровати в два, три часа ночи, чтобы поднять трубку, и кто-то кричал ей в ухо. Иногда звонок обрывался. И так раз за разом. Она ни на секунду не сомневалась, что звонит Шелли. Если не сама, то кто-то из семьи по ее поручению.

Кэрол звонили тоже.

В то время Кэрол работала моделью для каталога «Нордстрем» и упомянула об этом в разговоре с Шелли, которая явно заинтересовалась. Через пару дней из модельного агентства Кэрол сообщили, что ночью на автоответчике кто-то оставил сообщение: «Кэрол воровка, и работать с ней нельзя».

Это было очень в духе Шелли. Ее ярость вырывалась наружу по ночам, когда весь мир спал.

«Она всегда была такая, – рассказывала Лара. – Вела ночной образ жизни. Даже в детстве не могла спокойно спать. По утрам выходила с синяками под глазами. Мы не могли вытащить ее из постели. А если надо было куда-то идти, разворачивалась целая битва. Она сопротивлялась до конца, лишь бы не встать с кровати».

Шелли была в ярости. Она узнала, что у одного из одноклассников Никки мать больна раком, и для нее устроили благотворительный ужин с целью собрать деньги на лечение.

– Почему ты не сделала это для меня? – спрашивала она. – Получается, ты вообще меня не любишь.

«Просто у тебя нет рака, мам», – подумала Никки.

Но вслух сказала только «прости».

Шелли посмотрела на дочь с отвращением.

– Даже не знаю, зачем вообще я с тобой вожусь, Никки. Ты только и делаешь, что разочаровываешь меня. Да-да, ты сплошное чертово разочарование!