Читать книгу "Рассказы об эмоциях"

– Наконец-то, – выдыхает эби.

Выпускание боли помогло: ребенок показался из чрева.

Эби нависает над телом Банат – гладит, тянет, мнет, трет, давит, поколачивает, сжимает и расправляет.

– Не смей останавливаться! – она вьется вокруг Банат, вытягивая и выжимая из нее наполовину рожденного младенца; плечи и руки эби ходят ходуном, блестящий от пота горб словно перекатывается по спине; изредка она швыряет в лицо Банат холодной водой из черпака. – Трудись, верблюжьи потроха!

И ребенок наконец рождается: крошечный, чахлый, похожий одновременно на диковинного красного паучка и безволосого кротенка. Голова – длинная и шишковатая, картофелиной, а пузо круглое, мелкой тыковкой. Салават смотрит на него – облепленного какой-то бурой дрянью, облитого материнской кровью, слабо разевающего щелку беззубого рта – и радуется, что никогда таким не был. Эби ловко перерезает сизый канатик пуповины раскаленным ножом из печи и завязывает ребенку узелок на животе. Готов человек!

Неподвижное тело Банат валяется на полу, облепленное собственными черными волосами и сенными былинками.

– А боялась-то как! – кричит эби весело этому неподвижному телу. – Травой дрожала. Ничего, родила без воплей, не опозорила. Все – правильно прошло! Все – как положено!..

Скоро эби открывает банную дверь и чуть не спотыкается о новоиспеченного отца – верно, полночи он так и промаялся на пороге, прислушиваясь. Тукташ вскакивает, глядя жалобно, как милостыню прося: ну что там? кто родился? Эби лишь хлопает его утешительно по груди – это скупое сочувствие и есть ответ: девочка. Тукташ опускает лицо в стянутый с макушки каляпуш и застывает от горя; в сумраке кажется, что вместо лица у него – черный кругляш.

Но сейчас – не до него. Впереди еще много дел. Сначала – дождаться рождения последа. Обмыть его и обсушить, завернуть в тряпицу, прочесть над ним поминальную молитву и захоронить под основанием дома. Говорят, что послед – младший брат новорожденного, умерший в чреве матери, чтобы старший остался жить. Всегда ли это так: один должен умереть ради того, чтобы второй жил? Всегда ли чья-то жизнь оплачивается чьей-то смертью? А если так, то чьей смертью оплачена жизнь Салавата?

Вымыть мать, увести ее в дом и уложить спать вместе с ребенком. Не забыть мазнуть дитя сажей по лбу, чтобы ночью не подменили. Сжечь сено, на котором состоялись роды. Вымести и трижды вымыть всю баню. Тщательно вымыться самим. Развесить над печью пуповину, чтобы как следует высохла. Через несколько дней кусочек ее завернут в тряпицу и повесят младенцу на шею, чтобы оберегал от сглаза, а оставшуюся часть будут бережно хранить долгие годы, отщипывая по крошке и выдавая ребенку как лекарство при самых тяжелых болезнях, пока он не вырастет и не войдет во взрослый мир. Все дети знают, где в доме хранится их пуповина, они могут посмотреть ее и даже потрогать, если взрослые разрешат. У Салавата же такой пуповины нет. Эби говорит, что это не страшно: Салават жив и здоров до тех пор, пока она о нем заботится. Салават ей верит. Любовь эби лучше пуповины.

Они работают молча, за полночи не обменявшись ни словом, ни даже взглядом: в словах нет нужды, каждый знает, что делать; а для взглядов – слишком темно. В молчаливом и согласованном совместном труде усталость Салавата исчезает: кажется, он мог бы еще долго вот так шнырять по двору, освещенному светом звезд, – из бани в дом, из дома в баню, – и таскать в руках младенцев, и вести за собой обессиленных, словно ослепших от изнеможения, доверчивых в своей слабости матерей, и копать землю, и соскабливать ножом капли крови с половиц, и с опаской кормить маленькую и прожорливую банную печь ворохами пахучего сена…

Когда утром они с эби идут домой, под мышкой у нее – объемистый сверток, откуда свисает гусиная голова на длинной шее, с остекленелыми глазами и чуть приоткрытым клювом. Эта шея раскачивается в такт их шагам, и голова болтается маятником – в точности как болталось недавно лицо Банат, раскоряченной на эби животом к потолку. Бабушка и внук цокают деревянными копытами по камням, время от времени заговорщически переглядываясь и улыбаясь.

А навстречу, по центральной улице, брызжа из-под острозубчатых колес крупными комьями грязи и распугивая встречных кур, с могучим тарахтеньем движется колонна: черные стальные бока блестят, механические сердца ритмично лязгают, торчащие в небо длинные трубки дышат белым паром – тракторы идут на пашню. На трубке каждого трепещет завязанная красивым бантом красная лента: в честь грядущего Первомая. Утреннее солнце золотит выпученные глазницы фар и частые ребра радиаторов. Колесные колпаки дрожат, как готовые к полету крылья.

Салават смотрит на колонну, которая с грохотом течет мимо, на ее трактористов, уверенно сидящих в своих высоких седлах и крутящих руль, и думает о том, что все эти веселые крепкие парни с жилистыми руками и белозубыми улыбками, с крутыми упрямыми лбами и бритыми затылками, пропахшие керосином, машинным маслом, терпким молодым потом и землей, все до единого пришли в этот мир через руки эби.

Они шагают дальше. Мимо крошечной избушки сельсовета с кривоватыми серпом и молотом, намалеванными белой краской на двери. Мимо покосившейся мечети, половину которой занимает мэктэбэ; осенью Салавату исполнится восемь, и он пойдет в мэктэбэ учиться. Мимо колхозуправления, мимо фермы, мимо свежеструганного забора моторно-тракторной станции. Скоро выходят на проселочную дорогу. Через пару часов будут дома.

Салават не видит ни темно-коричневых холмов, перетекающих один в другой, как волны Итиля; ни нежно-молочной дымки, что поднимается по утру над длинными прямоугольниками пашен; ни плоских желтоватых облаков, тянущихся над головой низко, того и гляди цапанут за макушку. Поднимает ноги высоко, как журавль, – старательно переставляет копыта по сочной весенней грязи, чтобы не забрызгать идущую впереди эби. Кочка ее горба покачивается прямо перед его лицом, время от времени он протягивает руку и прикасается к ней – и в эти мгновения испытывает острое счастье.

Яна Вагнер
Я, Иван Зорин

Поезд стоял, и проснулся Зорин именно от тишины, потому что не стучали колеса. Было уже светло, и он подумал – приехали, как же это я проспал, идиота кусок, рывком сел и сбросил одеяло. Но оба его попутчика мирно спали на своих полках, из-за двери тоже не доносилось ни звука, а за окном оказался не вокзал, а мокрый осенний лес, пустой и голый. Небо было серое, стекло все забрызгано дождем.

На всякий случай он распахнул дверь купе и выглянул в коридор, как будто огромный шумный вокзал все-таки мог обнаружиться с другой стороны, но и там в окне тоже были только деревья и дождь. Даже не какая-то пригородная станция, а просто лес, как будто до города оставалось еще километров двести. Это сколько же ехать еще? Он вскинул запястье к глазам. Часов на руке не было.

– Подъезжаем? – с зевком спросили сзади.

– Да не похоже, – ответил Зорин, вернулся в купе и принялся шарить под подушкой. Кто вообще снимает часы в поезде? Тут и штаны-то не снимешь.

Сосед с полки напротив сидел, спустив ноги на пол, и сонно почесывал выпуклый живот. Был он немолодой, весь заросший густой седоватой шерстью и как раз таки без штанов, в длинных трусах и белой нижней майке, и просились на эту майку почему-то подтяжки и, может быть, китель. А то и кобура.

Под подушкой нашелся только телефон, но разряженный и мертвый.

– Сколько на ваших? – спросил Зорин и обернулся.

Хмурясь, сосед тоже разглядывал свою мохнатую лапу, затем устремил полный подозрения взгляд сначала на Зорина и наконец на верхнюю полку, где бесшумно, лицом к стене, лежал третий попутчик.

– А дверь-то я запер, – сказал он, нехорошо прищурился и вдруг запрыгнул на зоринскую постель, подтянулся и дернул спящего за плечо. – Эй! Подъем! Подъем, говорю!

Человек на верхней полке легко, как манекен, опрокинулся на спину и застонал. Он бессмысленно моргал в потолок и на вора похож не был.

– Не пили же вроде вчера? – спросил Зорин неуверенно. События вчерашнего вечера вспоминались нечетко, как если бы все-таки пили, а он почему-то забыл.

Сосед задумался.

– Не пошло у вас как-то, – наконец ответил он и с упреком кивнул на столик, где стояла едва початая бутылка коньяка и подсыхал на блюдце нарезанный лимон. – А один не люблю.

Да, я не пил, с облегчением вспомнил Зорин. Не хватало надраться в поезде и явиться с похмелья на свадьбу дочери, которую не видел двенадцать лет. Хуже только совсем не явиться, подумал он потом. Регистрация в 12:00, и план был – гостиница, душ, побриться, костюм, букет, все рассчитано впритык. Он даже нагуглил заранее лавку рядом с ЗАГСом, чтоб цветы были свежайшие, буквально в каплях росы. Может, это было и глупо, но все-таки очень важно – самый лучший букет, самый дорогой. А тут поезд стоит неизвестно где и явно вовремя не придет. Надо было лететь. Соскучился, мудак, по стуку колес.

– Так, – сказал Зорин и снова вышел в коридор. Ни души. Может, и правда рано еще? Во сколько вообще светает в конце октября?

Он взялся за ручку окна, с трудом опустил его и высунул голову, надеясь все-таки разглядеть какой-нибудь перрон, билетную будку, название станции – что угодно, кроме деревьев. В лицо тут же плеснуло мелким колючим дождем. Снаружи пахло землей, сыростью и прелыми листьями, и никакого перрона там не было, как, впрочем, и поезда. И спереди, и сзади от вагона виднелась только пустая и мокрая, уходящая в лес колея.

– Да ладно, – сказал Зорин.

– Отцепили, – сообщил полковник (ну точно, полковник, вчера же про это говорили) с каким-то мрачным торжеством. Он остался в майке, но успел надеть брюки, и подтяжки теперь просились еще сильнее. – В девяностых полно таких случаев было. Газ пускали под двери ночью, просыпаешься – башка трещит, ни денег, ни документов, ничего.

Башка действительно трещала.

– Да ладно, – повторил Зорин. – А отцеплять-то зачем? Это ж на ходу можно.

Отвечать полковник не стал. Найдя объяснение, он как будто совершенно утешился и деловито забарабанил в соседнее купе.

– Эй! Есть кто?

После некоторой паузы дверь чуть приоткрылась, и в проеме показалось настороженное женское лицо. Женщина была очень красивая, очень бледная и полностью одетая, как если бы вообще не ложилась и простояла так всю ночь. Она с тревогой взглянула на Зорина, затем на полковника, но при виде полковничьей майки взгляд ее немного смягчился.

– Вы в порядке? – спросил Зорин. – Кажется, нас ограбили.

* * *

За спиной у бледной красавицы обнаружилась заспанная девица в шортах, с длинными загорелыми ногами, а на верхней полке – бабулька, до подбородка укрытая одеялом, и Зорину стало неловко, словно они с полковником ворвались в чужую спальню.

– Проверьте ценные вещи, – сказал он, стараясь не пялиться, но от этих голых ног в тесном купе деваться было некуда. И не холодно же ей.

Голоногая девица принялась рыться в сумке. Бабулька ласково смотрела сверху и не шевелилась.

– Вроде на месте все, – сказала девица и подняла глаза, и вдруг прижала сумку к груди. – А вы кто вообще?

– Часы! Есть у кого-нибудь? – быстро сказал Зорин, потому что понял, что она сейчас закричит и будет права. – Сколько времени?

– Полчетвертого, – ответила женщина у двери. Голос у нее был такой же – испуганный и напряженный.

– Нет, – сказал Зорин. – Не может быть. Ну посмотрите, светло уже.

– Может, полчетвертого вечера, – заявил полковник со значением. – Точно говорю, газ. Можно и сутки проспать.

Девица вытащила из сумки айфон и защелкала по экрану.

Зорин представил ЗАГС и Катьку в белом платье, и свою жалкую, дикую историю про лес и отцепленный вагон, в которую не поверил бы сам, и Катька, конечно, не поверит тоже. Которую она даже не станет слушать, потому что никогда больше просто не возьмет трубку. Чудом было, что она позвонила вообще, и чудо было одноразовое.

– Дайте, – попросил он хрипло и потянулся к телефону. – Пожалуйста, мне на минутку…

– Да не ловит тут, – сказала девица и повернула к нему экран.

На экране мигало «00:00, понедельник, 1 января 1900 года», и купе вдруг качнулось.

– Вам что, плохо? – спросила женщина все тем же настороженным голосом.

– Траванулся, – уверенно сказал полковник. – Это ж нервно-паралитический. Можно вообще не проснуться, в девяностые много случаев было.

– Блин, мама с ума там, наверно, сходит, – сказала девица.

Бабулька с верхней полки приподнялась на локте, выпростала из-под одеяла ладошку и погладила Зорина по голове.

– Господи, слава богу, – сказали из коридора. – Я уж думал, один остался.

Там стоял человечек в галстуке и невообразимо измятом костюме, как будто прямо так и спал – в галстуке и пиджаке, застегнутом на все пуговицы. В руках он сжимал пухлый кожаный портфель.

– Я в метро так однажды в депо уехал, – сказал человечек. – Просыпаюсь – и никого. И света нет, главное, как в аду.

– Пьяный был? – понимающе спросил полковник.

– Еле выбрался, – лаконично ответил человечек и опустил глаза. Воспоминание, видимо, было неприятное.

– Слушайте, может, мы правда проспали просто? – сказала девица. – И стоим где-нибудь на сортировке, не знаю.

– В лесу? – спросил Зорин.

– А часы мои где тогда? – сказал полковник. Версия с ограблением явно была ему дорога.

– Все сорок человек проспали? – продолжал Зорин. – Весь вагон?

Человечек с портфелем поднял голову.

– А больше никого нет, – сказал он. – Я проверил, все пусто.

Пять купе во второй половине вагона и правда оказались пусты. Двери распахнуты, белье сложено в стопки. Было там чисто, холодно, и пахло какой-то железнодорожной дезинфекцией.

«Ерунда какая-то», – подумал Зорин. Они что, разбудили только полвагона? Он вспомнил, как садился в поезд, и какая толпа была на перроне с билетами, и толчею в проходе, вспомнил даже грустную красавицу, которой помог поднять чемодан, и девицу с ногами, и полковника с его коньяком. И пока он шел по вагону, в этих купе тоже были люди, раскладывали вещи, снимали пальто. И был еще какой-то ребенок, точно, топал ночью по коридору. Остальные лица он, конечно, не запомнил, но не будешь же помнить всех. Взять хотя бы тихого пьяницу с верхней полки, вот какое у него лицо?

– А соседи ваши? – спросил он у человечка с портфелем. – Или вы один ехали?

– Я?.. – тот вдруг нахмурился и заморгал. – Вроде бы не один… Кажется.

– Как это – вроде? Как можно забыть, один ты ехал или нет?

Лицо у человечка стало обиженное, и Зорин понял, что кричит.

– Ну чего вы к нему пристали? Какая разница? – сказала девица. Она стояла на цыпочках, высунув руку с айфоном из окна, и все трое – полковник, Зорин и человечек с портфелем – уставились на эти голые летние ноги. Зрелище в самом деле было выдающееся. – Телефон дайте кто-нибудь, а? – попросила она потом. – У меня мама нервная – пипец.

Человечек распахнул портфель и принялся в нем копаться. Внутри обнаружились две пары скрученных шариками носков, зубная щетка в пакетике и толстый альбом с какими-то цветными тряпками.

– Вы портной, что ли? – спросил его Зорин.

– Это кожа, – ответил тот и тряхнул альбомом. – Для автомобильных сидений. У меня фирма, сами производим. Тридцать четыре оттенка, очень много заказов.

Реплика явно предназначалась красивым ногам. Из портфеля выкатились носки, человечек поспешно запихнул их обратно и выудил наконец кнопочную «Нокию», вытер о пиджак и протянул девушке. Ногти у него были обкусанные. «Не видать тебе этих ног», – подумал Зорин мстительно. Девушка смотрела на телефон так, словно видела его впервые в жизни.

– Это рабочий, – смущенно сказал человечек. – Чисто для звонков, чтоб не отвлекаться. Я на фирме всем такие заказал.

Лицо у нее было неожиданно пустое, без выражения. Казалось, она даже не дышит. Затем она повернулась и нетвердо пошла прочь по коридору мимо распахнутых дверей.

Оказалось, что одно закрытое купе они все-таки пропустили, и Зорин постучал, а затем осторожно заглянул внутрь. Шторки были задернуты, и свет через них лился тусклый, как на рассвете. На нижней полке спиной к двери сидела женщина.

– Доброе утро, – почему-то шепотом сказал Зорин. – Мы там вокзал, кажется, проехали, сейчас выясняем…

Она сразу обернулась и приложила палец к губам.

– Не шумите! Только уложила, разбудите, – сказала она таким же шепотом, склонилась и погладила маленький, завернутый в одеяло кулек.

«Ну вот и ребенок, – с облегчением подумал Зорин. – Был же ребенок».

– Я тогда это… – сказал он, отступая. – Конечно, извините. Я попозже.

Он прикрыл за собой дверь и понял, что остался в коридоре один, и на секунду ему показалось, что все ушли, а может, никого и не было и это странное утро просто продолжение сна, а он все еще спит на своей полке. И даже подумал, что стоит действительно вернуться, лечь и закрыть глаза, и проснуться еще раз.

Полковника в купе не было, но наверху по-прежнему лежал третий пассажир – очень тихо, не двигаясь, – и смотрел в потолок. Зорин подошел ближе и заглянул ему в лицо, чтобы в этот раз точно запомнить. Спиртным не пахло, от подушки шел легкий запах казенного крахмала.

– Вы не волнуйтесь, – сказал Зорин на всякий случай. – Сейчас разберемся.

Он прошагал до конца вагона в тамбур, схватился за ручку наружной двери и дернул, уверенный, что она заперта, но дверь открылась легко и сразу. Дождь кончился, воздух был холодный и плотный, как вода, внизу под насыпью желтела мокрая трава. Прыгать почему-то не хотелось совсем. Куртку забыл, вспомнил он с облегчением и задраил дверь.

В проходе Зорин столкнулся с полковником – тот выходил из туалета, благоухая одеколоном. Щеки у него были влажные, в руке бритвенный станок, на мохнатом плече висело полотенце.

– Нашел! – радостно сказал полковник и похлопал себя по запястью, на котором красовались командирские часы. – Семь пятнадцать, будем по расписанию.

…Он протер глаза и посмотрел в зеркало. В стальную раковину звонкой струйкой лилась вода, пол под ногами был скользкий, в углу раскисал рулон туалетной бумаги. За курткой, точно, он возвращался за курткой, и Катька стояла где-то в белом платье, красивая, со взрослым незнакомым лицом, и ждала его.

– …Чаще всего «капучино» берут, на нем пятен почти не видно. Или «мокко» вот есть еще. Потрогайте: как натуральная, не отличишь.

Продавец кожи листал свой пухлый альбом с образцами, грустная красавица вежливо над ним страдала. Девица в шортах смотрела в окно, на сиденье напротив спал полковник – с открытым ртом и запрокинув голову, как будто ему выстрелили в лоб. Бабулька переоделась в уютный велюровый костюмчик и складывала белье, и Зорину тоже вдруг страшно захотелось сесть и рассматривать фальшивую кожу или вздремнуть – недолго, полчасика.

Он шагнул вперед и потряс полковника за плечо.

– Послушайте, – зашептал он. – Там человеку плохо. Может, полицию надо вызвать или скорую. Давайте сходим. Станция наверняка где-то недалеко, по путям не заблудимся.

Глаза у полковника были мутные. Он поморгал, потом кивнул и резко поднялся на ноги:

– Пошли.

Зорин догнал его только возле тамбура:

– Вы прямо в майке пойдете?

Третьего пассажира на полке не было. Простыня исчезла, подушка лежала несмятая и без наволочки, как будто на ней никто не спал.

– Ты смотри, а! – засмеялся полковник. – И куртки наши спер.

Он был очень почему-то доволен, но одежда действительно пропала, и точно так же опять пропало из памяти лицо этого третьего пассажира, которое Зорин дважды не смог запомнить.

– Знаете, а не факт, что станция близко, – сказал сзади человечек с портфелем. – Тут и тридцать километров может быть, и сорок. И потом, в какую сторону идти – может, она в одной стороне, а мы в другую пойдем?

– Да он с этими был заодно. Сообщник, – продолжал полковник. – А я сразу, кстати, подумал – чего-то не то с ним.

– И темно уже вон почти, – сказал человечек с портфелем. – Ну куда сейчас на ночь глядя, по шпалам?

– Они ж так и делают, – сказал полковник. – Сначала осмотреться ж надо, у кого деньги где, у кого что.

– Можно ногу сломать, между прочим, – сказал человечек с портфелем. – Там шаг неудобный.

– В девяностых, кстати, был один случай… – начал полковник.

В ушах у Зорина застучало, он отодвинул полковника и вырвался в коридор. Да к черту их, и куртку к черту, если быстро идти – ну сколько там градусов, двенадцать? Но свет снаружи и правда переменился и посинел, деревья придвинулись к окнам. Значит, все-таки вечер. Ох, Катька, Катька. По крыше вагона снова сыпануло дождем, и стало еще темнее. Затея идти по шпалам ночью в самом деле была гиблая.

– Не уходите, – попросила грустная красавица и подошла ближе. Глаза ее блестели в сумерках. – Пожалуйста. Простите, я никакого права, конечно, не имею… Просто очень как-то не по себе.

– И правильно, чего торопиться, – сказала бабулька, выглядывая из женского купе. – Уж как-нибудь не забудут про нас. Давайте-ка ужинать, пока не простыло.

– Ой, – сказала женщина. – А пойдемте, правда. Есть хочется ужасно.

На столике в купе обнаружился рыжий столовский поднос, накрытый салфеткой, а под ней – три тарелки бутербродов с пошехонским сыром. Явился полковник и водрузил на столик бутылку коньяка и вчерашнее блюдце с лимоном. «Ну кто же лимоном закусывает?» – весело сказала красавица, достала из чемодана огромную шоколадину «Тоблерон» и, премило смущаясь, попросила Зорина разломать, а то она твердая, кошмар. Принялись рассаживаться, сразу стало празднично и тесно. Откуда-то мгновенно взялись стаканы, разлили по первой, и человечек с портфелем предложил: «Ну, за встречу. Смотрите, как мы все-таки удачно…» – а полковник поправил галантно: «Нет, за прекрасных дам», – и встал, и поднял стакан к потолку. Бабулька с неожиданным удовольствием опрокинула коньяк, вкусно хрустнула шоколадкой, а вторую через столик запихнула в рот сонной девице, которая все так же смотрела в окно, совершенно теперь черное. Выпили еще по одной, полковник завел какой-то длинный гусарский анекдот, и Зорин вдруг вспомнил про маму с ребенком в соседнем купе и что надо бы угостить их: неудобно. «Возьмите шоколад», – предложила красавица.

Пол в коридоре мягко качнулся у него под ногами, в голове шумело, ай да «Три звездочки», сто лет их не пробовал. Он постучал, улыбаясь, и, когда дверь открылась, сказал: «Добрый вечер, мы там поужинать сели, не хотите присоединиться?» Ребенок спал, укрытый одеялом, мать выглядела усталой, за спиной у нее было темно и тихо, как в детской, и горела лампочка над нижней полкой; она прижала палец к губам и нахмурилась – тише, ну что вы кричите, и он вспомнил маленькую Катькину комнату и кулек в кроватке, а он ввалился большой и лишний и пахнет коньяком, и жена говорит: «Разбудишь сейчас, а мне полночи потом укладывать, иди давай, Ваня, ну все». За спиной слышался смех и звон стаканов, и он сказал: «Извините, ради бога, простите за беспокойство», – и пошел обратно, наполненный нежностью и виной.

Потом они сидели еще и пили коньяк, полковник сыпал армейскими тостами вперемешку с армейскими анекдотами, румяная бабулька хихикала, прикрываясь ладошкой, и женщина рядом была красивая, очень красивая и все-таки грустная, такие грустные всегда особенные, и он спросил: «Вы замужем?» – а она ответила: «Какая разница?» – и разницы правда не было никакой. И дождь снаружи стучал уютно, а ноги у девушки были голые, совершенно летние ноги, в купе было тесно и тепло, он всегда любил поезда, а потом вдруг почему-то перестал ездить, почему? И Катьке все можно будет завтра объяснить, конечно, она поймет. «А что ж бутерброды никто не ест?» – спросила бабулька, и он тут же понял, что не ел со вчерашнего дня, и это тоже было вовремя и правильно: просто свежий хлеб с толстым куском сыра, и все, ничего больше было не надо, такая радость от еды тоже бывала только в поездах.

Первую тарелку прикончили жадно, без слов, и симпатичный человечек с портфелем потянул к себе вторую, крутанул ее и прочитал надпись на кромке:

– Жи-гу-ли, – поднял глаза и спросил весело, с набитым ртом: – Погодите, мы разве в Самару едем?

– Стоп, – сказал Зорин. – Какая Самара, это «Красная стрела».

(Скорый Москва – Питер, отправление в 23:55, прибытие в 07:55, Катькина свадьба.)

– Ой, ладно, ну перепутала, – сказала бабулька. – Ешьте, пока горячие.

Но лицо у человечка с портфелем стало такое же, как утром, когда его спросили, с кем он ехал. А бутерброды действительно были горячие, до сих пор. Хотя должны были остыть.

– Сколько времени? – спросил Зорин. В горле у него вдруг пересохло.

– Полчетвертого, я же сказала, – ответила красавица.

– Добрый вечер! Чайку?

Зорин обернулся. В дверях стоял мордатый дядька в синем кителе РЖД. На лице у него была казенная улыбка, а в каждой руке по три фирменных подстаканника, над которыми торчали ложки и поднимался пар.

– С лимоном? – придирчиво спросила бабулька. – Вот тут поставьте, – и принялась распихивать жигулевские тарелки.

Проводник шагнул в купе и расставил чай на столике.

– А чайковского бы сейчас не помешало! – воскликнул полковник.

Бабулька придвинула один стакан к себе, второй – к девице в шортах, и загремела ложкой.

– Чай-ков-ского!.. – повторил полковник.

Голоногая девица раскрыла рот, и оттуда в чай выпал кусок шоколада. Бабулька раздавила лимон о стеночку, шумно отхлебнула.

– Спасибо, – кивнула она проводнику.

Проводник мялся в дверях и не уходил.

– Спасибо! – сказала она еще раз, с нажимом.

– Смену сдаю, – сказал проводник, глядя в сторону. – За бельишко бы рассчитаться.

Лицо у бабульки мгновенно погасло, взгляд метнулся к стопке белья на верхней полке.

– Завтра! – сказала она напряженно. – Можно людям посидеть нормально?

Глаза у красавицы были огромные, с расширенными зрачками. Зорин понял, что совершенно трезв. Абсолютно, как стекло.

– Какое на хер бельишко? – спросил он, поднимаясь. Стаканы звякнули. – Вы издеваетесь? Это что, скрытая камера какая-то? Нас снимают тут, что ли? – Он попытался ухватить проводника за китель, тот резво увернулся, не переставая угодливо улыбаться. – А я к дочери из-за вас!.. – закричал Зорин. – К дочери на свадьбу опоздал! – и выпрыгнул в коридор.

Проводник с неожиданной прытью побежал от него в другой конец вагона. Зорин погнался следом, но пол на секунду будто бы снова провалился у него под ногами, и за эту секунду мордатый гад успел скрыться в своей каморке у туалета и щелкнуть замком.

– Эй! – крикнул Зорин и ударил в проводницкую кулаком.

– Рассчитаться надо! – глухо раздалось из-за двери. – Мне кассу сдавать!

– Молодец, – сказала бабулька, когда Зорин вернулся в купе. – Так его, сволочь. До завтра подождать не может. Садись, миленький, покушай.

– Надо вместе, – сказал Зорин полковнику. На коротышку с портфелем надежды не было. – Выломать как-то, я не знаю. Разобраться.

– Ой, не нужно, пожалуйста, – устало сказала красавица, как если бы при ней затеяли драку в ресторане.

– Да сам выйдет, – сказал полковник, жуя бутерброд. – Куда денется. Ну чего, еще по пять капель, может? – и кивнул на коньяк.

Они все подставные, понял вдруг Зорин с ослепительной ясностью, все до одного. Полуголая девица, красивая разведенка, бабка эта… мужик с верхней полки. Даже мамашу придумали с ребенком, а я идиот. Ну какой трехлетка будет спать сутки?

Он повернулся, бросился к соседней двери и рванул ее на себя. Ряженая мамаша вскочила, кинулась навстречу и зашептала настойчиво, быстро – вы что, разбудите, нельзя, но Зорин оттолкнул ее, шагнул к свернутому на полке кульку и сдернул одеяло. Ничего под ним, конечно, не было, никакого ребенка.

– Поиграть вы решили, да? – сказал Зорин. – Весело вам? Я вам сейчас устрою весело! Я вам так сейчас весело устрою…

Женщина не ответила. Похоже, она вообще его не слышала и просто смотрела на пустое место на полке. Лицо у нее было такое, что Зорину показалось, будто он сделал что-то ужасное.

– Доволен? – сухо спросила бабка из коридора. – А ну-ка, давай выходи. Давай-давай, – и, не дожидаясь, схватила его за руку и потащила вон.

Но был же ребенок, думал Зорин. Бегал ночью по проходу, смеялся за стенкой. И вообще, их в купе было трое, был же папа еще с ними, такой хипстоватый, с наушником и бородой, нес рюкзак и коляску, его они куда дели? И, главное, зачем?

Надо было выпить чаю. Крепкого, сладкого, железнодорожного, чтобы рассеялся в голове этот идиотский туман, и как следует подумать. Он протиснулся мимо полковника, схватил с тарелки последний бутерброд и стоя, не садясь, запихнул в рот целиком и обжегся, и запил таким же раскаленным, обжигающим чаем. Бабка недобро следила за ним от двери, скрестив на груди руки. Все они молча за ним следили.

– Здорово у вас тут придумано все, – сказал Зорин. – Шоколад, лимончик, коньячок. Тарелочки. Чай вон даже горячий. А откуда он взялся-то?

Никто не ответил.

– Я говорю, взялся он откуда? – повторил Зорин. – Тут же ни титан не работает, ничего. Не может работать. Вы как это греете все? А, кстати, и свет еще! – захохотал он с облегчением, потому что понял наконец и неясно было, как он не заметил этого раньше. – Свет же у вас горит. В отцепленном, сука, вагоне – свет! Ну вы даете, ребята, честно. Вот это вы даете, блин.

Пауза длилась, неловкая и странная.

– Все испортить надо, – с отвращением сказала бабка, пихнула Зорина локтем и прошла на свое место. Тяжело уселась, смахнула крошки в горсть и принялась складывать пустые тарелки. – Идите-ка вы отсюда. А ну пошли, говорю, кончилось кино!

Маленький продавец кожи послушно вскочил, обхватил свой портфель с образцами и понес на выход, как младенца. Полковник поднялся медленно, с обидой, и по дороге зацепил со стола недопитую бутылку коньяка.

– …Прямо с утра и пойдем, да? – сказал человечек с портфелем в третий уже раз и заглянул Зорину в глаза. – Ну пускай двадцать километров даже, если рано выйти – нормально… Два дня еще выставка, у меня стенд выкуплен, место хорошее, перспективное…

Они сидели на полу в проходе, лампы больше не горели, человечек баюкал портфель и говорил: «Я же квартиру продал, понимаете, мы на дачу с мамой переехали, а на выставки, между прочим, в первый день иногда вообще не приходят, там же открытие сначала, все такое, а самый вал потом, надо ж осмотреться, прикинуть, правильно?..» Зорин кивал, хотя в темноте человечек этого не видел и говорил: «Надо просто вместе пойти, вместе надо держаться, ну подумаешь, двадцать километров, скорость пешехода, кстати, шесть километров в час, даже если не двадцать, ну тридцать, ну сколько тут может быть», – а потом придвинулся к Зорину и зашептал вдруг с ужасом: «А я правда решил – вдруг мы в Самару едем, точно же в Питер, да? Вы же в Питер?..»