Читать книгу "Рассказы об эмоциях"

Совсем не было родственников, зато пришло много народа из школы, где мама проработала двадцать пять лет. Например, был директор. Он подошел к Гущину, долго тряс ему руку, превозмогая одышку, и, пшикнув два раза в рот из ингалятора, сказал, что Юлию Сергеевну любили, любили как профессионала, как товарища. А любовь коллег и учеников (навострил палец в небо) – это главное признание педагогического таланта и заслуг. Пришли какие-то старые учителя и ученики. Принесли два венка с лентами. А какой-то мужик с гипертоническим багрянцем на лице еще с отпевания все норовил всучить ему сборник своих стихов, прознав откуда-то, что Гущин имеет отношение к литературному миру. Этот же мужик не отходил от него и на поминках, которые организовали в актовом зале школы. Гущин в конце концов ему нагрубил.

Потом все было как в дымке. Он помнил, что парты сдвинули буквой «Т» и они были заставлены канапе в форме корабликов: кусочек белого хлеба, мачта – сабелька, и на нее нанизана ветчина – парус. «Никакой кутьи. Это наше фирменное школьное блюдо – морфлот!» – отрекомендовал бутерброды директор. Гущин быстро напился, кажется, с кем-то поругался. Через часа три на сцене появился баянист, потом какие-то младшеклассники выстроились в каре и стали петь патриотические песни, а потом и вовсе включили что-то танцевальное. Директор подошел чокнуться с Гущиным, обнял его и крикнул на ухо, что провожать надо весело, а то у них там много дел еще впереди.

– У кого? – спросил Гущин.

– Как у кого? У покойников. Вы Писание читали? Теперь самое интересное начинается, и так до Страшного суда. Хотя и после него тоже еще неясность некоторая сохраняется.

Гущин, уже изрядно пьяный, уплетал очередной кораблик и грустил: ему никогда не приходило в голову, что ведь, действительно, ни о каком покое после смерти мечтать не стоит. Если ты, конечно, верующий. Там еще много всяких мероприятий запланировано. В какой-то момент он и правда подумал, что спит. И на душе от этой мысли стало спокойнее. Сейчас он проснется, и все пройдет. Он даже улыбнулся от облегчения. Но сон все никак не улетучивался. Он больно уколол себя сабелькой от канапе в безымянный палец. Нет, все, к сожалению, по-настоящему.

Он еще выпил. Дальше ничего не помнил.

Проснувшись на следующее утро, в восемь часов, он обнаружил в одном кармане склад пластиковых сабелек, в другом – книжку стихов. Гущин раскрыл ее и прочитал:

 
Моя кудрявая Рассея,
От Кемерово до Твери
Прошел я, щедро мудрость сея,
С девизом «Веруй и твори!».
 

Он не чувствовал ни горя, ни освобождения. Вообще ничего. Маме было семьдесят два, хотя она не выглядела на свой возраст. Он знал, что последние лет двадцать она по инерции проживала остаток жизни, но на самом деле умерла очень давно, в тот день, когда не стало ее мужа и отца Олега. В середине нулевых она вышла на пенсию, сутками сидела дома, смотрела телевизор и посещала церковь три раза в неделю. Старость – это когда ты беженец в собственном теле. И он видел, как год от года мать отвыкает от своих ног, рук, как все хуже работает память, как она сама себе становится чужой. Почему люди не исчезают в мгновение? Зачем и кому нужно это долгое неотвратимое унижение? И его самого ожидает все то же. Он оглядывал ее вещи: расчески, спортивные медали из пионерского лагеря, молочный зуб, три янтарных камешка, детские вырезки из журналов моды, готовальни, брошки и серьги, открытки, пустые флакончики от духов, – и он представил, как все эти вещи уходят вереницей из квартиры и бредут на кладбище справлять тризну по своей хозяйке. Ведь и они тоже умерли. Им теперь тут делать совсем нечего. Вот почему в древности рядом с покойником клали его любимые предметы. Конечно, не для того, чтобы ему на том свете было чем себя занять от скуки. Просто время жизни этих вещей истекло вместе с уходом хозяина. И Гущин снова почувствовал, как он наполняется до краев презрением к этому миру, в котором зачем-то сохраняется обманчивая, никого не согревающая теплота. Эта теплота еще в раннем детстве дает твердую надежду на возможность порядка, на то, что труд и терпение обязательно принесут свои плоды. Но эта надежда только сбивает с толку, портит зрение, отбивает нюх и искажает слух, обращая всю жизнь в череду галлюцинаций, а к старости словно сдирает с тебя кожу и оставляет ни с чем. И вот он глядел на себя и не мог понять, где он.

А через несколько дней после похорон в форточку влетел воробей, и это было как запоздавшее предзнаменование маминой смерти.

Гущин оделся и вышел на улицу. До парка идти было минут пятнадцать. Хмель успел выветриться, поэтому он решил заскочить за пивом. Выйдя из магазина, он сделал глоток и почувствовал, как будто из щиколоток вырастают крылышки: шаг сделался легким и звонким. Народу в парке в будний день было немного. Гущин сел на скамейку и заглянул в «Букфейс». Опять Сема Штейн написал новый пост. Он с недавних пор стал публиковать короткие заметки о своих поездках по России. После выхода «Ленты» его стали часто звать на литературные фестивали и ярмарки, конференции и презентации. Он соглашался, хотя и жил теперь в Испании.

Калининградская область. Янтарный. Едем поздним вечером из аэропорта в поселок: по сторонам от темных дорог тополя, на каждом лента, отражающая свет фар. Местные называют эти деревья последними солдатами рейха. Продираемся сквозь рванину тумана. Прошмыгнула лиса. То и дело машина съезжает с асфальта и трясется по булыжнику, мощенному еще при тевтонцах. Встречники сбавляют ход и выключают дальние фары: столкнуться на такой дороге – верная и мгновенная смерть. В поселке совершенная тьма: единственные источники света – экраны телефонов у пьяных подростков и звезды над головой (те самые, кантовские, надо полагать). Еще мерцают янтарные плиты на фасаде ресторана, куда мы пришли ужинать. Сам ресторан больше походит на мавзолей, тоскующий по будущему диктатору. В гостинице мы живем на последнем, третьем этаже. Между пролетами висят картины ужасного качества на готические сюжеты в духе «Грозового перевала». У лестницы стоят детские кроватки. А вот это и правда страшно. По легенде, лет двести назад дочь хозяина бросилась с утеса из-за неразделенной любви. Бедная легенда, не хватает дождя из янтарей раз в год или жалостливой прусской баллады, которую иногда по ночам настанывает прибой. Впрочем, любой вымысел проигрывает самой жизни. Легенда, в отличие от реальности, хотя бы оставляет тебе выбор в нее не верить. 1 февраля 1945 на берегу были расстреляны и забиты прикладами около тысячи евреев. Путешествуя по области, не покидает чувство, что мы, русские, так и не сумели обжить эту землю. Все выглядит заброшенным и покинутым. Мы не сроднились с этой землей и до сих пор как будто проживаем в ней, как временный гость в съемной нелюбимой квартире.

Гущин отставил телефон. Вона что. Мы, русские… Не сумели обжить, значит… Мы, – говорит, – не сумели обжить. Свинья. Они все почему-то, когда деру дают из России, сразу начинают не своими голосами оттуда петь. Гущин запустил пустую бутылку в кусты. Под постом было полторы тысячи лайков. Он почитал комментарии – редкие гневные возгласы тонули в общей патоке комплиментов. Гущин захотел перелогиниться и написать все, что он думает про не сумели обжить. У него был альтернативный аккаунт, или «рупор ярости», как Гущин сам его называл. Но все-таки передумал. Полистал его посты. Нашел короткую заметку о поездке в Ульяновск.

Ульяновск. Белый, белый город. Сахарная Волга. Блюз по утрам в пустом ресторане гостиницы. Нет ничего хуже блюза по утрам. Все знают друг про друга все. Персонал изучает соцсети каждого нового постояльца. Меланхоличный официант, раздвигая занавески, спрашивает, мыл ли я перед едой руки. Получив положительный ответ, замечает: «Какая у вас интересная фамилия. Немецкая?» – «Конечно», – вру я. «Спасибо за „Ленту“», – говорит он. «Пожалуйста», – отвечаю я. Крепкий мороз. Мысли двигаются с сопротивлением, как будто под водой. Солнце светит ослепительно, чтобы не было сил рассмотреть подробности домов и проспектов. Безлюдные улицы. На Соборной площади нет ни одного собора. Каждое мужское лицо – со шрамом. Каждая женщина смотрит не в глаза, а поверх тебя и немного вправо. Как будто хочет иметь дело не с тобой, а с твоим ангелом-хранителем.

Ах ты ж, с ангелом-хранителем. Нет ничего хуже вычурной простоты. Около двух тысяч лайков. В том числе от Инги Рустанович. Противно. Его недавний пост про деда, который погиб под Волоколамском в октябре сорок первого, она вниманием не удостоила.

Гущин встал со скамейки, свернул с центральной аллеи. Тополя были в крапинах вороньих гнезд. Статуи нимф и львов наконец высвободили из деревянных ящиков, куда их заколотили на зиму. Почему-то вспомнилось, как в детстве родители хранили на полке в шкафу связки недозрелых бананов. В один день отец открыл шкаф, чтобы забрать бананы, а их там не оказалось. И они обвинили в краже Олега. Но он знал, что не брал их. И зачем ему было воровать зеленые несладкие бананы? Их все равно невкусно было есть. Он так и не узнал, почему бананы исчезли, кто их на самом деле забрал. Или это все ему приснилось? И не было никогда никаких бананов в шкафу?

Он подошел к пруду. Сквозь салатовую ряску, мимо коряг и кувшинок пробирался какой-то зверь – должно быть, ондатра. В пасти она несла ветку. Гущин подумал, что, наверное, это очень счастливая ондатра. Уж точно счастливее, чем он, Гущин. Она знает про свою жизнь все, что ей нужно знать. Знания сверх необходимого ее не интересуют. Добившись своего, сдержанно радуется результату. Ей не надо унижаться ни перед кем, прося о помощи. Если ее планам не суждено сбыться, она не впадает в отчаяние, не жалуется на судьбу. Что бы ни произошло, она все принимает со стоическим равнодушием. Ее родители уходят в срок, не раньше и не позже, и ондатре не надо разыгрывать плохой спектакль, бессмысленно борясь за их жизнь. Рисунок ее судьбы строг и прост.

На скамейке сидел бомж. Весь какой-то библейский. Длинные черные волосы. Лицо поросло грязной щетиной и имело странное выражение: в правом глазу надменность, а в левом – досада человека, опоздавшего на поезд. Гущин подумал, что так должен выглядеть Вечный жид. Точно, это же Агасфер. Приглядевшись, Гущин понял, что один глаз у него не видит. Нищий зевнул, и Гущин с отвращением почувствовал, что и сам заразился зевотой. Ему было противно, но ничего поделать он уже не мог, и ему пришлось зевнуть. Бомж как будто понял это, простодушно улыбнулся и протянул Гущину чекушку водки. Гущин подошел к нему, в два глотка опустошил бутылку, бросил ее в бомжа и направился к выходу.

Жить надо будет еще очень, очень долго. Гущину скоро пятьдесят, а он толком еще даже седеть не начал. Очки стал носить только в прошлом году. Он надеялся, что судьба подготовила ему какой-нибудь мгновенный сюрприз. А лучше не только ему, а всем сразу, да, всем. Кроме этого бомжа. Да, пусть начнется трансатлантическая война. Мир закружит в роскошном ядерном вальсе. А выживет только этот бомж. Ничего не будет, никого не будет. Все потонет в презрении и нелюбви. Ни у кого даже не будет желания поплакать над миром, преклонив колено. Кроме этого бомжа. Вот он-то точно прольет несколько горьких слезинок. Пусть только одним глазом.

Гущин шел домой. Уже стемнело. Город молчал, и на небе появилась луна, с которой как будто сыпалась известка. Гущин был пьян и, прищурившись, писал похабное сообщение Инге Рустанович. В одном из окон его дома горел свет, и в нем, как и каждую ночь, медленно кружился черный силуэт старика Виктора, чье отчество он все никак не мог запомнить. Кисти вытянутых рук покачивались в такт шагу, и Гущину казалось, что старик, поворачиваясь лицом к окну, как будто подмигивает ему и слегка кивает головой. Гущин смотрел на это окно и повторял про себя шепотом: «Господи, где я? Где я?»

Декабрь 2021 г.

Алексей Сальников
Но пока…

Отец останавливается и с явным удовольствием от собственной правоты глядит на сыновей, которые окучивают картошку. Ведра с водой в его здоровенных руках кажутся пустыми, игрушечными, как для возни в песочнице. Чуть наклонив голову в сторону, будто просматривая школьный дневник под еженедельную роспись, отец говорит:

– Во-о-от, я же говорил, что вчера надо было окучивать! Проленились, братья-акробатья! Вот теперь загорайте. А могли бы уже гулять! А? Че смотрите? Смотрят они…

Вчера было пасмурно и прохладно, сегодня солнце, дикая жара, белая, как фотовспышка. Прогноз обещает тридцать два градуса еще неделю. Младший Миша подбирает с земли полуторалитровую бутылку с водой, пьет, слегка льет на голову и лицо. Ему всего одиннадцать, но старший шестнадцатилетний Саша чувствует себя если не самым маленьким, но уж самым жалким в семье точно, потому что у младшего брата почти все получается как-то ловчее и проще. У Миши, отца и матери белые ровные зубы, а у Саши желтые, да еще и с заметной пломбой между резцами. Миша, отец, мама – подтянутые, а Саша не сказать что полный, вовсе нет, но кожу, которая его покрывает, он ненавидит, ощущает, что одет в нее, будто в комбинезон, что она – дряблая, будто из дермантина сделанная, – чужая ему. Саша глядит на коричневого от загара отца, коричневого от загара брата, чувствует зависть, которая только усиливается вместе с тем, как зудящими покалываниями напоминают о себе прыщи на лбу и между лопатками. Саша не может ненавидеть папу и брата, потому что просто не за что, и стоит, испытывая отвращение к самому себе. Младший, так рассчитав дерзость в голосе, чтобы и казаться непокорным, но и чтобы не было нагоняя, отвечает отцу:

– Тут всего-то на час поработать. Больше стращал.

– То-то вы уже два ковыряетесь, – замечает отец.

– Так ты тоже в бак все воду не можешь натаскать. То в теньке сидишь, то кассеты в магнитофон выбираешь, то еще что-нибудь.

– Чин! Чин! Чингисхан! – кричит упомянутый магнитофон.

– Вовка, ну включи что-нибудь путное! Ну своих мыслей же не слышно! – это мама, выходя из дома, выплескивает тазик с овощными очистками в компостную яму.

– Я сегодня именинник, между прочим! Я сегодня вообще должен лежать кверху брюхом, а на мне весь дом! – возмущается папа без обиды в голосе и весело ковыляет в сторону бани.

Участок с картошкой братья мысленно поделили на две более-менее равные половины. Младший успевает расправиться со своей частью быстрее. Саша уже предвкушает, что сейчас появится повод погрустить и пожалеть себя в одиночестве, но Миша закидывает тяпку на плечо, хитро улыбается, переходит на Сашину половину и принимается окучивать картофельные кусты как бы навстречу брату, с противоположного конца огорода. Саша пытается вспомнить, чем заслужил такое хорошее отношение брата к себе, и не может. В памяти у него только то, как он давал брату подзатыльники, орал на него по пустякам сколько помнил, искал случая остаться одному. Буквально на днях Саша и его друзья выперли всякую мелкотню с поляны, чтобы самим погонять в футбол. По идее, это он, Саша, должен был закончить первым, а там уже подумать – помогать брату или нет. Однако уже неделю взросление накатывает на Сашу с особенной силой, он только и думает, что о сексе, из-за чего постоянно ходит с затуманенной фантазиями головой. Если поток фантазий на время прерывается, возникают грустные мысли о пропасти между ним, Сашей, и настоящим сексом да о том, что у него пока имеется: рука, а помимо руки – подружка Варя, позволяющая настолько мало, что можно считать, что никакой подружки Вари у Саши нет. Эти мысли не добавляют Саше живости, жара кажется особенно невыносимой, потное тело под футболкой скользкое, словно тиной покрыто, со лба капает, как с конца в финале дрочки. Лицо вроде старой половой тряпки, которую сколько ни споласкивай, а все равно она полна мелкого сора, налипшей кошачьей и собачьей шерсти. Из-под комьев земли вылетает мошка и лезет в глаза, только успевай вытираться локтевым сгибом. Каждый раз, поднимая руку для того, чтобы смахнуть с лица пыль, влагу, насекомых, Саша чует, как пасет от его подмышек совершенно диким, даже его самого отпугивающим козлиным смрадом. Этот запах чем-то схож для него по смыслу с картинками, неостановимо промелькивающими у него в голове, такими же душными, скользкими, горячими. Такое сходство внешнего и внутреннего наполняет Сашу чувством злорадного самоуничижения. Оно тем более усиливается, когда то и дело возникает эрекция на девять или три часа, предательски подпирающая огородное трико, абсолютно бесполезная на этом лишенном какого-либо соблазна, перерытом участке земли. Саша кажется себе таким же бессмысленным, как эти стояки на огороде, потому что скоро заканчивается школа, а он ничего не любит, ничем не увлечен, кроме обнаженки в газетках и на телеэкране, не представляет, куда будет поступать, чем будет заниматься всю оставшуюся жизнь. Ему кажется, что он заменит собой местного деревенского дурачка, заселится в его покосившийся дом с мутными стеклами, когда тот умрет, но и тогда станет всего лишь его бледной тенью, потому что местный деревенский дурачок в свое время получил два высших образования, а уж потом опустился непонятным для деревенских образом. Просто опустился, без выпивки, без наркоты, без безумия, а будто махнул на себя рукой – и все. У дурачка ушло на это лет двадцать, Саша чувствует, что уже готов.

– Уж! Уж! – кричит Миша, бросается на землю и притаскивает змею Саше, тычет ему в лицо, изображает шипение кобры.

Саша смотрит в полные азарта глаза брата, веселые, честные, и уверенно думает: «Таким, как я, ты никогда не будешь».

– Ладно-ладно, отпусти зверюшку, – говорит Саша.

– Сам знаю! – отвечает брат. – А то давай ее у нас в комнате поселим! В трехлитровую банку посадим и будем мухами кормить.

Он глядит на Сашу так, что понятно – про банку и змею в доме просто пошутил. Уж пытается сбежать, уползти с Мишиной руки, но тот перехватывает змею несколько раз: видимо, боится, что она разобьется, и каждый раз он делает это все ближе к земле и говоря ужу: «Тихо, тихо, сейчас!»

– Даже не оглянулась, – расстраивается Миша, когда змея уползает.

Он будто не чувствует смрада, исходящего от Саши. Конечно, он не знает, что творится у Саши в голове, но если бы, не дай бог, узнал, то и тогда смотрел бы так же спокойно и весело. И родители не видят, какая он жуткая даже для себя тварь с мутными от вечной похоти глазами, жалкая, тоскливая тварь.

Проходит часа полтора. За это время Саша успевает отскоблить себя от грязи, отчаянно обмазаться дезодорантом, побриться. К счастью, папин старший брат, дядя Володя, и его жена, тетя Маша, приезжают из города только после того, как Саша приводит себя в порядок и переодевается. Местные друзья родителей подтягиваются чуть раньше, но это терпимо: они-то свои, не из города, не журналисты, не университетские преподаватели. Папин брат тоже не с неба упал, а здесь родился, но в это не верится. Не потому, что он ведет себя иначе, а просто не верится – и все. Дядя Вова кажется Саше чем-то вроде торшера, который одиноко горит в комнате, когда все потихоньку занимаются своими вечерними делами: читают, вяжут, пишут, рисуют. Саша и сам не против оказаться таким человеком, когда вырастет, только не знает, как этого можно достичь.

Вообще, веселье это, посвященное дню рождения отца, сродни другим праздникам. Сначала оно как будто не может никак начаться, все не хватает какого-то человека, а когда тот приходит, еще кого-нибудь ждут. Все это время разжигается мангал, присутствующие болтают о том, что уже давно знают, но дело ведь вовсе не в том, что новостей в деревне немного, а в стране – целая уйма, но все они известны, не слишком веселы, важно другое: как на все это смотреть и реагировать. Пока не появляется один из папиных друзей – дядя Витя, мужчины и женщины во дворе беседуют о том о сем не очень увлеченно. Да, женщины проходятся по ценам в магазинах и на городских рынках, что собрать детей в школу, похоже, встанет в копеечку, но все это не с отчаянием и руганью, а больше на уровне вздохов в поисках интересной темы для болтовни. Мужики говорят о политике вообще, о войне в Чечне, о Ельцине, о Гайдаре, да только тоже без огонька.

Но тут появляется дядя Витя, волоча на локте хохочущую жену, а сам серьезен, продолжает ей рассказывать какую-то историю, отчего она хохочет еще больше.

– Весело у вас! – замечает кто-то. – Я как мимо иду, у тебя, Витька, вечно во дворе кто-то смеется, даже собака, кажись, не лает, а хихикает.

– Жучка-то? – спрашивает дядя Витя. – А чего ей не хихикать? Она ж знает, какие у нас зарплаты в колхозе!

Это вроде и не веселый ответ, но сказан с такой неподражаемой интонацией, что люди невольно смеются. Дядя Витя смотрит на компанию женщин, которые почему-то еще сами по себе, компанию мужчин, тоже кучкующихся отдельно, удивляется:

– А чего это вы порознь? Я чего-то не знаю? Все от своих выдр сбежали, а меня не предупредили? Нехорошо, товарищи мужчины!

Жена стукает его кулаком по плечу и тянет:

– О-о-о-ой, нашелся сбегальщик! От тебя бы, дурака, куда сбежать!

– Вот-вот, – подтверждает хор из женской половины. – И рады бы, да нормальных не осталось.

– Вот вы, значит, какие! – почти с восхищением говорит дядя Витя. – Мы-то думали – вы так, а вы вон как! Ну, это не мои проблемы, я-то со своей живу только потому, что с ее мамой у нас полное согласие, была бы теща помоложе, только бы вы меня и видели…

– Вот и мама говорит, – вмешивается жена дяди Вити, – иногда ляпнет что, и вроде обидеться надо, а потом подумаешь, ну ладно, все же внук от него, куда девать, да и дурак, кто его простит, если не я. Мне, говорит, на том свете все грехи простятся за то, что я его терпела.

– Ой, ну нет, – не соглашается дядя Витя. – Часть грехов ей, может, и спишут, но все… Не знаю, не знаю. Она до сих пор с огоньком, а по молодости небось куролесила только в путь. Это никаким зятем не списать, даже самым вредным. А я не самый вредный, согласись…

У дяди Вити все легко. Он шутливо соглашается помочь кому-то с ремонтом телевизора, хотя Саше известно, что дядя Витя не шутит, а действительно ремонтирует технику, что поможет. Если у него будут комплектующие – даже бесплатно. Соглашается подкинуть завтра одну из женщин до города, где ее муж лежит в больнице после аппендицита. Мимоходом замечает на шее Саши немного пены для бритья, восклицает:

– Сашка! Ты бреешься уже, что ли? А, кажись, прошлым летом стояли тут, ждали, что ты в первый класс пойдешь! Ничего себе номер! Это моему тоже скоро надо будет станок покупать?

– Лучше электробритвой, – замечает папа. – Я почти всю жизнь электробритвой пользуюсь, а Санька где-то станок откопал мой с армии еще. И вцепился че-то, сам удивляюсь.

– Да станком как-то интереснее, – говорит дядя Витя, и Саша благодарен ему за эти простые слова.

Дядя Витя замечает и Мишу:

– А ты чего скучаешь? Мы тут нашему пару картриджей с отпускных купили, он никого не позвал? Сидит, значит, закрысил приставку.

– Тащи его, вообще, сюда! – подхватывает папа. – Наиграетесь еще.

Но это он успевает сказать уже только в спину разгоняющегося на велосипеде младшего сына.

– Ну да. Ну да. Думаешь, он услышал что-нибудь? – спрашивает мама, смеясь.

– Так подорвался, что аж воздухом обдало! – веселится дядя Витя.

Саша усмехается, чтобы скрыть свое желание увидеть те игры, в которые полетел играть Миша. Двойная брезгливость к себе разом охватывает его. Первая ее часть связана с тем, что он опережает своим смешком всех остальных: это выглядит как ненужное подхалимство. Вторая – с тем, что он и сам не против посмотреть на новые игры, хотя уже здоровый лоб, шире в плечах и выше некоторых папиных гостей, но так любит все эти игрушки и не прочь порой отогнать от приставки младшего брата. В их доме есть «Спектрум» и куча магнитофонных кассет к нему. Во время загрузки очередной кассеты в память «Спектрума» Саша, кажется, чувствует предвкушение перед чем-то небывалым, интересным, заслоняющим на время мысли о сексе, и только видеоигра может отвлечь его от этого – это чудовищно.

Во дворе остаются только взрослые, если не считать Сашу и нескольких совсем уж мелких детей: девочку, мальчика и младенца. Момент кормления грудью последнего Саша случайно перехватывает взглядом и, прежде чем с деланым равнодушием отвернуться, успевает почувствовать сразу стыд и страх быть застигнутым врасплох. Но вот она – женская грудь, в нескольких метрах от него, не как в телевизоре, не как на фотографиях, когда чувствуется некоторая условность: когда стекло экрана или печать на бумаге придают изображению черты поверхностного описания, все равно что буквами в тексте. А тут – вот оно, тело, которое кто-то трогал, кто-то целовал, но не Саша. А Саше не светит ничего, кроме картинок, только этого он и заслуживает, поэтому и стоит, сутулый среди прямых, честных людей, поэтому срезал прыщ во время бритья, который слегка сочится сукровицей, поэтому трогает ранку руками, хотя и знает, что не стоит, но прекратить трогать не в силах. И такой он во всем.

Да, как и с другими праздниками, веселье сначала все не наступает, но вдруг Саша оказывается посреди веселья, хотя все еще трезвые, просто предвкушают. Приезжает дядя Володя со своей женой – тетей Светой. Дядя Вова и тетя Света в спортивных костюмах, в кроссовках, какие-то заранее веселые, как и все остальные, когда появлялись во дворе. Такое чувство, что папин брат и его жена не на машине ехали полтора часа, а только что вышли из дома неподалеку – настолько в них нет усталости. Оба такие же, как все остальные, загорелые.

– Это вы с югов такие красивые нарисовались? – интересуется дядя Витя.

– Да, Витюш, с югов, – весело отвечает тетя Света. – У нас в Сочи картофельное поле, а в Крыму теплица с огурцами. Только и успеваем мотаться туда-сюда.

Тетя Света удивительная. Она уверенно помнит каждого по именам, хотя даже местный дядя Вова иногда путает, как кого зовут. Она невероятно красивая, спокойная, умная, но при этом ни на кого не смотрит свысока, как делал бы Саша, если бы обладал всеми этими качествами. Она невероятно трудолюбивая, Саша только и слышит, что она преподает сразу в нескольких местах, работает в лаборатории, где трудится над каким-то соединением, неизвестно для чего предназначенным, успевает еще заниматься огородом на своей даче, занята еще и дома, потому что готовка тоже на ней, и это что-то невозможное, на это не может хватать часов в сутках, однако ей как-то хватает.

Дядя Вова тоже крутится, но уже в городской газете, которая то и дело на грани закрытия, хотя еще держится на субсидиях, на рекламе, на предвыборных кампаниях по разным поводам. Единственное, что в нем плохо, – он непрерывно курит, даже во двор заходит с сигаретой, обменивается рукопожатием, тут же закуривает новую, отвечает на несколько вопросов, закуривает следующую.

– А чего Сережку не привезли? – интересуется папа.

– Да укатил Сережка поступать, – отвечает дядя Володя и беспокойно выдыхает струйку дыма.

– Дайте хоть ваших потискать, – говорит тетя Света и обнимает Сашу.

Ему стыдно и приятно, когда тетя Света действительно обхватывает его с садистской какой-то нежностью.

– О, – говорит она, и непонятно – издевается или нет. – Прямо вымахал, какие мускулы повсюду.

Саше кажется, что все же издевается. Но надеется, что не совсем. Есть в том, как она ненадолго приникает к нему, некое неподдельное странное чувство, которого нет во всех остальных объятиях в его жизни – дружеских, родительских, даже в его объятиях с Варей. Что-то такое, в чем одновременно и есть влечение – и нет его. Так мама берет порой с постели Саши его футболку и проверяет – грязная она или нет, и, прижимая футболку к носу, чтобы это проверить, тратит чуть больше времени, чем требуется. Тетя Света порой прорывается в известные фантазии Саши, но тут он не дает развернуться им в полной мере – сразу закрывает жену дяди Вовы в дальнем уголке памяти и переключается на что-нибудь подоступнее, не такое смущающее. Представлять тетю Свету – это как маму представить.

Выждав, когда взрослые отвлекутся на тосты, на возню с шашлыками, Саша в несколько приемов ускользает с праздника, торопливо идет к Варе. Очень забавно то, что Вари нет, но мама Вари варит варенье в летней кухне.

– Ее отец принарядиться повез, – охотно сообщает Варина мама.

Тут же крутится Варина младшая сестра. Обе – и сестра Вари, и ее мама – такие милые и очень похожи на Варю, поэтому Саша, слегка поломавшись, укоряя себя за эту рисовку, с удовольствием ненадолго остается. Притворяясь равнодушным, снова грызет себя, пробует еще теплую пенку от варенья, похожую на клубничное суфле, запивает холодным молоком. Варина сестра учится на класс младше Миши. Уже закуплены школьные тетради и яркий дневник: она показывает их Саше, то залезая к нему на колени, то слезая, беседует с Сашей и мамой, обнимая Сашу то слева, то справа, то со спины, каждый раз так повисает на нем, что Саша только крякает от ее неожиданной тяжести. Будь Варя хотя бы вполовину так прилипчива, как ее сестра, Саша и Варя, пожалуй, уже год были бы в браке по залету. Вариной маме приходится отгонять ее окриками:

– Машка! Отстань от парня! На отца прыгнула – он с радикулитом ходит! Шарик от тебя в будке прячется! Пацанва от тебя разбегается, девки с тобой дружить не хотят, так это не просто так! Отстань, пока по-хорошему тебе говорят!

Так и не дождавшись Вари, Саша возвращается обратно и, как только входит во двор, слышит слово «абитуриенты», невольно закатывает глаза, хочет развернуться, незаметно уйти еще раз. Гости сидят за праздничным столом под уже включенным фонарем, хотя еще не так и темно. Они замечают его и замолкают, словно только и ждали, когда он нарисуется.

– …а главное, читать не любит! – продолжает свою мысль отец. – И с сочинениями беда! И это в нашей школе, где не надо быть олимпиадником, чтобы тебе хотя бы четвертак поставили. А ведь, куда ни сунься, везде это сочинение надо, будь оно неладно! А если даже у нас едва до тройки дотягивает, что там при поступлении будет? Слушай, ну страх просто. Че-то не очень хочется, чтобы парень на Кавказ попал в такое время неспокойное. Оттуда репортажи смотреть страшно, на это зверство. Да ладно Кавказ, будто у нас нельзя так попасть, что покалечат – и не с кого даже спросить будет. Что сам-то думаешь, Александр?

Саше тоже не по себе от этих мыслей, не только на родителей они накатывают, что уж скрывать. Но ему кажется, что как-нибудь пронесет, что произойдет какое-нибудь чудо, что он сможет написать сочинение и поступить куда-нибудь, чтобы отсрочить время призыва, а там еще что-нибудь произойдет, что отсрочит призыв, и так до тех пор, пока ему не наступит двадцать восемь лет. Да и вообще, есть намеки на то, что с двухтысячного года останутся одни только контрактники.