Читать книгу "Расследования Корсакова. Комплект из 3 книг"

– Они все мертвы! И если мы сейчас же не уйдем отсюда, то последуем за ними! – шелестящим шепотом объявила Амалия.

XI

17 октября 1880 года, ночь ритуала, Санкт-Петербург, Большая Морская улица

Амалия металась, не разбирая дороги, безнадежно заблудившись в коридорах и залах пустого особняка.

Тварь гнала ее, словно хищник – добычу. Мертвое тело, почти мумифицированное, не должно было двигаться с подобной прытью. Однако, как быстро ни бежала Амалия, существо, которое они призвали из зазеркалья, постоянно было где-то рядом. Медиум слышала его хриплое дыхание, уже само по себе вселявшее ужас своей неестественностью, ненужностью – трупам не нужно дышать. Но тварь об этом, похоже, не подозревала. Или… или существо, приводящее в движение истлевшие суставы, пыталось имитировать человеческие повадки. Просто по привычке.

И этот звон… Чистый, детский, наивный звон маленького колокольчика, подаренного дочери любящим отцом, сейчас предвещавший приближение не-мертвой и не-живой твари.

Вбежав в очередную комнату, Амалия нащупала дверь и с силой захлопнула ее за собой. Что же делать? Бежать дальше? Или попробовать спрятаться? В комнате царила непроглядная темнота. Если она сможет забиться в угол, не дышать, не издать ни звука – возможно, тварь бросится в погоню дальше, в следующую комнату. При условии, что она видит и слышит так же, как обычные люди.

За дверью раздался скрежет, она содрогнулась – существо уже близко, времени думать не оставалось. И Амалия решила прятаться.

Она метнулась в сторону. Под ноги ей попался какой-то предмет, к счастью – довольно мягкий, диван или кресло. Она потеряла равновесие, но, перелетев через спинку, смогла аккуратно приземлиться. Не вставая, медиум поползла дальше, пока не уткнулась в бархатную портьеру. Амалия нырнула под занавесь и, вытянувшись, как струна, прижалась к стене.

Удары в дверь, чередуемые со скрежетом ногтей по дереву, продолжались еще несколько секунд, а затем затихли. В наступившей тишине дыхание Амалии казалось ей самым громким звуком в доме, поэтому она судорожно набрала в грудь воздуха и замерла. Теперь ее выдавал лишь отчаянный стук сердца, но с ним она поделать ничего не могла. А вот чудовищу вполне по силам было его остановить.

Тишину прервал звук. Тихий, но его было достаточно, чтобы кровь застыла в жилах медиума. Сначала скрип. За ним щелчок. Затем снова скрип, уже громче.

Тварь перестала тщетно биться у входа. Она повернула ручку, открыла дверь и уже зашла в комнату. Из последних сил задерживая дыхание, Амалия старалась не выдать себя.

Динь-динь…

Судя по хрипам и звону, существо проследовало от двери к центру комнаты и остановилось. Несколько раз скрипнули половицы, словно оно оглядывалось, переступая с ноги на ногу. Затем дыхание снова сместилось – тварь двинулась к противоположной двери. Снова скрипнули петли, а потом все затихло.

Выждав еще несколько мгновений, Амалия наконец смогла дать отдых болевшим от натуги легким и тихонько втянуть спертый воздух.

Сперва ей показалось, что ее тихий вдох отдался эхом. Но Амалия быстро поняла, что этого быть не могло. Реальность оказалась куда страшнее. Нечто по ту сторону портьеры снова хрипло вздохнуло.

ДИНЬ-ДИНЬ!

– Нашла! – раздался сиплый голос. Амалия рванулась в последней, отчаянной попытке спастись, прежде чем костлявые руки схватили ее за шею.

XII

19 октября 1880 года, вечер, Санкт-Петербург, Большая Морская улица

– Ты помнишь, как здесь оказалась? – спросил Владимир.

– Как в тумане… – покачала головой Амалия и зажмурилась, силясь вспомнить. – Мы должны были… открыть врата и призвать дух Марии… дать Его Высокопревосходительству проститься с дочерью… увидеть ее еще раз…

– И что произошло?

– То, что откликнулось с той стороны… Что бы это ни было – это была не баронесса Ридигер. Оно пришло сквозь зеркало. Мы не были готовы к встрече с этим кошмаром, – голос Амалии дрогнул. Невидящим взглядом она буравила разбитое стекло. – Я бежала. Оно следовало за мной. Почти настигло. В полутьме я наткнулась на потайную дверь – не знаю, как мне это удалось. Но будто бы фальшивое зеркало спасло меня. Эта тварь билась в него, словно мотылек об стекло. Силы покинули меня и… Когда я очнулась – вы уже были здесь.

Она зябко поежилась и поправила перчатки.

– Сударыня, – откашлялся Нораев. – А как выглядело существо, которое вы, кхм, вызвали с того света?

– Разве вы не поняли? Оно сейчас носит на себе останки баронессы, словно жуткий карнавальный костюм!

* * *

Пока никто не видит, Решетников прислонился к стене в салоне и извлек из внутреннего кармана флягу с коньяком. Его мутило от самодовольства Корсакова, раздражали и бьющаяся в театральной истерике Штеффель, и подчеркнуто подтянутый Постольский, и особенно утомлял не терпящий пререканий Нораев. Если жандармы хотят слушать бредни двух шарлатанов – пусть. Обнаружение потайной комнаты лишь укрепило его уверенность в том, что где-то в особняке есть ход наружу, а значит, нужно было его найти и утереть нос этим профанам! И зазеркалье подало ему отличную идею.

Решетников начал с комнаты, в которой находился – салона перед разбитым зеркалом, – двинувшись вдоль стен по часовой стрелке. Ему казалось, что шаг его был упругим и ритмичным, словно метроном. Однако глоток перед зеркальной комнатой был не первым, да и, чего уж греха таить, далеко не последним за сегодняшний день, и это явно сказывалось на движениях околоточного, который и так не отличался излишней грацией.

Возможно, именно поэтому, заворачивая за роскошный диван, Решетников зацепился ногой за его ножку и упал. К счастью, сделал он это без излишнего шума – не хватало, чтобы надменные жандармы прибежали на грохот и увидели его валяющимся на полу. Сил тут же подняться не хватало, и Решетников задумчиво скользнул взглядом по полу вокруг себя. Его внимание привлек предмет, блеснувший в свете газовых светильников за спинкой дивана. Околоточный приподнялся и подполз, чтобы разглядеть предмет поближе. И лучше бы он этого не делал…

Предмет оказался украшением в виде золотого колокольчика, а находился он на иссохшей руке трупа, валяющегося за спинкой дивана. Глаза Решетникова расширились от ужаса, он застыл, не до конца понимая, откуда здесь взялось мертвое тело и что ему делать. Он только перевел взгляд с руки на застывшее в жутком оскале лицо, смотрящее куда-то вверх, как совсем рядом раздался тихий звон.

Это рука трупа шевельнулась…

Невозможно! Ее обладатель явно был мертв уже долгое время, но…

Сглотнув, Решетников опустил глаза обратно на руку, почти ожидая, что она уже ползет к нему, как жуткий костяной паук. Вопреки его страхам ладонь с украшением оставалась в том же положении. Или все-таки нет? Или все-таки чуть-чуть сдвинулась?

Решетников снова посмотрел на лицо – и жуткий оскал уже не глядел в потолок! Голова трупа повернулась и, казалось, смотрит прямо на околоточного.

Решетников открыл рот, чтобы закричать от ужаса, но не успел издать ни звука. Пальцы покойницы метнулись к его лицу, целя в глаза. Последней собственной мыслью Решетникова оказалось осознание, что насчет не последнего глотка он ошибся.

* * *

– Что ж, тот факт, что дух был привязан к останкам, крайне интересен, – задумчиво сказал Корсаков.

– Чем же, если не секрет? – обратился к нему Нораев. Владимир в очередной раз заметил, что ротмистр будто бы заранее знает ответ, просто хочет услышать его от собеседника.

– В таком случае дух не является вольным, – все же подыграл ему Корсаков. – Для того чтобы существовать в нашем мире, ему нужна свободная оболочка.

– Свободная? – теперь спросила уже Амалия.

– Ну да, пустое тело, – мрачно пояснил Владимир. – Не занятое, так сказать, другим духом. Или в нашем случае душой…

– Покойник, – прошептала медиум.

– А куда запропастился Решетников? – внезапно спросил Павел.

– Я видел, как он вышел обратно в салон, – ответил ему Нораев. – А вот дальше…

– Думаю, мы все согласимся, что ходить по дому в одиночку в таких обстоятельствах не лучшая идея? – хмуро оглядел спутников Корсаков.

– Ну, рассказ госпожи Штеффель, конечно, подействовал мне на нервы, но поверю я в него, только когда увижу это страшилище своими глазами, – холодно парировал ротмистр.

– Боюсь, оно станет последним, что вы увидите вообще, – вновь подала голос Амалия. Она наконец-то встала из кресла. Судя по дрожи, любое физическое усилие давалось ей с трудом. – Прошу вас, я не могу больше находиться в этом чертовом доме…

– О, господин Решетников! А мы вас потеря… – радостно начал Постольский, но быстро осекся.

Силуэт околоточного занял весь проем, где было зеркало. Он пригнул голову, так что лица не было видно, и шагнул внутрь комнаты. В воцарившейся тишине отчетливо слышалось хрипящее дыхание сыщика – от него мурашки бежали по спине. В этом звуке словно бы слились свист проколотого легкого и истерический плач безумца. Сделав два нетвердых шага, Решетников поднял голову. Амалия в ужасе всхлипнула. Корсаков инстинктивно сделал шаг назад. Постольский выглядел ошарашенным. И только Нораев, казалось, соблюдал спокойствие.

На щеках сыщика, словно белок сваренного всмятку яйца, застыла беловатая слизь, еще недавно бывшая его глазами. Вместо них зияли две окровавленные дыры. Рот Решетникова был открыт не то в глупой и абсолютно неуместной усмешке дегенерата, не то в отчаянном крике о помощи, который никто не слышал, ведь из горла его все еще рвался свистящий истерический хрип. Все внимание собравшихся было настолько приковано к изуродованному лицу околоточного, что никто не обратил внимания на зажатый в его руке револьвер, пока ужасный гость не вскинул его и не направил в сторону застывших людей. Решетников был слеп – он просто не должен был видеть вытекшими глазами, но трясущийся ствол пистолета безошибочно развернулся в сторону Амалии. Молодую женщину спасли две вещи – отчаянно гуляющий прицел околоточного и мгновенная реакция собравшихся мужчин.

Рявкнул первый выстрел. Пуля просвистела у самого уха Амалии. Владимир рванулся к ней и повалил на землю. Второй выстрел – пуля врезалась в стену, перед которой Амалия только что стояла. Постольский бросился навстречу околоточному. Нораев же, все с тем же поразительным спокойствием, выхватил из кобуры свой пистолет и, практически не целясь, выстрелил в Решетникова. Специально ли он старался не задеть жизненно важных органов или это вышло случайно, но его пуля попала Решетникову в левое плечо. От ранения тот покачнулся, удар развернул его вполоборота, но револьвер в правой руке уже вновь целился в Амалию. В этот момент в него, словно британский регбист, врезался поручик Постольский. Решетников, теряя равновесие, взмахнул руками – грянул третий выстрел, никого, к счастью, не задевший, – и рухнул назад. Прямо на опасно торчащие из рамы осколки фальшивого зеркала. Брызнула кровь. Шею Решетникова пробил острый край осколка. Околоточный задергался в конвульсиях, пытаясь зажать рану руками, но вместо этого лишь изрезал стеклом ладони. Отвратительное бурлящее клокотание из пробитого горла продолжалось несколько секунд. Наконец Решетников затих. А ад – разверзся.

* * *

Газовые светильники вспыхнули синим пламенем, их плафоны лопнули, разметав вокруг сотни осколков, и погрузили комнату во тьму. Где-то рядом вскрикнула и тут же затихла Амалия. Хрустнули чьи-то шаги по битому стеклу. Затем воцарилась тишина.

– Свет, бога ради! Дайте свет! – испуганно воскликнул Постольский откуда-то из темноты. – У кого есть спички?

– Никаких спичек! – судя по голосу, Нораев все еще был спокоен и  собран. – Если через светильники вытекает газ, мы взлетим на воздух!

– Я не чувствую запаха газа, – сказал в темноту Владимир.

– А я не хочу рисковать! – отрезал Нораев. – Поручик, вы все еще рядом с дверью?

– Да!

– Оставайтесь там. Говорите с нами. Мы идем на ваш голос, к выходу. Корсаков, сможете?

Владимир кивнул, потом понял, что в темноте этот жест никто не разглядит, и сказал:

– Да! Думаю, да!

– Госпожа Штеффель? – спросил ротмистр следом. Ответом ему была тишина.

– Амалия? – еще раз позвал Корсаков. Вновь молчание.

– Выходим, – не стал тратить время на третий окрик Нораев. – Поручик, говорите с нами!

– О чем? – потерянно спросил Павел. Владимир медленно двинулся на его голос.

– О чем угодно. Мы идем на ваш голос. Решетников еще рядом с вами?

Постольский помедлил с ответом, видимо, ощупывая пространство вокруг себя, а затем отозвался:

– Да, его тело здесь. Господи, я убил его!

Владимир двигался вперед, выставив руку, пока не наткнулся на стену. Дверь должна была находиться правее. Ощущая под ладонью вырезанный на деревянных панелях узор, Корсаков аккуратными шажками начал перебираться к выходу, пока под ногами не хрустнуло стекло. Следом носок его ботинка уткнулся во что-то мягкое.

– Эм… Поручик, я вас не пнул? – спросил Владимир.

– Нет. Видимо, это Решетников.

– Мерзость какая, – пробормотал Корсаков и сделал шаг назад. – И не беспокойтесь. Думаю, он был мертв еще до того, как вошел в комнату.

– Но он же стоял! Он двигался! Он стрелял в нас!

– Он стал куклой, – раздался совсем рядом голос Нораева. Он тоже почти достиг выхода. – Что бы ни встретило его в этом доме, оно убило Решетникова, а затем подчинило своей воле словно марионетку.

– Но тогда почему он остановился? Или… или он сейчас…

– Без паники, Постольский, – скомандовал ротмистр. – Даже с учетом вселившегося духа, у тела должна остаться физиологическая возможность двигаться. Осколок перебил Решетникову позвоночник. В таком виде он духу бесполезен.

– Вы удивительно спокойны, Василий Викторович. Не впервой? – спросил у темноты Корсаков.

– Можно и так сказать, – с неприятным, неуместным смешком подтвердил Нораев. – Хотя, должен признать, такое я вижу действительно впервые.

– А я вот, кажется, сталкивался с подобным совсем недавно, – вид околоточного с застывшим в жутком оскале лицом вызвал в памяти Корсакова образ восставшего из мертвых исправника Родионова – храброго служителя закона, который ценой своей жизни помог Владимиру спасти маленький город от разбуженных безумным художником потусторонних сил из старого кургана. Неприятное воспоминание сменила мысль еще более пугающая – даже зная, что Решетников сейчас лежит под его ногами, Корсакову все равно чудилось, что мертвый сыщик бесшумно поднялся и уже стоит рядом ним. С вытекшими глазами и безумной улыбкой. И ему не нужен револьвер, чтобы разделаться с Владимиром.

Ойкнул Постольский, чуть не устроив Корсакову разрыв сердца.

– Спокойнее, Павел, это я, – Нораев, для разнообразия, звучал почти заботливо. – Дайте мне руку. И вы, Корсаков.

Кто-то несколько раз щелкнул пальцами в темноте, совсем рядом. Владимир вытянул руку, пытаясь нащупать ладонь ротмистра. Наконец ему это удалось. У него оказалась на удивление деликатная рука. Почти женская…

– Корсаков, долго вас ждать? – раздался голос Нораева. Совсем не там, где его ожидал услышать Владимир.

«Но если ротмистр там, то кто…»

Корсаков похолодел от ужаса и не успел закончить мысль. Неизвестная рука дернула его вперед, в провал на месте зеркала. Владимир потерял равновесие и вывалился в соседнюю комнату.

XIII

19 октября 1880 года, в то же самое время, где-то на окраине Санкт-Петербурга

– Вы не имеете права! Я подчиняюсь товарищу министра внутренних дел!

Прозвучало на удивление жалко. Видевшие этого человека ранее Олег Нейман или Владимир Корсаков здорово бы удивились, застав грозного обезьяноподобного мужчину плачущим и дрожащим от ужаса. А вот полковник удивлен не был. После пары часов настойчивого общения с ним такой непрезентабельный вид принимали гораздо более уверенные в себе и опасные люди. Жандарм просто воспринимал это как данность. Их беседа в доме, о существовании которого знали лишь полковник да пара его самых верных подчиненных, продолжалась уже довольно давно. Подручный Назарова держался стойко.

– А я повторюсь, что он тебе не поможет. Я ценю в людях личную преданность, но всему есть предел. Если долго хранить верность мертвецу, можно и самому стать мертвецом. Я же не прошу о многом. Ты разумный парень. Ответь мне на два вопроса – и ты свободен. При условии, что все произошедшее останется между нами. Смотри, я даже уберу нож.

Полковник тщательно вытер лезвие, положил кинжал на землю, а сам уселся на пол по-турецки. Глаза жандарма и подручного Назарова оказались на одном уровне. Правда, обезьяноподобный мужчина видел мир несколько перевернутым. Такое случается, когда человека подвешивают за ноги.

– Что вы принесли в дом на Большой Морской и зачем вы пытались туда попасть на следующее утро?

– Пожалуйста… – шмыгнул мужчина.

– Давай я даже упрощу тебе задачу. Ты и двое твоих сообщников побывали на Волковском кладбище, вскрыли могилу баронессы Ридигер и привезли ее останки в дом на Большой Морской. По приказу ее отца и своего начальника, товарища министра Назарова. Видишь, я уже это знаю. Тебе просто надо сказать: «Да». Ну?

– Да, – простонал подручный.

– Вот видишь, сразу бы так, сколько сил и времени мы бы сберегли, а? Осталось совсем чуть-чуть, самая малость. Какой приказ тебе отдал Назаров? Что вы должны были сделать на следующее утро?

Собеседник не смог ответить. Его душили рыдания. Полковник вздохнул, подошел к лебедке в углу и аккуратно опустил подручного на пол. Грубые, не до конца выструганные доски показались тому периной. Жандарм снова сел рядом с рыдающим мужчиной, поднял с пола кинжал и почти нежно повторил вопрос:

– Что вы должны были сделать утром?

– Убить… – выдавил из себя подручный. – Мы должны были убить тех, кого хозяин собрал ночью в доме. Чтобы они не начали трепать языками.

– А сам хозяин?

– Не знаю, – мужчина сплюнул кровью. – Мне показалось… что он не верил, что переживет ночь. Это была его последняя просьба.

– Хорошо, почти закончили. Скажи только, вы должны были убить всех?

– Нет. Всех, кроме… – Подручный закашлялся. Полковник крутанул нож на ладони и недобро прищурился:

– Кроме кого?

XIV

19 октября 1880 года, ночь, Санкт-Петербург, Большая Морская улица

Заботливые руки не дали ему упасть. Корсаков схватился за незнакомца, ощутив под руками бархат платья.

– Это я. Бежим, – шепнула ему на ухо Амалия.

– Корсаков! – грозно окрикнул его из-за спины Нораев.

– Не слушай его, – умоляюще попросила Амалия и потянула Владимира дальше в темноту. Она двигалась поразительно быстро, словно не боясь споткнуться о предмет мебели или наткнуться на препятствие. Щелкнул замок. Несмотря на полный мрак, Владимир догадался, что они выбрались в салон за зеркалом и сейчас находились у двери в соседнюю комнату. За спиной раздался хруст стекла под сапогами – следом за ними пытался выйти ротмистр. Амалия остановилась, а затем захлопнула дверь за ними, увлекая Владимира в глубь дома. Здесь уже горел свет – похоже, что светильники лопнули только в комнате с зазеркальем.

– Стой, – попытался остановить ее Корсаков. – Зачем мы бежим?

– Разве ты не понимаешь? – не останавливаясь, бросила Амалия. – Это он. Дух, который мы призвали. Он пришел за мной в теле Решетникова.

– Я догадался.

Они влетели на половину для прислуги. Роскошные парадные и хозяйские комнаты уступили место тесным коридорам и комнаткам, вызывающим приступы клаустрофобии. Мимо Корсакова тянулась анфилада дверей, за которыми, должно быть, скрывались крохотные спальни с двухъярусными койками, тусклыми свечами вместо ярких газовых ламп, лишенными красивых росписей парадной стороны печами и небогатым скарбом.

– А как ты думаешь, куда он делся, когда твой жандарм убил его оболочку? – поинтересовалась Амалия, наконец-то остановившись и прислушавшись, не преследуют ли их.

Сердце Корсакова неприятно заныло. Действительно, оставшись без тела Решетникова, дух должен был либо покинуть этот мир и вернуться в свой, либо найти нового хозяина.

– Ты явно слишком смышлен, чтобы сунуться сюда без защиты, – повернулась к нему Амалия. – А вот жандармы…

– Я дал поручику защитный амулет, – сказал Владимир.

– Поручик? Это тот светловолосый мальчик? – В устах Амалии такое обращение к их с Корсаковым ровеснику звучало забавно. – Что ж, допустим. Тогда дух либо должен был вернуться обратно в останки баронессы, либо…

– Найти новую оболочку, – прошептал Корсаков.

– А значит, сейчас ротмистр Как-там-его, возможно, уже не владеет своим телом. Восхитительно, потусторонняя сущность в жандармском начальнике, – фыркнула Штеффель, прислонившись к стене. Она переводила дыхание. – Нам с тобой нужно срочно выбраться из этого дома, пока этот лжеротмистр не нашел меня.

– Но зачем ему это? И почему он не превратился в такую же безумную марионетку, как Решетников?

– Не знаю! Но я единственная, кто уцелел после ритуала, понимаешь? Думаю, существу, которое сейчас поселилось в жандарме, нужно это исправить.

* * *

Постольский и Нораев тоже выбрались в освещенную часть дома. Павел, подавив предательскую дрожь, облокотился на стену – если бы не ротмистр, державший его за руку, будто несмышленого ребенка, он бы вряд ли смог покинуть комнату за зеркалом. Нораев же спокойно переступил через лежащий в темноте труп Решетникова и на ощупь, натыкаясь на кресла и столики, нашел дверь, через которую они вошли в салон не более получаса назад.

На своего начальника Постольский смотрел другими глазами: ротмистр был слишком спокойным, словно явление сошедшего с ума Решетникова с вытекшими глазами – это нечто обыденное и само собой разумеющееся.

– Что это было, Василий Викторович? – наконец нашел в себе силы спросить поручик. – Куда подевался Корсаков? И где госпожа Штеффель?

– Сейчас не время и не место для этих разъяснений, – покачал головой Нораев. – Идемте за мной.

Он быстрым шагом направился в парадную часть особняка, и Постольскому ничего не оставалось, кроме как последовать за ним. Они пересекли гостиную с подвешенным зеркалом и стопками книг и вскоре оказались у главного входа. Ротмистр извлек из кармана униформы связку ключей, нашел нужный и решительно повернул его в замке, заперев дверь. Затем он обернулся к подчиненному:

– Слушайте меня внимательно, поручик! Эта дверь теперь – ваш пост! Никто не должен покинуть дом, пока я не отдам такого приказа, понятно?

– Но… – неуверенно начал Павел.

– Поручик Постольский, смирно! – рявкнул Нораев, впервые за вечер повысив голос. Павел машинально вытянулся перед ним по струнке. – Старший по званию офицер отдал вам приказ! Вы завели привычку спорить с начальством?

– Никак нет!

– Никак нет… – выжидающе повторил Нораев.

– Никак нет, ваше высокоблагородие!

– Отлично. Если появятся Штеффель или Корсаков – вы не беседуете с ними, вы стреляете!

– Ваше высоко… – начал было Павел.

– Отставить! Они будут пытаться запутать вас. Обмануть. Рассказывать всевозможные небылицы. Не слушайте их. Не верьте им. Они сейчас – ваши враги. Поняли?

– Так точно, – поручик попытался придать своему голосу уверенности, которой на самом деле не испытывал. Нораева, похоже, его ответ все-таки удовлетворил. Ротмистр развернулся и двинулся обратно во внутренние помещения. Постольский осмелился крикнуть ему вслед:

– Разрешите вопрос?

Нораев остановился и, не оборачиваясь, бросил:

– Один. Разрешаю.

– А что будете делать вы?

Нораев обернулся вполоборота. Его лицо было практически скрыто в полумраке, но на секунду Павлу показалось, что губы ротмистра растянулись в мрачной усмешке.

– Охотиться.

Нораев растворился в пустых коридорах, оставив Павла в одиночестве у дверей.

* * *

Ротмистр осматривал дом со всем тщанием, но особняк Ридигеров был слишком большим, чтобы в одиночку загнать добычу. Оставалось лишь неутомимо прочесывать пустые комнаты и закоулки, надеясь, что рано или поздно он столкнется с Корсаковым или Штеффель. Револьвер в его руках был вновь заряжен, а курок взведен. Он оставил служебные сапоги со шпорами [24]24
   Жандармы в Российской империи, как ни парадоксально, числились кавалеристами, что подразумевало ношение форменных сапог со шпорами.


[Закрыть] в гостиной и теперь крался по дому практически бесшумно.

Именно поэтому лишь везение позволило Владимиру вовремя увидеть тень в коридоре, прежде чем Нораев завернул на кухню, где находились они с Амалией. Он схватил подругу за руку, и Штеффель мгновенно поняла, в чем дело. Безошибочно она рванулась в неприметную нишу в углу комнаты, распахнула, на их счастье, не скрипнувшую дверь чулана и увлекла за собой Корсакова. Сквозь щелку они видели, как долговязый морщинистый ротмистр, словно призрак, скользнул в центр комнаты, внимательно озираясь. На долю секунды Владимиру показалось, что вот и настал конец – им не скрыться от этого пронизывающего взгляда, словно бы подмечавшего каждую мелочь. Однако вновь повезло – ротмистр не обратил внимания на чулан и аккуратно двинулся дальше, в соседнее помещение. Корсаков позволил себе выдохнуть.

– Может, нужно его убить? – шепнула Амалия.

– Что? – удивленно переспросил Корсаков. – Нет! Во-первых, как? У него револьвер. У меня тоже есть, конечно. Но не с собой. Остался в саквояже.

– Гениально.

– А что ты предлагаешь? Выстрелить ему в спину? А если ты ошиблась?

– Я не ошибаюсь, Володя, уж можешь мне поверить! – Амалия была непривычно уверена в себе. – Ты точно знаешь, что жандармы сторожат обе стороны дома?

– А ты знаешь, где расположен черный ход? – удивился Корсаков.

– Да, мы через него заходили прошлым вечером, – сказала Амалия. – Так что там насчет жандармов?

– У меня нет оснований не верить Нораеву. И проверять особо не хочется. А тебе?

– Мне не хочется играть в прятки с одержимым ротмистром. Рано или поздно удача изменит нам и мы попадемся.

– Значит, нужно самим перейти в нападение! – решительно произнес Владимир. Они снова вышли из чулана на кухню, стараясь не дать зазвенеть оставшейся на ней утвари.

– Без оружия?

– Ну, мое предложение в любом случае подразумевает возвращение к саквояжу.

– А где ты его оставил?

– В гостиной, где вы проводили ритуал.

– Что? – Амалия осеклась, чуть было не вскрикнув. Ее лицо исказилось от ужаса. – Нет, я туда больше не пойду, даже не предлагай!

– Послушай, наш единственный шанс – это загнать вселившуюся в Нораева тварь обратно туда, откуда она появилась. Так он сможет отозвать своих людей, а мы избавимся от преследующего тебя духа. Но для этого нам нужно понять, что произошло во время ритуала, где вы допустили ошибку.

– А почему ты думаешь, что мы допустили ошибку? – резко спросила Амалия, поправляя перчатки.

– Ну, если только ваш ритуал не ставил цель оставить после себя шесть испепеленных мертвецов…

– Шесть?

– Да. И это тоже не дает мне покоя. Шестеро погибли, двое исчезли. Тебя мы нашли. Куда делся еще один человек?

* * *

По долгу своей службы Нораев не раз видел покойников. Некоторых даже отправил на тот свет сам. Но подавляющее количество мертвых тел было, если можно так выразиться, свеженькими. Распростертые на полу останки, освещенные неярким светом керосиновой лампы, подобранной в одном из подсобных помещений, были явно довольно старыми.

Ротмистр вернулся обратно к зеркальной комнате. Несмотря на его опасения, лопнувшие светильники не наполнили комнату воспламеняющимся газом. Нораев чувствовал, что должен был сюда вернуться, что в первый визит сюда какая-то деталь скрылась от его взгляда. И теперь все вставало на свои места.

Если бы Решетников сразу не привлек его внимания к фальшивому зеркалу, не дав тщательно осмотреть кабинет, он бы несомненно увидел тело раньше. Останки уже начали мумифицироваться, но явно принадлежали женщине. Нораев нагнулся ниже, внимательно осматривая тело. Он обратил внимание на руки и ноги – они были вывернуты под неестественным углом, местами кости треснули и торчали в разные стороны. Как будто неведомая сила привела в движение уже не предназначенную для этого бренную оболочку, а затем выбросила за ненадобностью, словно сломанную куклу. Вокруг руки трупа была повязана цепочка с позолоченным колокольчиком.

Ротмистр был невероятно спокойным человеком, который сталкивался с, казалось бы, необъяснимыми явлениями столь часто, что удивился бы даже Корсаков. Но в этот миг по его спине скользнул холодок страха. Бездарь Решетников спас ему жизнь, не дав первым обнаружить мумию баронессы Ридигер. Закончи ротмистр осмотр кабинета – и безглазой ухмыляющейся марионеткой стал бы сам Нораев.

Находка лишний раз убедила его в своей правоте. Останки явно пришли в негодность, как и тело околоточного с практически отрубленной головой. Круг сужался.

Напоследок Нораев еще раз осветил труп Решетникова. В глаза бросилась еще одна деталь – крайне неприятная. Револьвер околоточного исчез.

* * *

– Амалия, – шепнул Владимир. Крадущаяся перед ним Штеффель не обратила на его оклик внимания.

– Амалия, – чуть громче позвал Корсаков и сам поморщился от того, как гулко его шепот раздался в пустом помещении. Его подруга наконец обернулась, в первый момент посмотрев на него непонимающим взглядом.

– Чего тебе?

– Как ты думаешь, кто это может быть? Восьмой, потерянный, гость?

– Я же сказала тебе, не знаю. Все, что произошло до того, как вы разбудили меня в шутейном салоне, для меня как в тумане.

– Шутейном салоне?

– Да, кажется, так эта комната должна называться. Вроде бы баронессе Ридигер эта идея с зеркалом казалась очень смешной.

Они находились в картинной галерее. Амалия, уже бывавшая в особняке Ридигеров, утверждала, что отсюда можно было легко попасть в гостиную. Большинство картин со стен уже было снято, но оставшиеся несколько портретов, видневшихся в полутьме, вселяли в Корсакова смутный страх. После истории со Стасевичем он вообще старался не появляться на выставках и в художественных салонах. Никак не мог отделаться от мысли, что люди на портретах в любой момент придут в движение и, неестественно вывернув шеи, уставятся прямо на него.

Амалия подкралась к дверям в дальнем конце галереи и чуть приоткрыла их, всматриваясь в соседнюю комнату в поисках Нораева. Не отрываясь от щелки, она шепнула:

– А ты как думаешь?

– Доказательств у меня нет, но это либо Нейман, либо Назаров.

– Назаров? – пораженно переспросила Амалия.

– Да, твой наниматель. Не знаю, представился ли он тебе настоящим именем, но это был товарищ министра Назаров. Оказывается, я тоже видел его, один раз, правда. Но сейчас не об этом. Нейман кажется мне более вероятной кандидатурой – если ошибка в ритуале была намеренной, то кроме него ее сделать было некому. Но зачем? И кто из них выпил отравленное вино? Неужели в доме, кроме нас четверых, остался кто-то еще?

– Подумаешь об этом потом. Идем.

Амалия скользнула в двери гостиной. Корсаков последовал за ней.

* * *

Меньше всего Постольскому хотелось оставаться в одиночестве, но приказ есть приказ, и поручику совсем не улыбалось открыто перечить решениям старшего по званию. Из прихожей вело только два пути – лестница на второй этаж и дверь слева, через которую они начали осмотр первого этажа. Было пугающе пусто – ни движения, ни звука.