Читать книгу "НЕодиночество в Сети"

Натуська тут же уносится в детскую игровую, даже не подозревая, как мы оба облегченно выдыхаем, что есть хотя бы пара минут поговорить…

– Сколько ей? – провожает дочку задумчивым взглядом Егор.

– Пять…

– Всего пять? То есть ты у нас молодоженка, всего пять лет в браке… – поднимает глаза, улыбается с интересом. Ждет от меня ответа…

– Пятнадцать, Егор… Просто… Долго не решались на детей… Для себя пожить хотели, – невольно отвожу глаза, и он понимающе кивает… Не знаю, что он там понял, но главное, чтобы не правду…

Не хочу я, чтобы он знал этой правды… Что десять лет бегали по врачам, церквям, гадалкам, ворожкам… Что три попытки ЭКО было неудачных… Что гормонов выпила столько, что хватило бы на целый роддом… Это все мое… Женское… Той женщины средних лет с филлерами в скулах, которая сейчас сидит перед ним с платочком «Шанель» на шее, а не веселой Ленки из общежития с веснушками на щеках, которая читала ему стихи на Воробьевых горах в двадцатиградусный мороз, заливаясь хохотом от того, как валил пар изо рта на строках:

 
«Ты снилась мне беременной, и вот,
Проживши столько лет с тобой в разлуке,
Я чувствовал вину свою и руки,
Ощупывая с радостью живот…»
 

Он любил, когда я читала ему Бродского… Говорил, это для него новый мир… Вселенная… Как и моя веснушчатая физиономия… Еще бы, он с мехмата (механико-математический факультет МГУ)… Ему до Бродского – как мне до высшей математики…

– Лен, а почему на самолете? Что не на «Сапсане»? Удобнее же… Кто сейчас летает на самолетах из Питера в Москву? Дольше до аэропорта пехать…

– Да мы… это… Новый год будем у сестры моей отмечать… У них дом в Домодедово. Мне из аэропорта туда рукой подать… А «Сапсан» же в центр приходит, на Ленинградский, надо будет еще пиликать по пробкам часа два…

Врала и молилась, чтоб хоть немного правдоподобно… Потому что не скажу же я ему правду… Что пока еще, подобно курице с отрубленной головой, бегаю очумело по двору, не понимая, что конец… Андрей перекрыл весь кислород… Жестоко… Бессердечно… Правда, неоригинально и предсказуемо – для всех тех, кто находится в тяжелом, конфликтном разводном процессе…

У меня не было своих счетов. Доступ к его он заблокировал… Просто чтоб не высовывалась… Соглашалась на то, что дает – двушку на окраине в Мурино… Зато, правда, дом частный в Павлово тоже отдает… Он всегда ненавидел его… Вообще ненавидел всю эту «сельскую жизнь», как он называл наши поездки за город… Андрей – человек мегаполиса. Ему нужна наша квартира на Васильевском острове… Шикарная… С итальянской мебелью, персидскими коврами и картинами Кабаковых на стенах… Ему и его новой… жене… А нам с Наткой надо по-тихому, полюбовно капитулировать с поля боя… Иначе – война до победного конца… А воевать он умел… Даром что один из лучших адвокатов северной столицы…

Я и в Москву-то решила уехать на праздники только потому, что он лютовал… Его эта накручивала, вот он и срывался на нас… Ната обижалась… Не понимала, где папа… Почему не приходит… Не звонит… А впереди праздники… Елки, спектакли, гости… Она ведь привыкла к другому «Новому году»… Не знаю, как малышке объяснить, что у папы теперь другие «елки»… В спа-отеле, в бане с можжевеловыми вениками по накачанной заднице молодой новоявленной женушки… Да и мне надо обстановку сменить… Дух перевести. Передышку взять… Не готова я ему отдавать нашу квартиру, в которую столько души моей вложено… Да и как… Там Натины друзья, гимназия, там… Наша жизнь там… Теперь только наша с ней жизнь…

Хорошо, что Нинка позвала на Новый год к ним… И ведь правда, дом в Домодедово – ехать близко… А я и не подумала… Дура, пора бы начинать головой думать. На «Сапсан» бы денег не хватило, зато были бонусы от «Аэрофлота» за прошлые полеты… Ими оплатила бизнес-класс… Эконом был весь раскуплен… Пришлось отвалить столько миль, сколько бы до Парижа хватило… А что я хотела? Новый год… Рейс в столицу… Разве бывает время, когда билеты дороже… Только на майские разве что…

– А ты?

– У меня стыковка… Говорил же… Лечу на отдых… Нырну из терминала в терминал – и все. А то добирайся по снегопадам с Ленинградского до аэропорта, рискуй, что опоздаешь…

– Один летишь? А как же семья?

Смотрит на меня дольше, чем нужно. Многозначительно.

– Нет семьи… Не сложилось…

Не сложилось… Молчу. Отвожу от него глаза. Опускаю их на свои руки. На безымянном пальце все еще блестит обручальное кольцо, не сняла… Никак не решусь… Наверное, психологи бы сказали, что это симптоматично… Что так я цепляюсь за призраки прошлого, живу по инерции, на холостых оборотах… Я и сама это все прекрасно понимаю, а шаг в пропасть сделать не решаюсь никак… Сколько раз Андрей мне говорил, что оно немодное, устаревшее, предлагал сменить на «Картье» или «Шопар», а я не понимала его… Зачем менять? Это ж наше, свадебное, купленное еще тогда, когда мы с ним не знали, да и не могли себе позволить ни «шопаров», ни «картье»… Зато оно было наше… На его кровные, отложенные с первых зарплат… В этом весь смысл, память, честь… Что ж, зато теперь у него, наверное, «Шопар» или «Картье», уж я-то не сомневаюсь… Это мне непонятно было, зачем менять… А ему-то как раз сменить давно хотелось… И кольцо, и образ жизни, и жену…

– Красивая… – тихо говорит Андрей и убирает выбившуюся прядь за ухо. А меня аж дергает на стуле. И не потому, что неприятно, или даже не потому, что не ожидала… Просто это так сильно диссонирует с тем, что в голове… Там я брошенная, ненужная, отвергнутая… А тут вон, «красивая»… Смешно даже…

– Не ври… Постаревшая… Обыденная… Поблекшая…

– Породистая… Не знал бы тебя – все равно бы внимание обратил… – смотрит, чуть улыбаясь, а я вздыхаю тяжело. – С годами такую стать приобрела. Была обворожительной девочкой, а стала шикарной дамой…

Я смущаюсь. Так и не научилась принимать комплименты… Нинка говорит, в этом моя главная проблема. Не ценю себя, не верю в себя… Самоуверенность – ключ к вниманию мужчин… Наверное, она права. Только мне уже себя не изменить…

– Лен, а Лен?

– Что? – говорю, растягивая… И сама не узнаю себя… Я так только с ним делала когда-то… В последний раз восемнадцать лет назад…

– А я ужас как любил, знаешь? – говорит и смотрит так, что я проваливаюсь… В глаза его проваливаюсь… У него очень глубокие глаза… Я всегда чувствовала, что смотреть на него – это как идти по огромным сугробам… Только раньше за этим провалом была радость, экстаз, адреналин, а сейчас боль… Жуткая… Щемящая… Самая сильная боль – боль сожаления… Несбывшихся надежд… Безнадежности… Когда невозможно повернуть назад… Она страшнее любой другой боли, потому что ее ты переживаешь здесь и сейчас… Это у тебя, настоящего, все болит… На худой конец, выпей вон обезболивающее – и пройдет… А та боль другая – она застыла во времени… Она в тебе, глубоко-глубоко… Как пуля, которую невозможно извлечь…

– А я тоже… – говорю сипло. Отвожу влажные глаза на толстого итальянца рядом, попивающего кислое красное из пластикового псевдобокала за соседним столиком… Лживый такой бизнес-зал… И вино не вино, и бокал не бокал… Прям как у меня все… в жизни моей нынешней…

– Любишь его? – спрашивает тихо, еще тише… Может быть, он и не говорит вовсе, только губами шевелит… Но я его понимаю, всегда понимала…

– Нет… – честно отвечаю. – Давно уже нет… Ее люблю, – киваю в сторону Натки, весело рассаживающей куколок по маленьким стульчикам.

Опять тишина. То и дело пищит мелодия анонсов вылетов, приятный женский голос сообщает пассажирам о начале посадки на тот или иной рейс на русском, английском и китайском…

Мне страшно… Страшно, что он все узнал обо мне, догадался… Почему-то стыдно ужасно… Что вот такая я, клуша непутевая, молодость отдала свою мужчине, который послал меня ради телки двадцатилетней… И ведь никто не думает о ее пустоте, ее ничтожестве, ее корысти… Все смотрят на меня со смесью сожаления, помешанного на презрении…

– Поехали со мной… – выдает вдруг… И его морщинки вокруг глаз словно разглаживаются, словно это снова мой Егорка отчаянный на папиной «девятке», спертой из гаража в Сокольниках…

Усмехаюсь. Лучше бы предложил сейчас в космос полететь – я бы охотнее согласилась… Вероятнее бы поверила…

Улыбаюсь ему. Искренне и печально.

– Хорошо тебе отдохнуть, Егор. А мы пойдем уже с Натой вниз, к гейту… Папе надо набрать перед вылетом…

Он поджимает губы. Смотрит, не отрываясь.

– Вас встречают?

– Ну конечно, – выдаю деланно раздраженно, – а как иначе? Андрей приедет… Заберет…

Встаю, а он хватает меня за пальцы мои холодные и влажные.

– Слушай, ну подожди, давай вместе спустимся, мы ж на одном самолете, без нас не улетит… Никуда ты не опаздываешь ведь…

– Уже… Опоздала… Везде…

* * *

Полет проходит быстро и спокойно. С приземлением снова нападает щемящая тоска… Хоть Натуська и рядом, плохо мне… Не от того, что Андрея нет… От того, что мы одни… Здесь… В чужом городе… Надо было все-таки не уезжать… Заняться этой ненавистной каморкой, щедро брошенной нам с барского плеча… Обустроить ее хоть как-то… Ведь уже понятно, ту смертельную битву за квартиру в центре мне не выиграть…

На душе тревожно. Выходим в числе первых, быстро теряясь в толпе спешащих к праздничным столам пассажиров. Багажа нет. Сразу выныриваем в зал аэропорта, выхватывая предложения таксистов. Перепроверяю на телефоне адрес сестры и плетусь за одним, явно немного расстроенным, что ехать не в Москву, на другой конец города, а совсем рядом – до Домодедова. Вещей с собой почти нет. Пристраиваю Натуську в автокресло, слышу сзади оклик.

– Лен, поехали! – оборачиваюсь. Опять Егор. На другом такси.

– У тебя же вылет…

Выходит из машины, хлопает дверью…

– Нет никакого вылета, Лен… – заглядывает в глаза… Искренне… Понимающе… – Я все знаю… Случайно узнал… Встретил недели две твоего… в ресторане… Узнал его… По фото… Я ведь в соцсети перестал заходить, только чтобы сердце свое не дробить каждый раз, как тебя счастливую с ним рядом вижу… А удалиться духу не хватало – чтобы, когда совсем боль накатит, открыть тебя и смотреть… Мечтать… Вспоминать… Сожалеть…

Увидел его с этой малолеткой – сразу все понял… Все думал, как тебе написать, на связь выйти… Как появиться… После всего… Написал тебе даже, а потом труханул… Короче, решил через сестру твою зайти… Она ж тоже у меня в друзьях оказалась. С ней списался… Это она мне сказала, что вы этим рейсом летите… Вот я и купил билет… Нет никакой Мексики… – смотрит, а глаза его словно влажные. Смаргивает. И я моргаю… Потому что это словно сон… Слышу позади, в приоткрытой двери моего такси, как Натка нетерпеливо «мамкает»… Таксист молчит… Ему, наверное, интересно наблюдать за очередной жизненной репризой… – Только ты есть, Лен… Поехали… Нина ждет… Я с вами Новый год отпраздную, если не прогоните… А там… Посмотрим…

* * *

Психологи говорят, что беременность – самое нестабильное эмоциональное состояние женщины, потому что гормональный фон совершает революцию… С первой беременностью моей было так, наверное… Помню свои качели настроения, нервные эскапады и беспричинные истерики… Это при том, что я в целом была всегда спокойной и неконфликтной… Сейчас не так… Сейчас мне хорошо… Тихо… Нам хорошо и спокойно… Пусть вокруг и новая жизнь… Пусть новый город и новое окружение, к которому только-только начинаешь привыкать… Благо, что Нинка рядом, пусть до нее и добираться по пробкам часа полтора… Сам факт, что мы с ней теперь в одном городе, успокаивает… И Он рядом успокаивает… С ним я точно теперь знаю, что все будет хорошо… «Будет»… Вот что важно… Всем нам нужна вера в будущее… И даже страшно представить, что было бы, если бы я его не встретила тогда, в тот день в аэропорту… Если бы он не написал Нинке… Если бы не решился тогда полететь на том же самолете… Но все это «если бы» уже не важно…

На столе веселой трелью пищит телефон. Подбегаю к нему, словно порхающая фея, а не тетка с пузом на шестом месяце… Потому что на душе легко и светло, и размер живота или лишние килограммы тут вовсе ни при чем… Потому что знаю, что это Он пишет…

– Привет, Ленок. Нату с гимнастики забрал. Едем домой. Голодный.

Мои губы растягиваются в улыбке. Посылаю в ответ сердечки и устремляюсь на кухню, разогревать первое и второе. Наконец-то мужчина в доме ценит наличие домашней еды.

Телефон снова пищит.

Открываю и снова улыбаюсь…

 
– «Ты снилась мне беременной, и вот
Проживши столько лет с тобой в разлуке,
Я чувствовал вину свою и руки,
Ощупывая с радостью живот…»
 

Помнишь?

– Помню…

Диана Зайцева
Душный март

«Привет. Занят?»

Конечно, занят. Смотрю в телефон, в окно рабочего кабинета. На стеклах бесящие подтеки, которые смывают два раза в год. Сейчас одна капля начинает медленно сползать вниз, захватывая соседние. И вот они уже вместе рывками стремятся вниз, прихватив с собой еще парочку. «Тащит за собой на дно», – промелькнуло в голове. В шесть вечера у меня ежедневный будничный конфликт: не хочется домой, но и не хочется оставаться на работе. Куда-то идти нет ни денег, ни сил. Мое стандартное решение – это потупить в машине часок, собраться, забыть, что ненавижу жизнь, и поехать знакомой дорогой в квартиру, где мое кресло кто-то расхламил от вчерашней одежды.

«Да, пока занят. Чуть позже буду».

«Ок, возьми «Принглс» с паприкой в «Магните», по акции».

«Хорошо)»

Вредная химозная еда, такие же отношения, противный февраль с переменами плюса и минуса. Как будто нельзя выбрать одну погоду, одну стратегию – либо метель, либо пусть тает все к чертям. Но вот это: подтаяло, подмерзло, колея, гололед, затем снова каша… Непостоянный февраль, ты как моя Эльза. И как моя жизнь с ней.

Я со второго раза захлопнул дверь своего старенького форда. Еще не согревшееся кресло, вечно горящий чек, который кричит: «Эй, у меня кое-что не в порядке!». Как и у меня, чек. Прости, мне бы с собой разобраться. Вот он – мой мир, мой причал. Где я один за закрытыми запотевшими стеклами, корочкой льда на треснувшем лобовом. В аквариуме наблюдаю за людьми.

«…Эти мутные будни и эти до жути изученные маршруты…»

Я прибавляю громкость до того момента, когда колонки начинают немного вибрировать, но снаружи прохожим еще ничего не слышно. Так я не выгляжу ослом, пытающимся самоутвердиться подростковым способом. Свайпаю ленту инсты[3]3
  Социальная сеть, признана экстремистской организацией и запрещена на территории РФ.


[Закрыть], вожу пальцем туда и сюда. Палец настолько автоматизирован, что мне даже не приходится подавать сигналы мозгу. Туда и сюда. Ага-эффекты[4]4
  Андрей Курпатов, «Красная таблетка».


[Закрыть]. Ага, ага. Так и знал. А вот с этим не угадал, пройдусь дальше. Андрей Владимирович был прав, описывая, что происходит с нашим мозгом при скролле ленты. Зная об этом и критикуя себя, пытаюсь остановить это бесполезное занятие. «Ни для ума, ни для души» – говорит мама.

Все, закрыл доступ легким дофаминчикам, отбросил трубку и откинулся на кресло. Надо ехать, а возможно, надо поговорить.

Телефон засветился уведомлениями. Нахожу в сообщениях:

«Привет. Грустно как-то. Прогуляемся?»

Что за… Я собирался удалить и заблокировать. Но уголок глаза успел увидеть аватарку. Волосы, растрепанные и закрывающие половину лица. Большой шарф, который укутал девушку до самых губ. Пухлых и идеально очерченных. Так, все. Я встряхнул головой, пытаясь скинуть эту глупость. Посмотрел на время – 18:17. Ладно, есть еще немного. Просто узнаю, кто это вообще.

«Привет, а мы знакомы?»

«Нет. Пока еще. Увидела твой комментарий в киношном блоге. Тоже люблю Аронофски. Аронофски сейчас – мое состояние души».

«Так и есть) А что ты у него любишь?»

«“Реквием”, на. верно, самый любимый. Пересмотрела раз пятнадцать. И каждый раз по-новому»

«Это и мой любимый) Но, правда, не смотрел его уже лет пять. Последний и запавший в душу – “Черный лебедь”».

«О, нравятся балерины?)»

При чем тут балерины? Я рассердился, не понимая, на что, и завел заглушенную в целях экономии топлива машину. Ну все, еду домой. Когда это я успел поверить в случайно встретившуюся родственную душу?

Я смотрел на огни. Чем ближе я был к дому, тем их становилось меньше. Как и света в жизни. Это все Аронофски – посмотришь фильм и живешь потом среди метафор. Но уже не развидеть, что поделать.

Я поднимаюсь на третий этаж, который почему-то считается вторым. Так же и со мной. Блин, вот опять! Надо начинать смотреть реалистичные фильмы.

Поворачиваю ключом. Дверь, старая, с прошитой ромбами коричневой обивкой, с шумом открывается. Раздражающая чистота: скрипучие полы, потемневшие в углах, идеально вымыты, а разваливающийся шкаф-купе семидесятого года внутри таит порядок и систему. Как в голове у Эльзы. Черт, неудачная метафора. Прости, Даррен[5]5
  Даррен Аронофски – американский кинорежиссер, сценарист и продюсер (Википедия).


[Закрыть], я заигрался. До тебя не дотянуться.

Пока я справлялся с дверью – чуть приподнять, чуть подтолкнуть, – телефон светился сообщениям из открытого кармана. Войдя в дом, я, не разуваясь и не раздеваясь, машинально взял его в руки и прочел уведомление:

«Балерина или насилие над собой? Карьеризм или самоотверженность? А я, кстати, не была на «Лебедином озере». Но выглядит это невероятно. Может, сходим? Все еще грустно, по-аронофски тревожно».

– Приве-е-ет! – растянула из кухни Эльза. – Идем скорее, сериал начался. Ужин готов.

– Привет, – я сбросил куртку на стул, скинул ботинки. Увидел, как кусочки грязного снега сваливаются с обуви на пол. Снятым ботинком сунул подальше к порогу эту кашу. Наступил естественно туда. Злой и голодный, я стянул носки, свернул их в мокрый комок и кинул куда-то рядом с дверью. Телефон снова загорелся уведомлениями. Я зашел в ванну и открыл кран.

«Отрыть изображение».

Я увидел девушку в нижнем белье все с теми же запутанными волосами, покрывающими лицо.

– Марк, что там за фигня в прихожей? Дай тряп… – Эльза открыла дверь.

Телефон выскочил из рук, я принялся неуклюже его ловить. Удалось, как ни странно. Включенная вода заполнила засоренную раковину наполовину. Но ни следов мыла в воде, ни моих мокрых рук.

– Ты что тут делаешь, Марк? – Эльза недовольно смотрела на меня, повысив голос на полтона.

– Да ничего! Что я могу здесь делать?! Руки дай помыть! Я сам вытру в прихожей, – я постарался по-детски перейти в нападение и казаться невозмутимым. Вытер экран намокшего телефона об джинсы и сунул в карман, встал в позу, ожидая, что меня оставят одного. Эльза чему-то ухмыльнулась и вышла. Я стоял и размышлял: достать телефон и рассмотреть фотку или помыть руки. Дверь снова открылась.

– Я за тряпкой, – бросила Эльза, не поднимая на меня глаз. С – смиренность. Что тут еще сказать.

Я остался один, продолжил стоять, не выключая воду. Отключил уведомления. Последнее, что увидел: «Ой, я нечаянно». Да уж, нечаянно. Как можно отправить в сообщениях именно инстаграма[6]6
  Социальная сеть, признана экстремистской организацией и запрещена на территории РФ.


[Закрыть] свою обнаженную фотку «нечаянно». Не ту фотку или не тому? Я снова сделал взмах головой, волосы упали на лоб, но мысли никуда не ушли. Выключил воду, так и не помыв руки. Из зеркала застыл взгляд полный раздражения.

На кухне я занял свое неудобное место, протиснув ноги под стол. Эльза держала в руках телефон, я заметил, что это кулинарный блог. Контроль – незаметный, но постоянный – в этом весь я. По телевизору шел бессмысленный «Универ».

– Может, посмотрим фильм какой-нибудь? Чипсы я взял, – я снова и снова бросал спасательный круг нашей паре. А может, я слишком драматизировал. Потому что, когда мы начинали говорить о проблемах в отношениях, Эльза была уверена, что у нас все OK. Но в этом и была катастрофа, потому что для меня то, что между нами – далеко «не OK», а ведь Эльза об этом и не задумывается.

– Опять жесть какую-нибудь? Не, мне сегодня на работе драм хватило: неблагополучная семья вымаливала скидку у моего клиента. А он их чуть ли не послал… Мать разрыдалась прямо на показе квартиры, причитая и проклиная. Я не воспринимаю ничего, кроме глупого сериала фоном.

– Ну ладно. Спасибо за ужин, как всегда очень-очень вкусно, – я отодвинул тарелки с остатками овощей. – У нас скол на посуде, смотри.

– Да, я видела, – Эльза поставила гремящие приборы и тарелки в раковину, сверху на гору посуды. – Надо бы купить. А может, не будем? Все равно переезжать скоро. В новую квартиру и купим.

Я почувствовал нежные руки на своих плечах. Тепло и ласково – такие слова у меня ассоциировались с Эльзой. Как она вообще там работает? Кто она там? Какая она там? Я прикрыл глаза, слишком устал, чтобы об этом размышлять. Почувствовал, что шею касаются губы, а руки Эльзы скользят вниз к груди. Она наклонила голову, и ее волосы накрыли мое лицо. Перед глазами замаячила девушка с инсты, я резко встал.

– Иди в спальню. Я в душ и к тебе.

Вода смывала мысли, я закрыл глаза и откинул голову, надеясь на внутреннее очищение. Не помогает. Повернул вентиль на холодную, получил порцию бодрости, но не больше. Я обернулся полотенцем и посмотрел на себя в зеркало. Мне нравится, как я выгляжу. И нравится, когда я себе нравлюсь. Если не считать раздраженного взгляда. Я направился в спальню, по пути радуясь тому, что я дома, рядом с любимой девушкой.

Я вошел в комнату, демонстративно развернув полотенце. Эльза в белой шелковой сорочке спала на краю кровати. Стройная, с идеальной кожей и маникюром, на контрасте с нашей постелью в сельский цветочек и спинкой пыльного дивана.

Стараясь не потревожить ее, я прилег с краю. Снова машинально разблокировал телефон, но тут же вспомнил о событиях и бросил его на стол экраном вниз.

Чуть касаясь головы, я гладил Эльзу. И настроился на то, что не зайду в инстаграм[7]7
  Социальная сеть, признана экстремистской организацией и запрещена на территории РФ.


[Закрыть]. Сейчас одна дыхательная практика, и доброе утро, новый день.

– 1/99, 2/98, 3/97, 4/96… – ждал, пока мозг окончательно устанет вычитать числа и поплывет. Я начал сбиваться уже на 47/53. Сработало, отлично. Спускаюсь по ступеням, их всего десять, начиная обратный отсчет. Попадаю в место, комфортное и уютное, сажусь на свое любимое кресло, отодвинув в сторону груду вещей. Оглядываясь, вижу в комнате туман, но он приятно увлажняет дыхание. Откидываюсь на кресло и проваливаюсь в мягкий, знакомый и глубокий сон.

Просыпаюсь от странного шума. Я слышу, как рвется ткань, слышу глухие удары и частое громкое дыхание, сопровождающееся криками на выдохе. Я вскакиваю, еще темно – шторы плотно задвинуты – и бегу в зал. Мое кресло в полосах рванья, клочья наполнили комнату. Эльза стоит рядом с креслом, спиной ко мне. С рук ее свисает шарф – толстый, серый. Она поворачивается, трясет им:

– Что здесь делает ее шарф?! Что она здесь делает?

Я оглядываюсь и вижу на кресле ту девушку, мою новую знакомую. В нижнем белье. Она закрывает руками лицо. Эльза бросает толстые кухонные ножницы и бежит на кухню.

– Подожди, Эльза! Я не знаю! У нас ничего не было, клянусь!

Я бегу за Эльзой, а по комнате раздается смех. Вдруг ноги становятся тяжелыми, почему-то в грязном снегу… Я стряхиваю снег, он разлетается по коридору, я бегу дальше, но ноги уже не бегут, просто волочатся. По снежной серо-белой дорожке я переставляю ноги с помощью рук.

– Ты что снег не стряхнул с обуви? Смотри, что на полу!

Голос становиться все четче и реальнее.

– Ма-а-арк!

Я открыл глаза. Мои ноги продолжали гудеть, в дверях я увидел Эльзу.

– Марк, ну нельзя было убрать за собой? Теперь еще и на работу пойдешь в мокрых кроссовках, – Эльза кинула в меня полотенце и вышла.

Я пытался вспомнить детали сна, пошевелил ногами и поторопился вскочить на пол – проверил, все ли в порядке. Стою устойчиво. Глаза туманились несошедшим сном, я побрел в душ. Надеюсь, успею уйти на работу, прежде чем услышу еще одно замечание. Душно. Дома душно.

Я выскочил из дома, не позавтракав, завернул в кофейню в соседнем доме. По вторникам у меня ритуал – кофе вне дома. Кофе вне работы. И истории без журналистских правил.

– Большой фильтр, пожалуйста.

В этот день на весь черный кофе действовала скидка пятьдесят процентов. Эльза не будет закатывать глаза при своих сверках расходов в экселе.

Я посмотрел в окно. Сегодня вообще-то первый день весны… Но светает все еще не раньше восьми. А значит, я сижу и смотрю в панорамное окно на огни, светофоры, на проезжающие машины, разрезающие хоть и неплотную, но темноту. На входящих и выходящих людей. Насмотрелся. Не могу больше, достаю телефон.

«Сообщение удалено».

«Сообщение удалено».

Неприятное чувство. Чувство, что я мог что-то увидеть, если бы не тупил. Я беззвучно взвыл и покусал невидимые локти.

«Привет) наконец в Сети, ура. А у меня новости».

«Привет. Какие еще новости)»

Мы снова начали разговор, как те самые бывшие одноклассники, влюбившиеся друг в друга еще в школе, но не набравшиеся смелости начать отношения. Я чувствовал, что как будто должен оправдаться перед ней. Но, конечно же, это бред. Хм, даже и не знаю, как ее имя, кстати.

«Я взяла нам билеты на “озеро”».

«Но, подожди, я вообще-то не собирался».

Или собирался. В театре был последний раз как раз в школе. Жаль, такой одноклассницы у меня не было. Такой, в которую был бы влюблен. По факту – класс с девочками старше меня на один-два года, с другими предпочтениями.

Легко и естественно. Вот что приходило на ум, когда я пытался распознать свои ощущения. Называем чувство. Так. Где-то в таблице радости или удовольствия. Что происходит с моим словарным запасом?

«А когда?»

Молчание.

«Ладно, ладно. Сходим давай) А зовут тебя как?»

«Ева».

«Хорошо, Ева. А я Марк».

«А я знаю, Марк) Как тебе весна? Почувствовал уже тот запах, который сносит голову? То безумное ощущение, когда наступаешь на асфальт, а по нему бежит пар от колодца. Идешь вдоль дороги, сторонясь машин, которые катятся по непривычным лужам. Одна единственная птица – какая? а я в них не разбираюсь – задает ритм. Пара прохожих посмотрит теплым взглядом на слепящее их солнце, и все. Вот она – началась весна. Моя еще нет. Но я жду».

«Такая милая) Моя весна тоже еще не началась – ориентируюсь почему-то по шапке. Еще не снимал… за окнами туманность и ноль солнца, хоть уже и светает. Никто не улыбается.

Ой, оказывается, уже светает. Глянул на время – девятый час».

«А можно фото? Только не удаляй) В этот раз не ошибись».

«Билеты на послезавтра».

«Хорошо».

Просьбу о фото Ева проигнорировала. Ну и ладно. Спокойнее пройдет день.

«За что ты любишь весну, Марк?»

«Я люблю март. За перемены. За то, что четкая граница зима-весна начинает стираться. За то, что неделю назад была метель, а сегодня – рыхлый мокрый снег островками на асфальте. За то, что просыпается природа, как бы это банально ни звучало. Не май, не апрель. Март. Март он первый, он идет с головой в свою работу. Делать весну – призвание марта. Менять мир, менять жизнь – призвание марта».

«Согласна) Май – это уже полулето. Апрель – промежуточное… Март – дерзкий и прямой, он действует сразу. Я люблю его за надежду, ведь он вселяет веру в то, что весна победит. Он заставляет людей, уставших от холода, тяжелых и коротких дней, длинных темных ночей, улыбнуться. И поверить в лучшее. В то, что все в мире неизбежно заканчивается. Все проходит. И эта сложная зима тоже пройдет».

Последние слова я дочитывал в лифте своего офиса. Попадая внутрь здания, первая половина дня проходила в безумной спешке. Мне нравилось время, когда не успеваешь подумать о чем-то личном.

8:15 – совещание отдела. До 10:00 подготовить отчеты. В 11:30 – совещание руководителей. В промежутках – разовые срочные задачи, тексты на утверждение, редактура, новостной контент. Ненавижу новости, надеюсь, я здесь ненадолго. Ненавижу быть «в курсе новостей», а особенно политических. Тех, которые все обсуждают, на которые у всех есть мнение. Но которые никто не имеет возможности изменить. Плохие новости или хорошие. Новостям плевать на нас. Они просто есть и всегда будут. Не важно – нравится нам это или нет. Как только я переведусь в другой отдел, никогда не включу телевизор. Ну если только ради «Нетфликс».

Вторая половина дня, здравствуй. Спешка высосала силы из людей, и теперь они плавно текут по офису в ожидании шести часов вечера. Я смотрю на подтеки. Весна – это еще и пора мытья окон. Ура.

«Сфоткай вид из окна».

– У меня ужасные окна. Самые невыносимые. В которые мне приходится смотреть большую часть времени.

«Отправлено изображение».

В ответ Ева присылает вид, который я наблюдал утром. Я поперхнулся несуществующим чаем или кофе.

«Что пьешь?»

«Фильтр. Кислый и почти остывший. Обожаю».

Это уже слишком близко к идеалу.

«Какая ты в двух словах?)»

Снова молчит. Начинаю отвечать на свой вопрос сам:

«Я журналист невыносимых новостей. Люблю слова, но ненавижу факты в том ключе, в котором мы должны их преподносить. Хочу смотреть в зеркало и не видеть пустоту и раздражение в своих глазах. Ищу себя и еще кое-что, то, что сделает меня счастливым, свободным и придаст смысл жизни. И это я не про любовь)».

«Хм».

Ева набирает текст… Почему-то даю себе слово, что если она не попадет, то перестану общаться, забуду. Эльза, ноу инстаграм[8]8
  Социальная сеть, признана экстремистской организацией и запрещена на территории РФ.


[Закрыть], работа и все как обычно. Вот честно, даю слово. Но что-то мне подсказывает, что она попадет.

«Я человек настроения, на американских горках своих чувств. Я ищу мурашек от слов, от взглядов, от прикосновений. Я учусь слышать себя и свои желания. Я хочу разглядеть себя настоящую. И я хочу рядом человека, который меняется со мной. Который меняет себя и тем самым меняет меня. Меняет все вокруг. Хочу рядом человека, который знает меня лучше, чем я. Который знает все уголки моей души, даже самые неприглядные. Мне нужен человек, который будет открывать мои новые грани. Потому что сама я не справляюсь. И это не обязательно любимый человек)»

Я два раза прочел ее ответ. Я понял одно: никогда я не перестану с ней общаться. Не отпущу ее.

«Какая ты интересная!!!» – только и смог я написать.

Я вижу уведомление о новой публикации. О, сразу две. Эльза и Ева. Не понимаю, что делаю, но иду к Еве. Бумажный именной стаканчик, закрытый ежедневник с выглядывающими билетами. Нашими билетами.

«Погуляем?» – подпись под фото. Интересно, это обращение ко мне или к еще каким-то ее поклонникам? Друзьям, фанатам кино или книг. Внутри появилось странное чувство. Я его там и оставил, побоявшись назвать. Хотя в таблице чувств увидел его четко…

Я пишу в директ:

«Встречаемся в 6:30 на Гостином дворе?»

«Ок) До завтра!»

Убираю телефон, но думать ни о чем не могу. Волосы, слова, март и воздуха как-то мало. Я открываю окно, на котором подтеки перестают меня раздражать. Холодный ветер освежает лицо, но не достаточно. В груди становится тесно. Я закрываю так и не включенный ноут и выхожу из кабинета. По пути встречаю людей, которые не ждут мурашек от слов. Обычных, правильных и не очень людей. Я захожу в туалет и открываю холодную воду, чтобы умыться. Действует. Вспоминаю недавнюю ситуацию с краном, водой и Эльзой. Вернусь в кабинет, надо поставить лайк новому рецепту. От этой мысли становиться не по себе. Но в груди уже не тесно, а скорее, наоборот. Много места, много пустоты, безысходности и фрустрации.