Текст книги "Пролегомены ко всякой будущей метафизике, могущей появиться как наука"

К грезам нашего автора я, впрочем, не прибавил ничего от себя и преподнес их в добросовестном извлечении спокойному и расчетливому читателю (который вряд ли пожертвовал бы семь фунтов стерлингов на удовлетворение мелкого любопытства). Я опустил большую часть непосредственных видений Сведенборга, потому что такого рода дикие бредни только лишили бы читателя сна; путаный смысл его откровений кое-где передан несколько более понятным языком. Но главные черты очерка изложены правильно. При всем том было бы напрасно пытаться скрыть бесплодность всего этого труда – она бросается каждому в глаза. Так как личные видения, о которых говорится в книге [Сведенборга], сами не могут быть доказаны, то причина, побудившая автора заняться ими, заключалась, по всей вероятности, в желании придать этим видениям достоверность ссылками на случаи вроде упомянутых выше, которые могли бы быть подтверждены живыми свидетелями. Но в том-то и дело, что это не так. И вот, несколько пристыженный, я отказываюсь от глупой попытки, делая при этом заслуживающее внимания, хотя и несколько запоздалое, замечание: разумное мышление большей частью дело легкое, но, к сожалению, лишь после того, как долгое время давали себя вводить в заблуждение.

* * *

Я разработал неблагодарную тему, навязанную мне расспросами и назойливостью любопытствующих и пребывающих в праздности друзей. Подчиняя свой труд этому легкомыслию, я в то же время обманул его ожидания, не дав никаких сведений любопытствующим и никаких разумных доводов пытливому уму. Если бы при этой работе у меня не было никакой другой задачи, я считал бы свое время потерянным. Я потерял доверие читателя, чей интерес и любознательность я скучным окольным путем привел к той же точке незнания, из которой он исходил. На самом же деле у меня была другая цель, которую я считаю более важной, чем объявленная мной, и ее, мне кажется, я достиг. Метафизика, в которую я волей судеб влюблен, хотя она лишь редко выказывает мне свое благоволение, приносит двоякого рода пользу. Первая заключается в решении задач, которые ставит любознательный человек, когда он разумом пытается выведать у вещей их тайные свойства. Но результат слишком часто обманывает здесь надежду, как ускользнул он и на этот раз из наших рук, жадно простертых.

Ter frustra comprensa manus effugit imago, Par levibus ventis volucrique simillima somno. Virgilius

[Трижды, охваченный тщетно, из рук выскальзывал призрак, Равен легкому ветру и снам летучим подобен.(Вергилий, Энеида. Μ.; Л.: Academia, 1933. С. 92)]

Вторая польза от метафизики более соответствует природе человеческого ума и заключается в следующем: она следит за тем, исходит ли задача из того, что доступно знанию, и каково отношение данного вопроса к приобретенным опытом понятиям, на которых всегда должны быть основаны все наши суждения. В этом смысле метафизика есть наука о границах человеческого разума, и если по отношению к небольшой стране, всегда имеющей много границ, более важно знать и удерживать ее владения, чем безотчетно стараться расширить их завоеваниями, то и польза от упомянутой науки хотя и мало кому ясна, но зато очень важна и получается только путем долгого опыта и довольно поздно. Хоть я и не обозначил здесь с точностью границ [разума], но все же наметил их настолько, что при дальнейшем размышлении читатель сам сможет освободить себя от тщетных исследований вопроса, данные которого имеются в другом мире, а не в том, в котором он воспринимает. Я, следовательно, потерял время, дабы его выиграть. Я обманул читателя, чтобы принести ему пользу, и хотя я не дал ему никакого нового понимания, но зато я рассеял иллюзию и то пустое знание, которое составляет балласт для рассудка, занимая в его тесном пространстве место, которое могли бы занимать мудрость и полезные наставления.

Если предыдущие рассуждения только утомили читателя, не дав ему ничего поучительного, то он может успокоить свое нетерпение, если вспомнит то, что, как говорят, сказал Диоген своим зевающим слушателям при виде последней страницы одной скучной книги: «Смелей, господа, я вижу берег». Прежде мы, как Демокрит, блуждали в пустом пространстве, куда мы вознеслись на крыльях мотыльков метафизики, и развлекались там духовными видениями. Теперь, когда вяжущая сила самопознания подрезала эти шелковые крылышки, мы опять видим себя на низкой почве опыта и здравого смысла. Благо нам, если мы рассматриваем эту почву как предназначенное нам место, которое мы никогда не можем безнаказанно покидать и которое содержит в себе все, что может нас удовлетворить, пока мы стремимся к полезному.

Удовлетворить всякой любознательности и ставить пределы нашей жажде познания только там, где начинается невозможное, – вот старание, которое подобает учености. Но из всех бесчисленных задач, которые сами собой возникают [перед человеком], избрать именно те, разрешение которых важно для него, – это заслуга мудрости. Когда наука завершает свой круг, она естественно приходит к точке скромного недоверия и неохотно говорит о самой себе: скольких вещей я не понимаю! Но зрелый, обладающий опытом разум, ставший мудростью, устами Сократа среди ярмарки всевозможных товаров радостно восклицает: сколько здесь ненужных мне вещей! Именно таким образом два столь различных стремления сливаются в одно, хотя первоначально они имели совершенно противоположные направления: первое из них суетно и недовольно, второе степенно и скромно. Действительно, чтобы сделать разумный выбор, надо прежде всего знать то, без чего можно обойтись, более того, надо знать невозможное; но в конце концов науке удается определить границы, установленные ей природой человеческого разума. А все беспочвенные замыслы, хотя сами по себе они, быть может, не лишены достоинства, бесследно исчезают в дыму тщеславия, как лежащие вне человеческой сферы. Тогда-то метафизика становится тем, от чего она еще так далека и что в ней меньше всего подозревают, а именно спутницей мудрости. Пока еще придерживаются мнения, что можно прийти к столь глубокому пониманию, мудрая простота тщетно будет напоминать о том, что можно обойтись без таких грандиозных устремлений. Удовольствие, которое доставляет нам всякое расширение знания, легко принимает вид чего-то должного и объявляет упомянутую скромность, преднамеренную и рассудительную, глупой простотой, которая хочет себя противопоставить облагораживанию нашей природы. Вопросы о духовной природе, о свободе и предопределении, о будущей жизни и т. п. сначала приводят в движение все силы ума и своей возвышенностью вовлекают человека в состязание умозрения, мудрствующего без разбора, решающего, поучающего или опровергающего, как это всегда бывает с мнимым глубокомыслием. Но как только исследование попадает в область философии, которая является судьей собственного метода и которая познает не только предметы, но и их отношение к человеческому рассудку, границы [разума] суживаются и устанавливается рубеж, который никогда больше уже не позволяет исследованию выйти из свойственной ему области. Нам понадобилась некоторая философия, для того чтобы познать все трудности, с которыми связано понятие, обычно считающееся очень удобным и повседневным. Еще немного философии, и этот призрак уразумения отступит от нас еще дальше, и мы убедимся, что он находится совершенно вне кругозора человека. В отношениях причины и действия, субстанции и [ее] действенного проявления (Handlung) задача философии на первых порах заключается в том, чтобы разгадать сложные явления и свести их к более простым представлениям. Раз основные отношения найдены, роль философии кончается. Что же касается вопроса о том, каким образом нечто может быть причиной или иметь ту или иную силу, – этого никогда нельзя разрешить при помощи разума: эти отношения надо брать исключительно из опыта, ведь правило нашего разума касается лишь сравнения по тождеству и противоречию. Но если только нечто есть причина, то через это нечто полагается и нечто другое, и, следовательно, здесь связь имеется не в силу согласия. Точно так же, если я это нечто не признаю причиной, то отсюда еще не возникает никакого противоречия, ведь нет ничего противоречивого в том, что если нечто одно полагается, то нечто другое устраняется. Вот почему основные понятия о вещах как о причинах, понятия о силах и действиях, если они не взяты из опыта, совершенно произвольны и не могут быть ни доказаны, ни опровергнуты. Я хорошо знаю, что мышление и воля приводят в движение мое тело, но я никогда не могу это явление, как простой опыт, путем расчленения свести к какому-либо другому явлению, – я могу его, правда, познать, но не могу уразуметь. Что моя воля движет моей рукой, это для меня не более понятно, чем если бы кто-нибудь сказал, что она может также задержать движение Луны. Вся разница здесь только в том, что первое я узнаю из опыта, а второе никогда мне не приходило на ум. Я познаю в себе как в субъекте, который живет, разные изменения, а именно мысли, волю и другое, и так как все эти определения совершенно отличны от того, что в целом составляет мое понятие тела, то я справедливо допускаю некоторое нетелесное и постоянное существо. Но будет ли это существо мыслить и без связи с телом, об этом нельзя умозаключать на основании его свойств, познанных на опыте. С существами одинаковой со мной природы я связан через физические законы, но, нахожусь ли я или буду когда-нибудь находиться с ними в связи и без посредства материи по каким-то другим законам, которые мне угодно называть пневматическими, я никак не могу заключить из имеющихся у меня данных. Все подобные суждения, как, например, суждения о том, что моя душа движет моим телом, что она находится или будет находиться в связи с другими существами, ей подобными, – все такие суждения могут быть только вымыслом, и притом далеко не имеющим такого значения, как те выдумки, с которыми мы встречаемся в естествознании и которые известны под именем гипотез. В этих последних основные силы не измышляются; берутся те силы, которые уже известны из опыта, и прилагаются так, как это соответствует явлениям, и потому сама их возможность может быть доказана во всякое время, тогда как при вымыслах, о которых идет речь, допускаются совершенно новые основные отношения между причиной и действием, отношения, о возможности которых никогда нельзя иметь ни малейшего понятия и которые сочинены творчески или химерически, как вам будет угодно выразиться. То обстоятельство, что различные явления – действительные или мнимые – понятны из таких общепринятых основных идей, не приносит им никакой пользы. Можно легко найти основание для всего на свете, раз дозволяется произвольно сочинять разные действующие силы (Tätigkeiten) и законы действия. Нам, следовательно, приходится ждать, пока мы в будущем на основе нового опыта получим новые понятия о скрытых еще для нас силах в нашем мыслящем Я. Так, наблюдения позднейшего времени, объясненные при помощи математики, обнаружили нам притягательную силу материи, о самой возможности которой (ибо она мыслится нами одной из основных сил) нам никогда не удастся составить себе более точного представления. Те, кто хотел бы без доказательства, взятого из опыта, придумать подобное свойство, подверглись бы, как глупцы, справедливому осмеянию. Так как в таких случаях доводы разума не имеют никакого значения ни для обнаружения, ни для подтверждения возможности или невозможности, то решающим следует здесь признать только опыт. Так я поступаю, например, по отношению к хваленой целебной силе магнита при зубной боли: я предоставляю времени, которое дает нам опыт, выяснить этот вопрос, если только оно накопит достаточно наблюдений, из которых действие магнетической пластинки на мясо и кости будет установлено так же несомненно, как действие ее на железо и сталь. Если же какой-нибудь мнимый опыт не может быть согласован ни с каким законом восприятия, действующим у большинства людей, и, следовательно, свидетельствует только о полном беспорядке в показаниях органов чувств (как это и на самом деле бывает с распространяемыми в обществе рассказами о духах), то лучше всего такие опыты прекратить по той простой причине, что отсутствие согласованности и сообразности, как и отсутствие исторического знания, лишает их доказательной силы: они не могут служить основанием для какого-нибудь закона опыта, о котором мог бы судить наш ум.

Подобно тому как, с одной стороны, путем более глубокого исследования мы усмотрели, что в случае, о котором мы говорим, никакое убеждающее и философское уразумение невозможно, так, с другой стороны, при спокойном и беспристрастном отношении к делу окажется, что оно и излишне, и вовсе не нужно. В своем тщеславии наука охотно ссылается в своих работах на важность [изучаемого]; так и в нашем случае обыкновенно указывают на то, что разумный взгляд на духовную природу души приводит к уверенности в существовании загробной жизни, а эта уверенность очень нужна как побудительный мотив к добродетельной жизни. Праздное любопытство прибавляет, однако, что достоверность явлений душ усопших может быть даже подтверждена опытом. Однако истинная мудрость есть спутница простоты, и так как при ней сердце предписывает правила рассудку, то она обычно обходится без больших снаряжений учености, и цели, которые она себе ставит, не нуждаются в средствах, которые никогда не будут в распоряжении всех. Как? Разве быть добродетельным только потому хорошо, что существует тот свет? Или, наоборот, наши поступки получат когда-то вознаграждение не потому ли, что были хороши и добродетельны сами по себе? Разве в человеческом сердце не заложены непосредственно нравственные предписания или необходимы какие-то действующие из другого мира машины, чтобы заставить человека поступать в этом мире согласно своему назначению? Разве может называться честным или добродетельным тот, кто охотно предавался бы своим любимым порокам, если бы его не пугала кара в будущем, и не должны ли мы скорее сказать, что такой человек хотя и страшится греха, но в душе таит порочные наклонности, что он любит выгоду, приносимую добродетельными поступками, но саму добродетель ненавидит? И действительно, опыт показывает, что многие из тех, кто осведомлен и убежден в существовании будущей жизни, предаваясь здесь порокам и мерзостям, только и думают о том, какими ухищрениями избежать грозящих последствий в будущем. И поистине не было еще никогда ни одной честной души, которая мирилась бы с мыслью о том, что со смертью все кончается, и благородные стремления которой не окрылялись бы надеждой на будущее. Поэтому, кажется, сообразнее с человеческой природой и чистотой нравов основывать ожидания будущего мира на чувствах благородной души, чем, наоборот, ее благонравное поведение основывать на надежде на будущую жизнь. Такова и на самом деле моральная вера: ее простота может быть выше разных тонкостей пустого умствования, только она приличествует человеку в каждом его состоянии, ведя его прямой дорогой к его истинным целям. Предоставим умозрению и попечению праздных умов все громкие учения о столь отдаленных материях. В действительности эти учения нас мало интересуют, и иллюзорный блеск доводов за или против них может, конечно, иметь значение для одобрения школ, но вряд ли решает что-нибудь относительно будущей судьбы честных людей. Человеческий разум также не наделен такими крыльями, которые дали бы ему возможность пробиться сквозь высокие облака, скрывающие от наших глаз тайны иного мира. Любознательным же людям, которые так настойчиво стараются хоть что-нибудь узнать о том мире, можно дать простой, но совершенно естественный совет: терпеливо дожидаться, пока не попадете туда. Но так как наша судьба в будущем мире, надо полагать, в значительной мере зависит от того, как мы исполняли наши обязанности в этом мире, то я и кончаю словами, которые Вольтер вложил в уста своему честному Кандиду после долгих бесплодных схоластических споров: «Надо заботиться о нашем счастье, возделывать свой сад».

О форме и принципах чувственно воспринимаемого и интеллигибельного мира
1770

Раздел первый
О понятии мира вообще

Подобно тому как анализ субстанциально сложного завершается только такой частью, которая не есть целое, т. е. чем-то простым, так и синтез [завершается] только таким целым, которое не есть часть, т. е. миром.

В этом толковании основного понятия я принял в соображение не только признаки, служащие для отчетливого понимания предмета, но и двоякое происхождение этого понятия из природы ума, что представляется мне заслуживающим большого внимания, ибо может в качестве примера служить для более глубокого постижения метода в метафизике. Ведь одно дело – мыслить себе по данным частям сложение целого при помощи абстрактного понятия рассудка (intellectus), другое – установить это общее понятие словно некую проблему разума с помощью способности чувственного познания, т. е. конкретно представить себе это понятие путем отчетливого созерцания (intuitu). Первое происходит посредством общего понятия сложения, поскольку многое содержится в нем (во взаимном отношении друг к другу), значит, через идеи рассудка и общие идеи. Второе зависит от условий времени, поскольку путем последовательного присоединения одной части к другой понятие сложного возможно генетически, т. е. через синтез, и подчиняется законам созерцания. Равным образом, когда дано нечто субстанциально сложное, мы легко приходим к идее простых [частей], устраняя вообще рассудочное понятие сложения; ведь то, что остается по устранении всякой связи, и есть простое. Но по законам созерцательного познания это не происходит, т. е. всякое сложение устраняется только путем обратного движения от данного [целого] ко всем возможным [его] частям, т. е. посредством анализа[13]13
   Словам анализ и синтез вообще придается двоякое значение. А именно: синтез является или качественным, т. е. восхождением в ряду подчиненных [частей] от основания к следствию, или количественным, [т. е.] восхождением в ряду координированных [частей] от данной части через ее дополнения к целому. Равным образом анализ, взятый в первом смысле, есть обратное движение от следствия к основанию, а во втором значении – обратное движение от целого к его возможным или опосредствованным частям, т. е. частям частей; следовательно, это не деление, а подразделение данного сложного. Как синтез, так и анализ мы употребляем здесь только в этом последнем смысле.


[Закрыть], который, в свою очередь, зависит от условия времени. Но так как для сложного требуется множество частей, а для целого – все части, то ни анализ, ни синтез не будут полными, и, таким образом, через первое не возникнет понятия простого, а через второе – понятия целого, если то и другое нельзя завершить в конечное и определенное время.

Но так как в непрерывном количестве обратное движение от целого к возможным частям, а в бесконечном восхождении от частей к данному целому не имеют предела и потому невозможны ни полный анализ, ни полный синтез, то совершенно немыслимы по законам созерцания ни целое относительно сложения в первом случае, ни сложное относительно целостности во втором случае. Отсюда ясно, почему многие, обычно отождествляя непредставимое с невозможным, отвергают понятия непрерывного и бесконечного как понятия, которые нельзя представить себе по законам созерцательного познания.

Но хотя я не хочу защищать эти многими школами отвергаемые понятия, особенно первое, однако очень важно напомнить, что те, кто пользуется столь превратным способом доказательства, впадают в серьезнейшую ошибку[14]14
  Те, кто отвергает актуальное математическое бесконечное, берут на себя не очень тяжелый труд. А именно, они придумывают такую дефиницию бесконечного, из которой легко вывести противоречие. Бесконечное определяется у них как количество, больше которого нет, а бесконечное математическое – как множество (единиц, которые могут быть даны), больше которого нет. Но так как они здесь вместо бесконечного полагают наибольшее, а наибольшее множество невозможно, то они легко делают заключение против бесконечного, которое они сами выдумали. Или бесконечное множество они называют бесконечным числом и указывают на нелепость этого, что, конечно, ясно, но это лишь борьба с порождениями их [собственного] воображения. Если же они математическое бесконечное поймут как величину, которая, будучи отнесена к мере как единице, есть множество, превышающее всякое число; если они заметят, далее, что измеримость обозначает здесь только отношение к масштабу человеческого рассудка, поскольку он лишь последовательно, прибавляя одну единицу к другой, приходит к определенному понятию множества и, заканчивая это восхождение в определенное время, к полному [понятию его], называемому числом, – то они отлично поняли бы, что то, что несогласно с определенным законом какого-либо субъекта, не выходит еще поэтому за пределы всякого понимания, так как может существовать интеллект, хотя и не человеческий, который мог бы одним взором ясно обозревать множество без последовательного приложения меры.


[Закрыть]. Все то, что противоречит законам рассудка и разума, невозможно при всех случаях; однако с тем, что, будучи предметом чистого разума, не подчиняется только законам созерцательного познания, дело обстоит иначе. Ведь это расхождение между чувственной и рассудочной способностью (природу которых я вскоре изложу) указывает только на то, что ум часто не может выразить конкретно и превратить в созерцание те абстрактные идеи, которые он получил от рассудка. Но эта субъективная трудность, как это нередко бывает, ошибочно кажется каким-то объективным противоречием и легко вводит в заблуждение людей неосмотрительных, заставляя их принимать границы человеческого ума за пределы, в которых содержится сама сущность вещей.

Впрочем, доводами рассудка легко доказывается, что, когда свидетельством чувств или как-нибудь иначе даны сложные субстанции, даны также и простые [части], и мир; причины этого, коренящиеся в природе субъекта, я ясно указал в своей дефиниции, дабы понятие мира перестало казаться совершенно произвольным и, как бывает в математике, придуманным только для выведения из него следствий. В самом деле, ум наш, обращенный на понятие сложного, – расчленяет ли он его или складывает, – требует для себя пределов и предполагает границы, на которых он может остановиться как a priori, так и a posteriori.