Читать книгу "В тени эмира. Шрамы на песке 2"

– Аюни… Доброе утро, – услышала Эми, как только проснулась. Он снова остался с ней, не исчезнув, как обычно, с утра пораньше… Ее психика была немного восстановлена, и он уже не внушал ей животный ужас или ненависть, как было еще совсем недавно, поэтому, увидев его возле себя, она восприняла это спокойно.

– Доброе, Фалах… – Не успела договорить, он мгновенно сгреб ее, полусонную, и уложил на себя, сверху… Как обычно, оба были обнажены: он не оставлял на ней ничего из одежды в постели, всё мгновенно слетало, чтобы ничего не могло помешать ему наслаждаться ее телом, все еще сводившим его с ума. Трогать ее, гладить, целовать, проникать языком куда только можно и нельзя, наслаждаться близостью с ней… Хотя назвать полноценным сексом то, что происходило между ними, ему было сложно… Он делал все, чтобы только разбудить в ней страсть, но все было напрасно: она оставалась ледяной куклой, которая никак не хотела оттаять, а может быть, даже не могла – не шла ему навстречу, не открывалась внутренне, не отзывалась на его ласки. Молча позволяла делать с собой все, что он захочет, и при этом еще ни разу не испытала оргазма, как бы упрекая его в бессилии и заставляя усомниться в своих мужских способностях… Будучи достаточно опытным мужчиной, он догадывался, в чем причина (конечно, сыграл свою роль и их первый неудачный контакт), и потому решил не давить на нее, не торопиться, дать ей возможность немного оттаять, привыкнуть к нему, и терпеливо ждал.

Вот и сегодня, проснувшись как всегда рано, полулежа, откинувшись на изголовье кровати, Фалах смотрел на спящую Эми... Он любил это делать по утрам, чтобы запомнить ее такой – нежной и беззащитной, мысленно вобрать в себя перед тем, как покинуть ее… Она во всем была другая, не похожая ни на кого, даже в том, как спала... Не как дитя, не как женщина, а как дикая кошка: томно, мягко, вальяжно растянувшись в полный рост. Ему было крайне сложно оторваться от лицезрения такой красоты и уйти... Он так и не дал ей заснуть до утра, но, стоило проснувшись пройтись восхищенным взглядом по обнаженному телу женщины, как снова страстно захотел ее, но стало жалко будить, и потому он мучился и терпел в ожидании, пока она проснется сама.

Теплое, мягкое тело, лицо почти касается лица, на щеках румянец, полусонные глаза с каким-то искрящимся светом изнутри, волосы рассыпались по его плечам, плотные, упругие груди острыми сосками упираются в его грудь, позволяя вдыхать зовущий, манящий аромат ее кожи, сильно разбавленный за ночь запахом его страсти, отчего его эрегированное достоинство усиленно пульсирует, жадно вдавливаясь в ее теплое лоно. Его захватило дикое желание прижать ее к себе как можно крепче, насколько было возможным, чтобы вобрать в себя, растворить в себе, слышать хруст костей, любить до изнеможения, до потери сознания, заставить стонать, кричать от боли и наслаждения… Но, борясь с собой и своей дикой, неуемной жаждой обладания ею, он взял ее лицо в свои руки и пристально посмотрел в глаза. Приблизил к себе, стал нежно целовать, постепенно проникая все глубже языком к ней в рот… Губы становились все жаднее и требовательнее, поцелуи – все горячее и грубее. Жаркие губы страстно целовали глаза, лицо, шею, груди, поочередно вбирая в горячий рот ее соски и жадно посасывая, вызывали глухие стоны. Он сдерживаться больше не стал, не мог, не хотел, не имело смысла… Рывком поднял ее на себя, она успела только ахнуть. Он, нетерпеливо зарычав, жестко насадил ее на свой пульсирующий член на всю длину, чувствуя, как упирается головкой в преграду глубоко внутри нее. Девушка вскрикнула от неожиданности и дискомфорта: он вошел слишком глубоко, так он ее еще не брал…

Крепко взяв ее за бедра, быстро подвигал ими, усадив ее еще плотнее на себя, до самого конца, до упора, чем вызвал стон… Ему было мало даже сейчас, когда он был в ней весь, без остатка. Ему все еще не хватало… Рукой схватив ее за грудь, стал грубо сдавливать и мять упругую плоть, плотно зажав между пальцами сосок, а другой, погрузив в ее лоно, стал жадно теребить клитор… «Сука... что ты со мной делаешь, ведь течешь уже...» – пронеслось в помутневшем от возбуждения сознании, и, взревев как дикий зверь, он стал насаживать ее на себя… грубо, мощно, снова и снова, не давая ей ни вдохнуть, ни выдохнуть… чувствуя, как мощные волны наслаждения накрывают его...

Как же он злился на нее в эти минуты… за то, что мысленно противилась ему, не позволяла себе расслабиться, отдаться; за то, что закрылась в своем ментальном коконе и не хотела разделить с ним свою страсть, свою чувственную агонию, свой оргазм… ненавидел и любил… любил до безумия, до сумасшествия… влюбленный идиот… любил и готов был простить ей все за откровенный взгляд, за чувственный поцелуй, за страстный секс… за то, чтобы открыла свое сердце его чувствам, ответила ему взаимностью… Но ничего не менялось… она была глуха к его чувствам… глуха и равнодушна… скорее даже отстранена... Насаживал ее на себя грубо, сильно, еще и еще раз, вероятно, желая вызвать в ней хоть какие-то эмоции… пока не почувствовал, что уже совсем близок к кульминации. Не вынимая свой член из нее, тяжело и шумно дыша, обвил ее руками и резко развернулся на кровати… теперь она была уже под ним, смотрела на него снизу вверх пленяющими, как два бездонных озера, глазами… жадно впился губами в ее губы. Несколько сильных толчков, и, содрогаясь всем телом, бурно излился в нее, подмяв ее под себя в крепком захвате и шумно выдыхая ей в ухо: «Аюни».

А потом, отдышавшись и придя в себя, мужчина потерся щекой о ее щеку и что-то прошептал на незнакомом ей диалекте: «Джурух аль-гальб ма тибра би-ль-вакт, тибра би-ханан аль-идин алляти джарахатха». Скорее всего, это был староарабский. Она не поняла смысла сказанного, но почувствовала… язык тела красноречивее всяких слов и никогда не обманет… внутри нее медленно разливалось что-то теплое и непонятное, волнующее и в то же время успокаивающее. Но не успела ни о чем подумать… Он легко сгреб ее на руки и пошел в ванную, изъявив желание лично ее искупать, и опустил в уже заполненную теплой водой ванну с пышной пеной на поверхности, источающей насыщенный благородный аромат арабского уда. Стал нежно смывать с нее следы бурной ночи и своей необузданной страсти, мягко натирая мочалкой, уделяя внимание каждому изгибу, каждой выпуклости, каждой складочке тела желанной женщины, с любовью разглядывая его и чувствуя, как снова возбуждается...

– Я знаю, что ты еще не была в конюшне, – загадочно улыбаясь, Фалах обратился к Эми во время завтрака.

– Нет… Мне и не предлагал никто.

– Помню, ты говорила, что отец занимался лошадьми.

– Да, у нас была конюшня… Я очень любила там бывать, иногда помогала отцу, но чаще… – Девушка замолчала и, улыбаясь, повернулась к нему. – Ты только не смейся.

– Не буду, – деланно серьезно заверил ее мужчина. – Говори…

Погода была ласковой, нежаркой... солнце светило в окно, заполнив большую просторную комнату теплом и ярким светом. Настроение прекрасное: она давно не чувствовала себя так умиротворенно. Даже присутствие Фалаха не смогло его испортить, хотя его присутствие, может быть, привносило какое-то оживление в ее скучное, серое утро, какое-то разнообразие… В первый раз они завтракали вместе, при этом не спорили, не ругались, не ссорились, не были враждебно настроены друг против друга… Наоборот, казалось, что они давно знакомы и очень близки. Было в этом что-то необычное, что-то теплое, семейное, непривычное – что-то из прошлой жизни, от которого уже успела отвыкнуть, но по которому все еще скучала...

– Я разговаривала с лошадками… Особенно в детстве: делилась с ними секретами, иногда угощала вкусностями, которые тайком таскала из кухни…

– Это нормально… Я и сам был не прочь потрепаться со своим конем в детстве, – с трудом скрывая улыбку, выговорил он.

– У тебя был свой конь? – До Эми не сразу дошло, что она спросила глупость: у наследника правителя халифата не могло не быть скакуна.

– Я с пяти лет выезжал с отцом на соколиную охоту на своем коне и самостоятельно держался в седле, – спокойно ответил он.

– Правда? С пяти лет? Дитя еще… – Она закатила глаза. – И ни разу не падал?

– Ну почему? Падал… И не раз… – Он заговорщически подмигнул. – Но я был серьезным парнем и считал, что наследник эмира не должен быть слабаком, и скрывал от всех свои синяки и ссадины, особенно от мамы.

– У меня тоже была своя лошадь, – заинтересованно засветились ее глаза. – Отец подарил мне ее на семнадцатилетие… Я светилась от счастья и очень гордилась. Это была моя первая лошадь.

– Неужели у семнадцатилетней девушки не было других интересов? – искренне удивился он.

– Были... и немало... Я училась в университете, много читала, параллельно занималась музыкой, спустя немного времени стала изучать арабский язык, а заодно и восточную культуру и традиции… У меня были приятельницы, мы иногда встречались, ходили друг к другу в гости, но я всегда старалась выкроить время и проводила его на конюшне со своей любимицей...

– Ты заметно отличаешься от юных барышень, с которыми мне приходилось сталкиваться. Обычно женские интересы – они более утонченные... украшения, наряды, ароматы.

– Да-да… а еще музыка, поэзия и танцы, – вставила Эми, смеясь. – Так мама всегда говорила и добавляла, что конюшня – это не поэтический салон, где девушка из общества может прикоснуться к прекрасному.

– Она права. Скорее это увлечение для мужчины, для которого чистокровный породистый скакун – это уже целая поэма и бесконечный источник вдохновения.

– Это у меня в папу, он с детства прививал мне эту любовь, даже однажды взял с собой на аукцион. А мама – любовь к музыке, она была изысканной, необыкновенной женщиной… В глубине души я всегда восхищалась ею, но, к сожалению, не смогла стать такой, как она.

– Зато внешне вы очень похожи. Очевидно, ты взяла все самое лучшее от своих родителей.

– А однажды я увидела белую лошадь и была очарована ею. Мы тогда уже были помолвлены со Стивом и планировали пожениться. Отец загорелся идеей подарить мне на свадьбу такую же… – Девушка запнулась от внезапно нахлынувших воспоминаний, о которых не хотела говорить, но слова как-то непроизвольно сами вышли из нее, и она негромко добавила: – Белоснежную…

– Почему белую? – мгновенно спросил Фалах, в глазах которого заплясали черти… Хотя в такие редкие приятные минуты ему меньше всего хотелось слышать о других мужчинах.

– Как символ целомудрия, чистоты и непорочности невесты. Отец очень гордился тем, что сумел привить мне правильные морально-нравственные ценности, и хотел, чтобы на свадебной церемонии я вышла к жениху верхом на ней. – Она тяжело вздохнула. – Мы были с ним очень близки... – Замолчала и отвернулась, чувствуя тупую боль в груди и большой ком, так некстати подкативший к горлу.

– Эми, – прошептал он, прижал к себе и погладил по плечу. – Не надо... хватит грустить… Ты им уже не поможешь.

– Я очень скучаю по своей прежней жизни… По маме и папе… Очень… – прошептала едва слышно.

– Мы все когда-то теряем близких, я знаю, как это больно… Но им еще больнее видеть, как ты страдаешь… Не мучай ни себя, ни их… Ты слышишь меня? Отпусти их… Дай их душам упокоиться.

– Я постараюсь, – вздохнула тяжело.

Он был счастлив, что впервые они ведут себя как нормальные люди… не спорят, не ругаются, не обвиняют друг друга, пытаясь сделать больно, наоборот – тепло общаются как близкие люди, делясь душевными воспоминаниями… и потому не хотел разрушать эту приятную идиллию.

– Какие у тебя на сегодня планы?

– Какие у меня могут быть планы при моем скудном выборе?

– Не хочешь побывать в моей конюшне? – быстро спросил он, пока она не углубилась в воспоминания и не ушла в себя.

– Хочу… Очень... Если можно, – отозвалась она.

– Сейчас расправимся с завтраком и пойдем… Как тебе такой расклад? – Он повернулся к ней и слегка сжал ее плечо.

– Правда? Я с удовольствием, – наконец улыбнулась девушка.

– Значит, договорились…

Уже через час эмир Хафрака в сопровождении своей наложницы, советника и главного придворного конюха Хасана не спеша передвигались по длинному коридору эмировской конюшни… Просторная абайя полностью укрывала тело женщины от любых посторонних взглядов, никаб наглухо скрывал волосы, лицо и очертания изящной шеи, оставив открытыми только необыкновенной красоты глаза. Она казалась совсем неприметной, и распознать ее было почти невозможно, но так казалось только на первый взгляд… потому что каждый житель халифата, кто только видел ее, знал, что за черным нарядом скрывается самая важная женщина их повелителя, его главная фаворитка, чужачка, и, как ее все называли – хурма байда (араб. «белокожая женщина»).

Хасан, взволнованный внезапным появлением эмира, заметно нервничал, но старался не выдавать своего волнения, скрывая его за сосредоточенным лицом и хмуро сдвинутыми бровями. Подобострастно опустив голову, он следовал за своим господином и, держась от него на расстоянии пары шагов, вкратце рассказывал обо всех последних событиях, происшедших в его вотчине. Саттар, всюду сопровождающий своего повелителя, шел рядом с ним и быстро записывал некоторые детали, заинтересовавшие его.

Комплекс состоял из трех больших конюшен и административного здания, в котором находился многочисленный персонал: конюхи, кузнецы. Весь необходимый инвентарь, манежи и наружные загоны располагались во внутреннем дворе. С двух сторон от коридора, по которому они неспешно передвигались, направляясь вглубь большой постройки, в ряд располагались тщательно вычищенные просторные стойла, в которых стояли заботливо ухоженные чистокровные арабские скакуны. Кругом царили безупречные чистота и порядок… Отряд стражников, отвечавших за жизнь и безопасность эмира, держался поодаль по его личному приказу.

Иногда, когда его спутница останавливалась возле стойла и заинтересованно спрашивала о какой-нибудь понравившейся ей лошади, главный конюх (тщательно избегая смотреть на нее, появлением которой был немало шокирован, потому что впервые за много лет, а служил он здесь всю свою сознательную жизнь, в конюшне появилась женщина – даже не просто женщина, а главная зазноба их всесильного повелителя) старательно отвечал на ее вопросы… А она слушала, пытаясь не замечать, с каким упорством он отводит глаза, избегая смотреть даже в ее сторону. Потому что она в его понимании – падшая женщина, отвергнутая обществом, грязь, недостойная уважения, и оскверняла своим присутствием это святое место, храм, куда не должна ступать нога таких, как она. Он мог не говорить об этом, но она чувствовала брезгливое снисхождение, которое он испытывал к ней, которым был пропитан воздух вокруг… ощущала его кожей и всеми фибрами своей души…

Будучи хорошо знакома с нравами Востока, она прекрасно знала: если бы не животный страх перед Эмиром и знание того, что она всецело принадлежит ему, то этот конюх, подобострастно согнувшийся в три погибели и тщательно отвечающий на ее вопросы, брезгливо сплюнул бы ей под ноги и обозвал грязной шармутой… Но умом понимала, что его трудно упрекнуть в предвзятости или женоненавистничестве – в этом не было его вины или тех немногих, с которыми сталкивалась в последнее время… Кем она была в глазах этих людей? Кем в действительности была для Фалаха? Его игрушкой для секса, постельной принадлежностью, экзотической куклой, с которой еще не наигрался… Она и была шармутой, все об этом знали, и винить их было не в чем… это и был ее нынешний статус… Даже будь она дома, в Англии, к ней бы было такое же отношение: перед ней навсегда закрылись бы двери в приличное общество, при виде нее шушукались бы за спиной… и назывался бы ее статус немного по-другому – содержанкой. Это можно называть как угодно, но сущность от этого не менялась…

Но сегодня был особенный день, и ни конюху, ни кому бы то ни было другому она не позволит омрачить его или испортить настроение... даже самой себе… и не задумываясь выкинула из головы все дурные мысли, сосредоточившись на себе и наслаждаясь своими новыми, необычными, но очень приятными ощущениями… Сегодня, впервые с того дня, как ее выкрали и вернули назад в Хафрак, ей было по-настоящему хорошо и спокойно. Гнетущие чувства обреченности и безысходности, одиночества и тоски, что безжалостно отравляли ее сознание и толкали на необдуманные, нелогичные, а порою и дикие поступки, стали постепенно притупляться и терять свои очертания. Страх от неопределенности за настоящее, за будущее, державший в напряжении и сводивший с ума, осторожно выпускал ее из своих крепких, удушающих объятий.

Появилось давно забытое ощущение безопасности и защищенности, правда пока еще очень слабое и едва заметное, но оно крепло и усиливалось с каждой минутой, проведенной вместе с самого утра. Каждым взглядом обжигающих черных глаз, которые сегодня смотрели на нее не так, как обычно, а с какой-то нежностью, с теплом, с заботой… каждым ничего не значащим словом, произнесенным в легком, непринужденном диалоге, который еще вчера казался невозможным… случайным прикосновением, которое еще совсем недавно вызывало чувство неприязни… воспоминаниями о тех невероятных ощущениях, которые испытывала еще утром, когда он мыл ее, нежно прикасаясь к ее коже. Они не отпускали ее весь день и вгоняли в краску, заставляя смущаться и краснеть, мысленно радуясь тому, что лицо ее надежно скрыто и он не может читать ее мысли…

Ей было легко и свободно, давно она не чувствовала себя такой живой, подлинной и настоящей… Эми была в восторге от экскурсии, которую, несмотря на свою занятость, организовал и сам лично провел для нее Фалах. В глубине души она была ему благодарна за этот необыкновенный день, за приятно проведенное время, за его отношение к ней. Как ей казалось, он очень изменился в последнее время: стал мягким, чутким, доверчивым, нежным... Как же ей хотелось верить в это! Но не могла – боялась обмануться, боялась ошибиться и разочароваться, потому что сложно поверить в то, что этот сильный, облаченный неограниченной властью и уверенный в себе мужчина может измениться… Конечно, нет… люди не меняются... она никогда не поверит в это… а значит, это все игра: просто ему стало скучно и он решил поразвлечься. Так кошка иногда играет с мышкой, развлекая себя, а стоит ей проголодаться – и счастью мышки приходит конец… Вот и ей не стоит обольщаться: как только Фалаху наскучит и его потянет на что-то новое, он просто сбросит с себя овечью шкуру и снова станет самим собой...

Закончив осмотр внутренних загонов, Фалах предложил выйти к манежу, посмотреть на работу берейторов, занимающихся заездкой молодых необъезженных скакунов.

– Это очень зрелищно и опасно, Эми… Ты когда-нибудь видела такое?

– Нет… только то, как наш конюх приручал уже обученных лошадей… Но я с удовольствием посмотрела бы.

– Тогда пойдем… Думаю, тебе понравится.

– Я даже уверена в этом, – она подняла на него глаза, в которых отражался восторг и восхищение.

Фалах посмотрел на Эми и как-то странно улыбнулся. Эми улыбнулась в ответ, не совсем понимая, что происходит. Подойдя поближе к манежу под открытым небом с высокой оградой вокруг, девушка от неожиданности застыла. В центре площадки стояла роскошная белоснежная лошадь, грациозная, с длинной изогнутой шеей, и гордо била копытом о землю. Мужчина, в задачу которого входило приручить молодое животное, находился неподалеку, но стоило ему только подойти к ней поближе, как строптивая красавица громко ржала и становилась на дыбы… Картина была завораживающей: более красивой лошади Эми еще не доводилось видеть в своей жизни – только что-то отдаленно похожее на картинках в книгах или в журналах… Припав к дощатому забору, широко открыв изумленные глаза, она неотрывно смотрела на нее. Фалах наблюдал за девушкой и едва заметно улыбался. Наконец, когда дар речи вернулся к Эми, она восторженно воскликнула:

– Боже… Фалах... Что это?

– Нравится? – он уже широко улыбался своей белозубой улыбкой.

– Она роскошна… – только и смогла выдавить из себя девушка.

Необъезженная молодая кобыла, своенравная, привыкшая к свободе, пресекала любые попытки мужчины подойти к себе, громко ржала и отскакивала в сторону, демонстрируя свой строптивый норов.

– Судя по ее поведению, она здесь не так давно и еще не дала оседлать себя, – со знанием дела высказалась Эми.

– Да. Всего несколько дней… Хмм… – Он хмыкнул, довольный тем, что так удачно угадал с окрасом, вспомнив их утренний разговор. – Гордая, никого к себе не подпускает.

– Знает себе цену…

– На тебя похожа, – сказал мужчина, подойдя к ней.

– Ты так думаешь? – Она опешила от его слов.

– Нет, не думаю… я это вижу… Вы будете здорово смотреться вместе.

– Лестное сравнение, конечно, но хотелось бы всё-таки уточнить, – она впервые откровенно кокетничала с ним, без смущения и осторожности… и он был этому безумно рад, мысленно подмечая, что и ей это нравится...

– Что именно?

– А в чем эта схожесть заключается? Так же хороша, как и я? – с вызовом спросила Эми.

– Такая же строптивая, как ты, – усмехнулся он, сожалея о том, что не видит ее лица, и чувствуя, что она покраснела. – Независимая, с крутым норовом.

– А толку… Все равно ведь сломаешь, – вздохнула тяжело. – На каждый норов есть свой кнут. Все как у людей.

– Ты права, все как в жизни… только, в отличие от животного мира, у человека есть выбор…

– Выбор? И какой?

– Дать себя сломать или пойти на компромисс… Проще говоря, стать умней, уступить, может быть, даже сделать шаг назад. – Он замолчал и устремив на нее пытливый взгляд – обоим было ясно, о ком он говорит. – И почти без потерь получить все, что пожелает.

– А если ни один из вариантов не соответствует его жизненным убеждениям?

– Значит – к черту убеждения, которые наносят вред своему обладателю.

– Как у тебя все легко получается, Фалах. Невозможно в одночасье по щелчку пальцев взять и переделать себя.

– Зато у тебя непревзойденные способности всё усложнять и доводить до крайности.

В это время на соседнем манеже объезжали молодого скакуна. Но стоило белой красавице громко заржать, как конь, заржав в ответ и вытянув шею, подошел к ограде и призывно посмотрел на нее. Едва взглянув на него, она снова заржала и неторопливо прошлась по манежу, давая себя разглядеть.

– Вижу, ты запала на нее… Не можешь глаз отвести...

– Трудно от такой отвести взгляд… Необыкновенной красоты... Никогда не видела ничего подобного.

– В этом я с тобой согласен. У меня еще таких не было. Бился за нее на торгах до последнего покупателя, не хотел упускать.

– Было много желающих?

– Немало… но было дикое желание…

– И ты оказался удачливее всех, Фалах… получил что хотел… впрочем, как и всегда.

– Она твоя, – просто сказал он, не сводя с нее восторженных глаз и накрыв своей ладонью ее руку, лежащую на ограде. – Мой подарок тебе.

Эми стояла в растерянности, не зная что ответить... Да, они говорили утром за завтраком о том, что отец хотел купить ей белую лошадь, но ситуация получилась какая-то двусмысленная… Воспоминания нахлынули с новой силой, все мысли перемешались, а в голове опять был полный хаос… она молчала, только бы не сказать лишнее… что угодно, только не очередной конфликт, не ссора...

Фалах перестал улыбаться, взгляд стал удивленным, потом немного напряженным.

– Что ты молчишь? Я снова не угадал с подарком? – это был намек на судьбу его предыдущих подарков.

– Нет, Фалах… Дело не в этом, – выдавила с трудом.

– Что опять? – произнес раздраженно и крепко сжал ее ладонь. Она заметила, как он бросил беглый взгляд, чтобы убедиться, что их никто не слышит. К счастью, главный конюх вместе с Саттаром отошли к соседнему манежу и о чем-то переговаривались. – Ты же мечтала о белом скакуне…

– А ты не помнишь, что значил белый цвет для меня?

– Какая к черту разница? – он попытался вспомнить. – Что ты там говорила? Символ чистоты и непорочности?

– Да… МОЕЙ чистоты и непорочности, Фалах. Ты немного опоздал с подарком.

Боже… Неужели это сказала она? Эми ужаснулась собственным словам, она и сама не поняла, как это вырвалось… Неужели такой хрупкий, шаткий мир, установленный между ними с таким трудом, снова рушился? Меньше всего на свете хотелось этого, но слово за слово – дальше все стало еще хуже и вышло из-под контроля.

– Что? Это ты к чему сейчас? – лицо побледнело, в глазах снова лед, в голосе сталь.

– Ты утопил меня в грехе и в похоти, сделал своей шлюхой, мной брезгуют как грязью, прилипшей к ногам, и теперь ты заговорил о чистоте и непорочности? Не слишком ли поздно, Фалах?

– Что за драматизм… Эми? Все никак не успокоишься? Хватит цепляться за свои принципы, за которыми спряталась как за ширмой и отказываешься видеть реальность.

– Ты так ничего и не понял.

– Конечно… Куда мне, дикому бедуину… Так просвети меня…

– Дело не только в моих принципах…

– А в чем?

– В том, что я родилась и выросла в патриархальной семье, где царили строгие морально-нравственные устои. Я не могу просто взять и в одночасье измениться. Ты душишь меня, принуждаешь к тому, что для меня неприемлемо... чему мне ставили в пример того, как не должно быть… что осуждает и отвергает приличное общество... как те ужасные вульгарные платья, в которые ты хотел меня одеть... как все, что ты делаешь со мной в постели, заставляя стыдиться и чувствовать себя грязной и развратной… Я задыхаюсь от твоей страсти, твоей жажды обладания мной, твоей одержимости…

Случилось то, чего Эми боялась больше всего. Все, что мучило ее так долго, но что она не могла высказать, не знала как, боялась – всё вышло наружу против ее желания… А теперь она стояла в полной растерянности и не знала, что ее ждет… Знала только, что никогда не простит себе этой бездумной несдержанности и до конца дней будет сожалеть об этом.

Он молча смотрел на нее. Еще недавно живое, теплое лицо стало непроницаемым, не выражало ничего, в глазах лед…

– Ну вот и поговорили… – произнес холодно. Перед ней уже стоял эмир Хафрака.

Понять, что он собирается предпринять, ни по тону его голоса, ни по выражению лица было невозможным, хотя в глубине души все же теплилась слабая надежда, что он не станет реагировать на ее идиотский демарш и забудет об этом. Но, похоже, она ошибалась и все-таки довела его до точки кипения.

Повернувшись к своим стражникам, эмир молча кивнул головой. Огромный гигант, глава его личной охраны, с которым девушка сталкивалась не раз против своей воли и о котором у нее остались самые неприятные воспоминания, отделился от группы и подошел к ним.

– Хамид, проведи ее до ее комнаты, – сказал он спокойно, даже не взглянув на нее.

Оставил ее в полной растерянности и, не попрощавшись, направился к соседнему манежу. Лучше бы наорал, накричал, ударил – всё было бы лучше, чем вот так: равнодушно, спокойно, пренебрежительно... Она смотрела ему вслед… Уверенной походкой он отдалялся от нее… Дежавю… Такое уже было однажды… Он так же уходил с пренебрежением, проигнорировав ее порыв спасти любимого, но тогда на душе было беспокойство, отчаяние, страх за другого, того, кто уже тоже остался в прежней жизни… А сейчас? А что сейчас – она и сама не знала… Знала только, что с ней что-то происходит… что ей очень плохо... что сердце внезапно пронзила острая боль, как будто в нее вонзили нож… и эта боль неторопливо заполняла ее изнутри. Но откуда она взялась? Что это? Почему так больно? Одни вопросы… и как всегда без ответов...

Ее жизнь, как ей казалось, постепенно налаживалась. Наглухо закрытая клетка, в которой в какой-то момент она боялась задохнуться, вдруг приоткрылась, дав ей возможность почувствовать себя хоть немного свободной; она уже не чувствовала себя такой несчастной – и вдруг всё в одночасье уничтожить, сломать своими руками… Как такое могло случиться? Как она могла сделать это? Как? «Господи, почему я не умею как нормальные люди просто жить?» – крутилось в воспаленном сознании… Почему я все довожу до конфликта? Почему я не умею врать и изворачиваться? Почему, Господи? Почему? Мысленно корила себя, но что-то ей подсказывало, что речь идет не только о замке на дверях ее комнаты... что причина гораздо глубже… гораздо серьезнее, и находится она в ней самой.

Девушка стояла и молча смотрела ему вслед, а он все отдалялся, так и не взглянув на нее…

***

Нервно вышагивая по своей комнате из угла в угол, уверенная в том, что ее опять замуровали, Эми уже в сотый раз подходила к двери и толкала ее… Она оставалась незапертой. Выходила из комнаты, прогуливалась по этажу, но ее никто не окликал, не возвращал назад – там вообще никого не было. Спустилась вниз в парк. Говоря откровенно, она совсем не хотела идти туда и снова сталкиваться со стервами, которые ненавидели ее и были готовы в любой удобный момент вцепиться ей в горло… но сейчас ей было плевать на них, ей было плевать вообще на все.

На душе было скверно, неспокойно, тяжело. Неизвестность, чувство тревоги и одиночества внезапно обострились и вгоняли в депрессию и тоску. Не обращая внимания на возгласы и улюлюканье наложниц, она уверенно направилась вглубь парка, долго блуждала и вернулась назад уже затемно…

Вновь никаких перемен… Всё открыто, никакой охраны... Самое главное то, что Фалах не запер ее снова. А то, что наговорила ему столько всего – она извинится перед ним. Это было лишнее, ей не надо было говорить этого всего… Он сейчас к ней зайдет – взгляд упал на часы – совсем скоро, не позже чем через полчаса, она все уладит… вернет его расположение...

Прошел час, но его не было. Значит задержался. С минуты на минуту откроется дверь, и он войдет… обязательно войдет… Не может не войти к ней… Уже была глубокая ночь, Эми продолжала тревожно ходить по комнате, не отрывая взгляда от двери в покои Фалаха. Его все еще не было, он так и не пришел…

Несмотря на то, что рассорилась с ним, самое главное – что все осталось как прежде, она не потеряла ничего, значит можно не волноваться, внушала себе, но легче от этого не становилось. Кого она пыталась обмануть?

Завтра снова отправится на конную прогулку, будет отдыхать, наслаждаться жизнью – но звучало это как-то совсем неубедительно. Боль в груди не отпускала, наоборот, становилась сильней. Почему ей так плохо? Снова и снова задавалась вопросом… Почему? Сейчас, когда можно радоваться, что этот зверь больше не будет ее домогаться (ведь это именно то, чего она хотела: наконец он оставил ее в покое и, судя по всему, надолго), но почему же совсем не радостно? Чего же теперь ей не хватает? Почему что-то больно жжет в груди? Почему еще совсем недавно мечтала бежать от него, а сегодня ее как магнитом тянет к нему? Почему? Вопросы, вопросы, вопросы... ответов на которые она и сама не знала… а на душе было холодно, скверно, тоскливо и одиноко.