Читать книгу "Разрешите представиться, меня зовут Саша"

– Ты что, не в духе? Сидишь, как сова нахохлившаяся. Вовку исподтишка разглядываешь, – начала выговаривать Марина, когда они с Амирой вышли на лестницу.

Любила Марина под шампанское выкурить сигаретку. Особо не баловалась. Так, по случаю.

– С ума сошла?!

– Не сошла! Знаешь же мою чуйку. Не дрейфь! – задорно ухмыльнулась Марина. – Ты не в его вкусе! Да шучу я.

Она вовсе не шутила. «Ну, нравится Амире Володя и что из этого? Может, просто так нравится. Как личность, как человек. Не совсем же свихнулась. Где я, где она! И с лучшим другом Вовки встречается. И Валентин вроде настроен на серьёзные отношения. Правда, зачем он ей?! – Ревнивой Марина не слыла, ей даже льстило такое внимание со стороны подруги. – Это мой – чисто олух! Ничего не замечает. Дура Амирка. Дура набитая!»

Засиделись допоздна. Володе нестерпимо хотелось остаться с Мариной наедине, и он то и дело кидал недвусмысленные взгляды на Валентина. Тот точно нюх потерял и всё просил подлить чайку, уминая одну конфету за другой. Когда до него наконец дошло, что надо и честь знать, Володя вздохнул с облегчением.

– Попалась! – Он схватил Марину своими огромными лапами и притянул к себе, ища её губы.

– Отстань! – вырывалась Марина. – А посуду кто мыть будет?

– Пошли. Завтра вымоем. Столько терпел!

Но упрямая Марина отбивалась и твёрдо стояла на своём.

– Блин! Ну ты и вредная! Да помою я сейчас твою посуду! Потом держись… Пощады не жди… – шептал Володя ей прямо на ухо влажными губами и не отпускал.

Что-то вдруг вновь проснулось в ней, и она размякла под его ласками и уступила. Его необыкновенная нежность и в то же время жадная мужественность взяли верх. Секс никогда не играл для неё большой роли, а вот нежность, именно нежность, заставляла отбросить привычную холодность. Странность Марины заключалась в том, что её привлекало самое начало близких отношений – первый трепетный поцелуй, первое касание тел, волна неги, которая пробегала из-за неизведанности и некой тайны. Вскоре ей было трудно вернуть прежние эмоции, и она остывала, не успев разгореться. В Володе присутствовало нечто необъяснимое, что не давало исчезнуть магии влечения, хотя любовью назвать это она не могла.

Однажды спорили с подружками – что есть любовь? Мнений было много, самых разнообразных и, по её опыту, наивных и далеко не жизненных. Любовь – это любить человека больше самой себя. В этом она была абсолютно уверена, как и в том, что в её случае это невозможно. Гораздо привлекательней, когда любят тебя, а ты планомерно культивируешь чувство партнёра, не более. Ещё её занимали лишь те, кто безусловно влюблялся и возносил её на пьедестал всепоглощающего обожания. К таким относился и Володя, что делало её ещё более эгоистичной и своенравной, какой она и была на самом деле. Ему это нравилось, Марина сразу вычислила его натуру и умело пользовалась этим.

В Ленинграде Володя пробыл совсем немного и уехал на очередные сборы, а Марина выгуливала свои наряды, встречаясь с подружками. На работу в ненавистную школу, куда она попала по распределению, ходить больше не пришлось. Отец опять помог состряпать специальные справки, что она слаба здоровьем и ей требуется лечение.

Амира всё больше времени проводила с Валентином. Марина злилась и не ленилась упрекать её:

– Хороша подружка, завела кавалера и свалила из поля зрения!

То, что она сама удачно вышла замуж, в голову не приходило. Нельзя же сравнивать Володю с Валькой, простым прорабом на стройке. «Куда только её родители смотрят!»

Мать Амиры через своих родственников приглядела ей достойного жениха из Баку, но Амира, во всём почитающая маму и беспрекословно следующая всем её требованиям, на этот раз показала характер и категорически отказалась, заявив, что свой выбор она уже сделала. Как восприняла подобное её мать, Амира не распространялась, но по реакции на вопрос Марины было всё понятно и без слов.

На всесоюзные соревнования на высокогорный каток «Медео» в Алма-Ату, который прозвали «фабрикой рекордов», Володя взял Марину с собой. Здесь она воочию оценила масштаб своего мужа. Всеми почитаемый красавец в обтягивающем синтетическом комбинезоне был похож на мифического персонажа, который не знает равных по силе и скорости. Это были незабываемые впечатления, которые не шли ни в какое сравнение с тем, что она испытывала, когда смотрела трансляцию его забега на Олимпиаде. Правда, тогда она видела лишь начало забега, а потом забилась в ванной, призывая всех богов на помощь. И каково же было её разочарование! Здесь же она поверила, что он способен разрушить любую преграду к победе. Володя, как молния, мощно скользил по катку «Медео», освещённому яркими прожекторами, оставляя противника позади и не давая ему ни единого шанса. С новым мировым рекордом на высокогорном катке и бурными овациями зрителей он закончил свою дистанцию и от ликования победоносно вскинул руки вверх. Было морозно, но Марина холода не чувствовала. В ярком красном комбинезоне, который накануне привёз ей Володя, она подпрыгивала на месте и неистово хлопала в ладоши. Голова покрылась серебристым инеем, а лицо, загорелое от горного солнца, светилось счастьем. Как она могла сомневаться в своём выборе?! Володя – чемпион, чемпион чемпионов!

– Какая ты у меня красивая! Посвящаю этот рекорд тебе! Я так решил на старте. Сейчас корреспонденты из газеты «Советский спорт» возьмут у нас интервью.

– Это как?! Я не умею. Что я им скажу?! Нет, ты сам! – запричитала Марина и схватила от беспомощности Володю за руку. Он смеялся, прижимая её к себе.

– Скажешь, как нелегко быть женой Владимира Соколова! Или, наоборот, какое это счастье быть женой Владимира Соколова!

– Отстань! А отвертеться никак не получится? – Она встала на цыпочки и заглянула с надеждой ему прямо в глаза.

– Нет, моя дорогая, не получится! Тебе ещё в будущем придётся давать интервью как жене Олимпийского чемпиона. Так что осваивайся!

Всё прошло легче, чем ожидала Марина. Подбежали девушка с микрофоном, юноша с камерой, несколько ничего не значащих вопросов, и Марина с облегчением выдохнула.

– Вов, а зачем камера?

– Так это для телевидения.

– Ты же сказал: для газеты.

– Если бы я сказал: для телевидения, ищи свищи тебя потом!

Он ржал во весь голос, оголяя дёсны с крупными зубами, и Марине это вовсе не показалось глупым или неприглядным. «Чисто голливудская улыбка», – решила она и сладко поёжилась от мороза, постукивая озябшими ногами в чудесных белых импортных снегоступчиках – подарок мужа.

Незабываемые дни. Казалось, так будет всегда, и, просыпаясь первой, она с трепетом прижималась к тёплому телу Володи, гладила его по кудрявым волосам, нежно касалась кончиками пальцев его губ, ожидая, пока он очнётся ото сна, обхватит её крепкими руками и растворится в ней. В такие минуты они становились одним целым. Особое очарование моменту придавали яркое солнце, такое редкое в эту пору в Питере, могучие сосны с раскидистыми лапами, покрытые снегом, и необыкновенный воздух, по запаху больше напоминающий весенний, нежели зимний. Всё было пронизано беспечной радостью.

Они спускались на завтрак, крепко взявшись за руки, и Марина следила за восторженными взглядами. Она жена Владимира Соколова, самого Соколова! Часто к ним подходили и просили у Володи автограф. Купаться в славе мужа так восхитительно, думала Марина и не представляла, как могла усомниться в своей любви. Это всё, о чём она мечтала, вдобавок пришло осознание, что наконец-то получилось избавиться от метаний и сомнений. Любовь – это лучшее, что с ней происходит.

«Медео» представлялся сказочным местом, кругом люди в разноцветных горнолыжных комбинезонах, загорелые улыбчивые лица. Где-то вдали остался Ленинград со своим сизым низким небом, лишённым на долгое время солнечного света, с промозглым ветром, пронизывающим до костей, и вечным насморком и кашлем прохожих, угрюмо спешащих по улицам и проспектам.

Домой улетать не хотелось, мечталось остаться на подольше, но всё когда-нибудь заканчивается, и они весь полёт сидели, обнявшись. Володя дремал, Марина то и дело смотрела в иллюминатор, где простиралось бесконечное лазурное небо.

В Ленинграде началась оттепель, падал косой мокрый снег и с крыш валились комья. Самое непредсказуемое время года, когда не знаешь, чего ожидать от природы. Скорее всего, завтра опять грянут морозы и асфальт превратится в настоящий каток. Одного не случится – не выглянет солнце и не высветит Ленинград яркими пятнами домов. Город потерял свои краски, и так каждый год, и, наверное, привык к этому, но только не горожане. Взгляды их устремлены к небу с просьбой послать хотя бы один солнечный день.

Как водится, среди встречающих стоял Валька. Он был не один. Амира пряталась за его спиной и робко выглядывала. «Ну как же без них!» – подумала Марина, и у неё испортилось настроение.

– Ты что не предупредил? Не хочу никого видеть! – куда-то в сторону сказала Марина, не ожидая ответа.

– Ребята, какие вы загорелые, как с моря вернулись! Ничего себе!!! – тараторил Валя и выхватывал чемоданы из рук Володи.

– Да я сам! Иди хоть обнимемся! Привет, Амир! Как вы тут без нас? Валька хорошо себя вёл?

– Можно подумать, он когда-нибудь плохо себя вёл, – недовольно буркнула Марина, даже не кивнув Амире, словно та в чём-то провинилась.

– Пошли скорей. Я таксиста зарядил, у выхода ждёт. – Валя умело делал вид, что не чувствует явной холодности Марины. Амира, напротив, растерянно поглядывала то на Валю, то на Володю и боялась проронить слово. Она хорошо знала Маринин нрав, но привыкнуть к нему не могла. Иногда становилось до слёз обидно. Марина, как правило, понимала, что перебирает, и тут же начинала подлизываться. Делала она это так искусно, что всё мгновенно забывалось.

– Может, по дороге заскочим в гастроном и купим бутылку шампанского? И поесть что-нибудь. У нас дома шаром покати. Да, Володь?

Володя хитро улыбнулся и подмигнул Вале, что явно означало: моя сменила гнев на милость. В гастроном ввалились вчетвером. Мужчины двинулись в винно-водочный отдел, Марина – купить докторской колбасы, а Амира – выбирать сладкое. Она была знатной сладкоежкой и знала названия всех тортов и пирожных. Не увидев любимых эклеров и услышав от пухлой продавщицы в белом затейливом колпачке на макушке, что все эклеры раскупили, ткнула пальцем в картошку с тремя белыми рожками наверху.

– Вчера привезли. Не советую. Берите корзиночки с кремом.

На выходе, проходя мимо рыбного отдела, Марина впилась глазами в жирную скумбрию горячего копчения.

– Хочу, умираю!

– С шампанским самое то! – засмеялся Володя. – Давайте тогда и селёдки, что ли, купим? С лучком! Под картошечку! Валь, может, водочки махнём?

– Чур ты будешь чистить свою селёдку! – озорно сказала Марина.

– Почему это я? У меня что, женщины в доме нет?!

– Не спорьте, я почищу, – вмешалась Амира и покраснела.

– Ну вот, Володенька, а ты боялся. У тебя теперь целых две женщины в доме!

– Не начинай! Что с тобой? – Володя по-доброму посмотрел на совсем сникшую Амиру и быстро перевёл разговор на другую тему. Ему были неприятны и непонятны совершенно беспочвенные нападки Марины на подругу, тем более самую близкую. То, что Амира относится к нему с теплотой, ровным счётом ничего не значит, а Маринка банально ревнует и не понимает, что это полная чушь – ревновать к девушке друга, которая вот-вот выскочит за него замуж.

Посидели они на славу. Много шутили, смеялись. Володя рассказывал, как он тщетно пытался поставить Марину на горные лыжи и как затея с треском провалилась.

– Знаете, как страшно?! И ты не умеешь объяснять! Тебе легко, ты что на коньках, что на лыжах!

– Два метра проехала, и то хорошо, – ржал Володя. – Вы бы видели её на подъёмнике! Глаза круглые от ужаса, руки трясутся.

– Я бы тоже умерла от страха! – вторила Марине Амира. – Жуть боюсь высоты!

Перед глазами Марины пронеслась картинка, как девушки, лихо скользя между другими лыжниками, спускаются по трассе, как, спустившись, снимают очки, лыбятся белоснежными улыбками на загорелых, обветренных лицах, по-пацански опираясь на палки. Казалось, сейчас от них пойдут электрические разряды набранной адреналиновой энергии. Она им завидовала, брала досада, что не может так же. У неё бы точно не получилось, как бы ни старалась, сковывал страх и полное неверие в свои силы. Ощущение скорости всегда пугало её. В детстве прокатиться с горки на санках было тяжким испытанием, и Марина с такой же завистью смотрела на других детей, которые мчались, ещё и радостно визжали от восторга.

Ночью Володя впервые тихо прошептал ей на ухо, будто разглашал самую сокровенную тайну, о которой не смел сказать раньше:

– Я хочу ребёнка. Твоего и моего. Маленькую девочку или мальчика. Нет, лучше мальчика. Я поставлю его на коньки. Или всё-таки девочку? Да, точно девочку. Девочки сильнее любят отцов. И она будет похожа на тебя. – Он разговаривал сам с собой так, словно давным-давно всё решено и обязательно должно сбыться. – Девочку, а потом мальчика… Ты слышишь меня?

– Слышу, давай спать.

Марина отвернулась, свернулась калачиком и закрыла глаза. Ей не приходило в голову, что однажды он заговорит о ребёнке. Нет, она понимала, что это когда-нибудь должно случиться, но не сейчас. Рано. Надо пожить для себя, и стать толстой и неуклюжей вовсе не прельщало. На третьем курсе института с их факультета одна ходила с огромным животом, распухшими губами и вечными тёмными кругами под глазами. Как-то Марина поднималась с ней по лестнице и слышала её тяжёлое сопение, каждая ступенька давалась с трудом. Соня. Некрасивая еврейская девушка на тоненьких иксоидных ножках. Каждый день после занятий её встречал тщедушный будущий отец с несуразно огромным портфелем. Молодой, но уже слегка облысевший юноша, в стоптанных ботинках и в нелепых очках с толстыми стёклами, уродующими его ещё больше, кроме жалости не мог вызвать никаких других эмоций. Марина наблюдала за странной парочкой, как они шли рука об руку и он то и дело останавливался и лез чмокать её в щёчку. Потом Соня взяла академку, и больше Марина её не видела, но почему-то отчётливо запомнила.

Наутро за завтраком Володя как бы невзначай рассказал, что у его товарища по сборной недавно родилась дочка.

– Что бы ему подарить?

Марина смотрела в окно и только пожала плечами в ответ.

– Ты не представляешь, как он счастлив! А мы? Когда у нас? Ты так молчишь, точно тебе неприятны разговоры на эту тему.

– Приятны, – возразила Марина и попыталась улыбнуться. – Просто всё должно происходить само собой. Это же не за хлебом сходить в магазин!

– Согласен! Но мне хочется, чтобы ты хотела этого так же, как я…

– Я тоже хочу, – соврала Марина.

– Тогда заканчивай предохраняться. Я у тебя нашёл венгерские таблетки. Наш врач в команде сказал, что это противозачаточные и от них до фига побочек. Где ты их достала? Просто так они не продаются.

– Во-первых, плохо рыться в чужих вещах!

– Я не рылся, ты забыла их на тумбочке в номере. Я испугался, думал, что-то скрываешь от меня.

– Мне мама достала, – созналась Марина.

– Она не хочет внуков? – удивлённо вскинул брови Володя и ухмыльнулся.

– Я её попросила… Давай закончим этот разговор. Не буду больше принимать таблетки. Хочешь, прямо сейчас выброшу?! – Марина вскочила со стула, но Володя схватил её за руку и заставил сесть на место.

– Давай не так демонстративно. Мне казалось, многие вещи надо решать совместно.

Обижаться долго он не умел, тем более на Марину. Подкралось чувство вины: такой притихшей и испуганной он её ещё не видел. Марина всегда умела отстаивать свою точку зрения и обычно шла напролом, не принимая никаких доводов. «Зря я на неё давлю. Может, действительно всему своё время? Странно одно: как не хотеть ребёнка от любимого человека? Разве я даю ей усомниться в своей преданности и что стану отличным отцом? Наверное, я не так хорошо понимаю женщин и что для них значит этот шаг. Огромная ответственность, в чём-то жертвенность. Нам-то, мужикам, не рожать!»

Марина стояла у окна и чертила пальцем по стеклу. На улице кружила вьюга, и на запотевшем стекле отчётливо вырисовывались круги, зигзаги и прямые линии. Стало тоскливо. Таблетки она выбрасывать, конечно, не станет, пока не примет окончательное решение. С другой стороны, что тянуть? Где поставить кроватку? Места не так много, и квартира совсем не рассчитана на прибавление в семействе. Она представила, что везде разбросаны детские вещи, в ванной натянуты верёвки с пелёнками и бог знает что ещё. Страшней всего рожать. Говорят, это нестерпимо больно и хочется умереть. «Как же было хорошо в горах. Закрыть бы глаза и опять оказаться на заснеженном склоне, где над головой висит яркое солнце. Там всё было просто, и я считала себя самой счастливой. Что изменилось?» – спрашивала себя Марина и не находила ответа.

До его отъезда они практически не выходили, пару раз сбегали в гастроном за продуктами и съездили навестить маму, Светлану Алексеевну.

– Проходите, проходите! – щебетала мама и заботливо помогала Володе снять куртку. Ей нравился муж дочери – вежливый, улыбчивый и души не чает в Марине. О таком зяте она и мечтала, когда можно полностью положиться и ни о чём не беспокоиться. Её тревожил Маринин затянувшийся максимализм, полное равнодушие ко всему, что не связано лично с ней, этакий эгоизм в чистом виде. Порой ей было слишком трудно найти общий язык с дочерью, отчего щемило сердце. Светлана Алексеевна скучала по присутствию Марины в доме и в то же время была рада, что забота о ней теперь легла на плечи Владимира.

– Ну, как вы живёте? Что нового? Как съездили?

– Мам, уже устала рассказывать. Отлично съездили!

– А я вот ни разу не была в горах. Мне интересно!

– Значит, надо съездить и всё увидеть своими глазами. Это не описать. Жаль отца нет. Без него всегда пусто за столом.

– Не очень он и баловал нас своим присутствием. Ты, считай, без него выросла.

– Не знаю, мне так не казалось, – возразила Марина и задумалась: «А ведь правда. Отец редко бывал дома». Рейсы, рейсы… Проводы, встречи… Но когда он бывал на суше… запоминался каждый миг, проведённый с ним. Просто привыкла, что ему надо уходить в море, и каждый раз с нетерпением ждала возвращения, особенно в детстве. Папа был сродни Деду Морозу, только случался гораздо чаще, а не только на Новый год. Теперь своя жизнь напоминала мамину, и к такому она была подготовлена, и, честно говоря, вовсе не скучала по Володе. Одной было спокойней, хотя и любила, когда он стоял на пороге квартиры с огромной спортивной сумкой, в которой всегда прятались приятные сюрпризы. На себя почти не тратился, откладывал на машину и должен был её вот-вот приобрести. Сказал, что, пока он в разъездах, машина будет полностью в её распоряжении и что пора записываться в автошколу.

Марина проснулась и откинула одеяло. Было зябко и темно. Она нехотя вылезла из кровати, прошлёпала босыми ногами до окна и отдёрнула занавески. Комната наполнилась голубоватым светом. Обернулась. На кровати никого, лишь мятая постель, где ещё недавно спал Володя. «Чёрт, он же уехал! Сказал, вставать не надо, сам справится».

В коридоре аккуратно примостились Володины тапки, на кухонном столе чашка с недопитым кофе. Она машинально взяла чашку и отпила глоток, кофе был холодный и противный. Тихо, только слышно: наверху кто-то бегает. Дети. Над ними живёт семья. У них мальчишки-погодки, шумные и непослушные. Марина видела их часто гуляющими на детской площадке перед домом. Братья постоянно ссорились, мать их разнимала и читала нотации с ничего не выражающим лицом. «Устала, поди, справляться с такими хулиганами. Это они ещё мелкие. А подрастут…»

Марина огляделась. Надо прибраться. Руки не доходили, пока Володя был дома. Даже постель не заправляла. Стирки накопилось! Ладно стирки, ещё и перегладить всё надо. «С одной стороны, хорошо жить с мамой, на всём готовом. С другой – полная свобода. Свобода от чего?! Можно подумать, я ею пользуюсь! Звонить Амире бесполезно – работает, а выходные проводит с Валентином. Неужели поженятся? Похоже, её мать смирилась с неоднозначным выбором. Мне-то что?! Её жизнь, пусть что хочет делает!»

Недолго думая, Марина побежала в ванную. «Соберусь и пойду шляться по Невскому, как в старые добрые времена». Долго выбирала, что надеть, хотелось праздника. На улице подморозило, и сапожки весело скользили по тротуару. Такси с зелёным глазком поймала без труда. Машина была старая, пахла бензином, дерматиновыми сиденьями и дешёвыми папиросами. Вышла у Казанского собора и направилась вдоль Невского к площади Восстания. Падал редкий мягкий снег. Несмотря на будний день, народу полно. «И куда они все прутся? Бездельники! Нет чтобы по рабочим местам сидеть. Сейчас бы подойти и спросить. Просто так, из интереса…»

На неё поглядывали: ещё бы, одета во всё заграничное. Пару раз подходили фарцовщики, думали, иностранка. Ей было смешно и приятно. Она даже решила разыграть одного, но тот сразу выкупил: с английским у Марины было совсем неважно. Проходя мимо кафе «Ленинград», решила зайти, там подавали отварные сосиски с зелёным горошком и вкусный салат «Оливье». Мест свободных не оказалось, пришлось стоять в очереди.

– Проходите во второй зал, – сказала официантка в белом передничке. Только там стол на четверых, подсажу к вам кого-нибудь.

Ничего удивительного в этом не было, не ресторан. Люди заходили поесть и особо не задерживались. К Марине за стол сели пожилая пара и совсем молоденькая девушка. В зале слышался звон приборов и как принимали заказы официантки. Едальня, одним словом. Марина мигом проглотила сосиски, запила какао с молоком и покинула любимое в студенческие годы заведение с мыслью, что никогда сюда больше не вернётся. На противоположной стороне кинотеатр «Художественный». Она перешла Невский и, не успев ещё подойти к афише, увидела перед собой молодого парня, который улыбался так, точно видит её не в первый раз.

– Шёл себе спокойно, шёл, увидел красивую девушку и понял, что давно не был в кинотеатре. Только не говорите, что у вас полно дел. Разрешите представиться, меня зовут Саша.

На вид ему можно было дать лет двадцать пять, высокий, худощавый, темноволосый, аккуратно подстрижен, одет скромно, но не бедно и вовсе лишён стеснительности, что говорило – цену себе знает и уверен: отказа не последует.

Надо было бы отшить его, она замужем, но непонятно почему задорно мотнула головой в знак согласия и рассмеялась. «Ничего страшного в этом нет! Ну, схожу в кино, поболтаю, пококетничаю, и на этом всё! Только бы на знакомых не наткнуться! Так кто же наберётся смелости рассказать Володе?! Всегда можно отбрехаться, главное, не смотреть по сторонам и ни с кем не встречаться глазами. Ошиблись, обознались! Завидуют! Риск оправдан, давно не испытывала подобного возбуждения от совершения недозволенного. О продолжении общения не может быть и речи. Так, безобидное баловство!»

Времени на разговоры не оставалось, вот-вот начнётся сеанс. Молча прошли в зал и заняли свои места. Весь фильм Александр, не отрываясь, смотрел на экран, не проявляя к ней ни малейшего внимания, что несколько удивило Марину. «Странный! Точно ему всё равно, с кем сходить в кино. И что дальше?» Подобное поведение юноши лишь подогревало интерес. Ведь делал он это явно ненамеренно. Пару раз Марина наклонялась поближе к Александру, комментировала происходящее на экране, несла какую-то ерунду, а он лишь на секунду поворачивался к ней, всем видом показывая, что фильм захватил его гораздо больше, чем сама Марина. Поэтому, когда они вышли из кинотеатра и Саша пригласил её немного прогуляться по городу, сразу согласилась. Снег усилился, и с неба падали крупные хлопья, покрывали волосы и прилипали к густо накрашенным ресницам.

– Ты что, без шапки? Ещё и без перчаток. Простудишься.

– Я закалённая! – усмехнулась Марина.

Ей не шли головные уборы. Виной всему был ненавистный нос. В старших классах поздней осенью и зимой она выходила из дома в вязаной шапочке, махала маме рукой и тут же за углом срывала её и засовывала глубоко в карман. А перчатки она попросту забыла дома.

– Расскажи, кто ты? – спокойно спросил Саша, не удостоив Марину взглядом.

– Зачем? Имя я своё назвала. По-моему, достаточно для короткого знакомства.

– А может, оно будет длинным и интригующим? – улыбнулся Саша и уверенно взял её за руку.

Марина вздрогнула, но руку не отдёрнула. У него были длинные пальцы и мягкая тёплая ладонь. «Ничего себе, какой быстрый! Занятный экземпляр!»

Они дошли до Казанского собора, и Саша потянул её вверх по лестнице.

– Люблю бродить между этими старыми колоннадами. Чувствуется время! Представь, сколько они всего видели! А теперь смотрят на нас.

– Не придумывай! Им нет до нас дела!

– Как же скучно ты живёшь! Представь, что они видят, чувствуют, понимают. Так же интересней!

Саша произнёс эти слова с такой уверенностью, что ей стало понятно: он законченный романтик и немного не от мира сего. Это привлекало, к тому же от Саши исходило некое спокойствие, которое обволакивало и усмиряло Марину. От него не хотелось уходить, возникло желание остаться подольше. В его немногословии и отсутствии стремления понравиться ей, произвести впечатление таилась магия простого общения двух незнакомых людей, случайно встретившихся в большом городе, которым просто хорошо рядом друг с другом.

– Я здесь рядом живу, у Спаса на Крови. Зайдём? Чаем угощу с маминым клубничным вареньем. Мои в Ереван уехали, к родственникам.

– Ты армянин? Ни капельки не похож, только что тёмненький.

– По отцу. Отец тоже не сильно на армянина тянет. Обрусел совсем, в семнадцать лет переехал. Учился здесь, маму встретил. Мама – коренная ленинградка. Блокаду пережила ребёнком. Не любит вспоминать. Младшую сестру потеряла и отца. Он на фронте погиб. Она у меня очень красивая. Я на неё похож. Значит, тоже красивый, – улыбнулся Александр.

– Ты думаешь, для мужчины это важно – быть красивым?

– Нет, наверное, но не помешает, если есть другие достоинства.

– А у тебя они есть? – Теперь улыбнулась Марина. Он ей показался забавным и даже трогательным, ничего нарочитого и вызывающего в нём всё же не было.

– Родители и друзья говорят, что есть. Может, льстят?

– У тебя есть девушка?

– Если бы была, не пригласил бы тебя в кино. Расстался год назад. Вместе учились в институте.

– Почему, если не секрет?

– У меня нет секретов. Поняли, что разные люди. Разошлись мирно.

– Так бывает?

– Получается, что бывает.

– И больше ни с кем не встречался?

– Пытался.

– И что?

– Ничего. Не цепляли.

– Многих сразу в кино звал? – хихикнула Марина и заглянула ему в глаза.

– Скажу «нет» – не поверишь. На твоё усмотрение. Честно? Постоянно зову незнакомых девушек в кино. Подлавливаю их у кинотеатров и силой затаскиваю. Сопротивления бесполезны.

– Ты серьёзно или смеёшься?

– А ты как думаешь? – улыбнулся Александр и смешно приподнял одну бровь.

У него была красивая улыбка, в меру пухлые, чувственные губы и грустные карие глаза, которые то становились огромными, то забавно превращались в щёлочки, когда он улыбался. «Добрый, – решила Марина, – и всё же странный». Она не заметила, как они оказались у палисадника совсем рядом со Спасом на Крови.

– Нам сюда. Долму любишь?

– Это что такое?

– Не знаешь, что такое долма?! Голубцы в виноградных листьях. Мамино коронное блюдо. Она всю кавказскую кухню готовит не хуже, чем в ресторане.

– А ты себя армянином считаешь? Родился здесь, вырос здесь, учился здесь…

– Конечно! Хоть по паспорту и русский. Папа настоял. Сказал, что в России надо быть русским.

– Ты и по внешности русский! Никогда бы не подумала, что в тебе течёт кавказская кровь.

– Течёт, ещё как течёт! – засмеялся Саша и открыл дверь в парадную.

Дом был старинный, но ухоженный. На первом этаже в будке сидела вахтёрша, что являлось большой редкостью. «Значит, не простые люди живут», – сообразила Марина и молча прошла мимо будки.

– Добрый день, Василиса Ивановна! Как жизнь молодая?

– Да уж, молодая. Скриплю, как наша рассохшаяся дверь. Родители-то скоро вернутся? – спросила Василиса Ивановна и даже высунулась, чтобы получше разглядеть Марину.

– На днях. Они ненадолго, – кинул Саша и вызвал лифт.

Лифт натужно издавал глухие звуки и медленно полз вниз, потом так же медленно – на четвёртый этаж.

– Какая разговорчивая старушка!

– Она здесь давно. Считай, что родственная душа. Василиса Ивановна – добрый человек, чуткий. Нас пирожками с повидлом балует. Всё переживает, когда я женюсь. Кстати, когда я женюсь?

Саша задорно рассмеялся, как мальчишка, потом неожиданно погрустнел и замолк. «Не всё так гладко с той девушкой, с которой встречался, вышло. Ничего не умеет скрывать, всё на лице написано. Сказать, что замужем, или пока не стоит? Наверное, лучше повременить. Так даже интересней. Я ничем ему не обязана. И отчитываться не собираюсь. Попьём чайку и разбежимся. Всё равно Володя раньше восьми никогда не звонит».

Раньше, встречаясь с ухажёрами, Марина играла свою неизменную роль обольстительницы, ловко манипулируя и жонглируя мужскими страстями. Это было врождённым, неизвестно откуда взявшимся. При внимании к своей персоне Марина перевоплощалась и с восторгом со стороны наблюдала за своим вторым «я». Сейчас ей не удавалось придать театральности поведению, и она медленно плыла по течению, не прилагая усилий.

Квартира была совсем не похожа ни на родительскую в сталинке, ни на её в новостройке. Большая прихожая выходила в длинный коридор, где по стенам висели пейзажи и виды Ленинграда.

– Папины шедевры.

– Он художник?

– Нет, любитель. Это его увлечение. Никогда нигде не учился, пишет по наитию и под настроение.

– У него неплохо получается. Я если только колобка нарисую с ручками, точками вместо глаз и с дурацкой улыбкой, – сказала Марина и заглянула в первую застеклённую двухстворчатую дверь. – У вас двери как в музее.

– Думаю, их никто не менял, они принадлежат этому дому, как и паркет.

Марина опустила глаза.

– Да, пол совсем старый.

– Мама категорически против его менять. Ей нравится, как он скрипит.

Окна с незадёрнутыми гардинами и кружевным тюлем ещё дарили свет короткого дня. Оглядевшись, Марина плюхнулась на большой диван, который оказался жёстче, чем она предполагала, и задрала голову. По высокому потолку с лепниной отчётливо расползалась паутинка трещин. К ажурной розетке из переплетённых роз крепилась старинная люстра с множеством плафонов. В остальном гостиная была ничем не примечательна. Громоздкий прямоугольный покрытый лаком стол с шестью стульями в льняных чехлах – по три с каждой стороны, диван, на котором она сидела, два плюшевых кресла, вместо новомодной стенки два шкафа-близнеца из красного дерева, заполненные книгами, и в углу сервант с посудой. В другом углу на тумбочке вдали от дивана сиротливо притулился телевизор. Складывалось впечатление, что никому в этом доме он не нужен, и телик с молчаливой грустью оплакивал свою ненужность. На полу возлежал ковёр с неуместно кричащим восточным орнаментом. Ковёр явно противился всей этой безликой посредственности, бунтовал и возмущённо противопоставлял себя царившей вокруг скукотище. Ему вторил разросшийся фикус в глиняном кашпо.