Читать книгу "Разрешите представиться, меня зовут Саша"

Фикус был великолепен. Такие раньше украшали дома культуры, кинотеатры, поликлиники. Почему-то в квартирах им редко удавалось добиться такой же степени пышности и величия. Нездешнее, экзотическое растение радовало ленинградцев и прочно вошло в их быт. В городе, где сомнительное лето и осенью и зимой так ничтожно мало солнечных дней, о существовании которых забываешь, смиряясь с сизыми низкими тучами, нудными дождями, пронизывающими ветрами, колючими морозами, неудивительно подобное преклонение перед всем южным, а значит, дарящим иллюзорное тепло и солнце. Когда была маленькая гладила их толстые мясистые листья в детской поликлинике и всё время просила маму купить такое чудесное дерево домой. Мама обещала и тут же забывала. У неё категорически не приживалось ни одно растение, даже фиалки в горшочке тут же теряли вид и вскоре засыхали. Держать дома фикусы давно стало немодным. Редко у кого встретишь. На смену им пришли другие растения. А фикусы остались доживать свой век лишь во всевозможных государственных учреждениях.

– Мы нечасто здесь собираемся. Только когда приходят гости. Обычно папа в кабинете. Мамино любимое место – кухня. А я прячусь у себя.

– Покажи, где ты прячешься.

Ей захотелось узнать о Саше больше, и что, как не его комната может поведать о многом? Это даже забавно – строить догадки и ни о чём не расспрашивать. Комната Александра находилась в самом конце длинного коридора. Вместо кровати – тахта, письменный стол, на стене прибитые полки с множеством книг, расставленных без особого порядка. Небольшой платяной шкаф. На подоконнике опять стопки книг и магнитофон с разбросанными рядом кассетами. Безликое пространство, не за что зацепиться взглядом и продвинуться в своём расследовании. Ни одной фотографии, ни одного намёка.

– А папин кабинет? – с надеждой спросила Марина.

– Какая ты любопытная! – улыбнувшись, ответил Саша, но отказывать не стал.

– Это святая святых. Отец никого сюда не пускает, только самых близких друзей.

Он распахнул двери и пропустил Марину вперёд. Здесь уже было чем поживиться. В целом кабинет как кабинет. Книги на полках и письменном столе, ворохи исписанной бумаги, бронзовая старинная пепельница. Чувствовался едва уловимый запах табака.

– Отец курить выходит на балкон. Всё равно пахнет. Мама устала с ним бороться.

Марина уставилась на фотографии, которые висели над диваном. Интересный едва седой мужчина в белом халате в окружении молодых парней и девушек. Добрая улыбка, пронзительный взгляд.

– Он врач?

– Хирург. Кардиолог. Доктор наук.

– А ты?

– Я? Простой советский педиатр в детской больнице.

– Ты детский врач? – Марина с удивлением оглядела Александра. – Никогда бы не подумала! А почему не на работе?

– После ночного дежурства. Сегодня выходной. Не спалось, вышел прогуляться и встретил тебя.

– Да, и сразу пригласил домой! – хитро улыбнулась Марина.

– Я тебя на чай пригласил. Что в этом предосудительного? Акт вежливости, так сказать. Пошли на кухню. Обещанное надо выполнять.

Чайник приветливо кипел на плите. На столе появилась шарлотка и хрустальная ладья шоколадных конфет.

– Может, есть хочешь? Мама всю морозилку своими полуфабрикатами забила. Переживает, что оголодаю. Ещё бабушка приезжает с кастрюльками через день.

– Как тебя любят!

– Не скрою, обожают! Я же единственный у них.

За окнами темнело. Жёлтый свет абажура осветил кухню. Александр, смущённый затянувшейся паузой, подошёл к окну и что-то там разглядывал, Марине захотелось уйти и в то же время остаться с этим милым парнем.

– Мне пора. Вызови такси.

– Так скоро? Тебе скучно со мной?

– Нет, вовсе нет. Просто надо домой.

– Тебя кто-то ждёт? – не глядя ей в глаза, спросил Саша.

– Дело не в этом.

Она назвала улицу и номер дома. Машина пришла быстро.

– Я спущусь провожу тебя.

– Не надо.

– Тогда возьми деньги на такси.

Он полез в карман и вытащил помятые бумажки.

– Убери, у меня есть.

– Оставишь телефон?

– Лучше ты свой. Я сама тебе позвоню.

– Когда?

Марина не ответила и пошла одеваться. Так же, без слов, вышла и вызвала лифт. Он стоял на пороге и ждал, что она хотя бы обернётся. Марина этого не сделала. В скрипучем лифте появились непонятная тревога и желание вернуться. Ехала по городу и всматривалась в дома и фигуры проходящих по тротуару людей. Ленинград горел фонарями и вывесками. Снег давно перестал падать, а ей казалось, что он так же волшебно кружит над городом. Слышалась тихая музыка, она сопровождала её весь путь до дома, музыка души, которую Марина уже где-то слышала.

– Привет, зайка! Прости, сегодня позже обычного. Как ты? Соскучилась? Я – ужасно. Скорее бы домой. Ещё целых две недели. Сегодня ногу потянул на тренировке. Завтра, скорее всего, буду отлёживаться. Так некстати! Что ты молчишь?! Мариш!

– Тебя слушаю… – ответила Марина. Разговаривать ей не хотелось, не было настроения. – Всё хорошо, Володь. Устала. По магазинам бегала, с девчонками встречалась. Ну, как обычно, – уверенно врала Марина, а перед глазами стоял Саша.

«Что я в нём нашла? Симпатичный, не более. Педиатр. Зарплата мизерная. Перспектив немного. Да, из хорошей, интеллигентной семьи, не то что Володька. Квартира, видно, его отцу за заслуги досталась. Всё скромно, без излишеств, но размеры внушительные, заблудиться можно. Немного странный и непонятный, но это больше плюс чем минус. Хочу ли я ещё встретиться с ним? Да. Я сразу это поняла, когда закрылась дверь лифта. Боролась с собой. Лифт опустился, а рука так и тянулась нажать кнопку его этажа. Что-то остановило. Раньше бы, не задумываясь, осталась. Расценила бы подобный поступок как очередное приключение. Из-за Володи? Вряд ли… Это что-то другое. Только что?»

– Амир, давай завтра встретимся?

– Я до пяти работаю, потом обещала с Валькой в кино сходить. Может, с нами?

Марина улыбнулась: «Опять кино!»

– В кино не хочу, тем более втроём. Скажи, что не можешь мне отказать, давно не виделись. Проживёт как-нибудь один день без тебя. Значит, договорились. В шесть у канала Грибоедова, на Казанском мостике.

– Договорились! – недовольно пробурчала Амира. – А от кино ты зря отказываешься. Валя был бы рад тебя видеть.

– Не сочиняй, у нас личная неприязнь друг к другу. Правда, он это скрывает, но меня-то не обманешь.

– Валя добрый! Ты неправа.

– Если он добрый, значит, злая я, – хихикнула Марина и повесила трубку, пока Амира не передумала.

Заснула быстро, эмоции не терзали, интерес к Александру улетучился, всё встало на свои места, точно ничего особенного не произошло.

Разбудил звонок в дверь. «Блин, это же Лариска, маникюрша!»

– Давай хоть кофе выпьем, спать хочу! Зачем я тебя так рано вызвала?!

– Позже я бы всё равно не смогла. – Лариса безжалостно раскладывала на полотенце инструменты. – У меня сегодня ещё таких, как ты, пять человек.

Цены у Ларисы высокие, выше, чем в салоне, но лучше неё никто маникюр не сделает. Нарасхват. Деньги любит, не отказывается от любого заказа, хоть на край света поедет. Радовало то, что не доставучая, не сплетница, работала молча и качественно. Спросишь что – ответит, и вопросов не задаёт. А то всякие случаи с маникюршами да парикмахершами бывают. Выпытают что-нибудь и дальше понесут. По всеобщему мнению, Лариса сорока годов от роду слыла мудрой. Многие делились с ней, а она давала умные советы.

– Ларис, ты мужу изменяла?

– Да я и замужем не была. Два сожителя – это не замужем побывать.

– А им изменяла?

Лариса глянула на Марину из-под очков и ухмыльнулась.

– Изменять собралась или уже?

– Да я просто так, из любопытства.

– Просто так по такому вопросу не любопытничают, – подмигнула Лариса. – Нет! Я нет! И тебе, если что, советую держать рот на замке. А если застукают, до последнего держись – ничего не было, говори! Не было, и точка! Кстати, это мужская железная логика. Их хоть калёным железом жги, всё отрицать будут. Типа это не то, что ты подумала!

Мысль о том, что Володя может изменять ей на сборах, никогда не приходила в голову. «Что, если я слишком доверчивая? Я же пошла с незнакомым парнем в кино, а потом ещё и к нему домой. Бред, я это я, а он в жизни не решится».

– Хорошо, ставлю вопрос по-другому. Допускаешь ли, что у мужа или жены могут быть связи на стороне? И как ты к этому относишься?

– Пока не коснётся меня – никак. Что ты всё про измены?! Для кого-то это в порядке вещей.

Только закрылась за маникюршей дверь, начала одолевать скука. «Может, зря с работы ушла? Нет, в школе работать – не моё». Полное равнодушие к профессии вкупе с таким же равнодушием к детям. Раздражало всё: и то, что надо рано вставать, и звук ненавистного звонка на урок, гам в школьной столовой, упёртые и вечно чем-то недовольные родители учеников, повышенные требования директора школы к внешнему виду учителя, точно это не школа, а монастырь. Для неё все дети были на одно лицо, и она не могла полюбить ни одного из них, включая круглых отличников и подлиз. Преподавала на автомате, как было рекомендовано в методичках, не проявляя инициативы сделать нечто большее, чем просто доносить новый материал, вызывать к доске, проводить контрольные и потом проверять кипу тетрадок. Было всё равно, если кто-то списывал у соседа или летал в облаках. Её дело – дать, а уж взять – личное право каждого. За плохое поведение безжалостно выгоняла из класса, двойки ставила без сожаления. Не могла представить, как учителя преподают старшеклассникам и находятся с ними в вечной конфронтации. В этом возрасте подростки невыносимы. В начальных классах легче, учитель – Бог, имеющий полную власть над ними.

Амира задерживалась, и Марина бродила туда-обратно по мосту, поглядывая в сторону Спаса на Крови. Если вдруг неожиданно увидит идущего от своего дома по набережной Александра – что делать? Спрятаться глупо, объясняться ещё глупей. Она улыбнулась и на всякий случай откинула капюшон норкового полушубка и пригладила волосы. Полушубок из серой норки она надела впервые, сшила на заказ у знакомого маминого скорняка. Водились у него шкурки, а как попадали к нему, не распространялся, вроде с какого-то совхоза из Сибири левак гнали. Марина то и дело нежно трогала мягкую обновку и представляла, как сейчас у Амиры вытянется лицо: «Ведь виду не подаст! Точно ничего не замечает!» Вдруг в толпе прохожих показалась Амира.

– Прости, задержали! Мать одного ученика пришла. Пыталась убедить меня, что я специально занижаю ему отметки. А я вместо двойки всегда на тройку его вытягиваю. Во время контрольных от парты его не отхожу! – тараторила Амира и пыталась отдышаться.

Амира была создана для учительства: ответственная, радеет за каждого шалопая и постоянно совершенствуется, придумывая интересные формы подачи новых знаний. Точно мать-наставница, Амира пестовала каждого своего подопечного, устраивала всему классу поездки за город, в Царское Село, в Павловск, походы в музеи, театры. Обожала Театр юного зрителя. Словно сама попадала в детство, когда с классом парами за руки подходили к огромному зданию ТЮЗа в предвкушении загадочного приключения. В кармашке передника всегда лежала конфетка, соевый батончик или пару сливочных тянучек – полакомиться в антракте, и обязательно мелочь, которую выдавала мама на стаканчик сладкого лимонада «Дюшес» и песочную полоску с джемом.

– Куда пойдём? Предлагаю в «Север». Я угощаю.

– Я и сама за себя заплатить могу, – обиделась Амира и пошла в сторону кафе, чуть впереди Марины. Потом повернулась и с улыбкой отметила, что полушубок – просто прелесть и когда-нибудь она купит такой же.

– Марин, как ты можешь без дела дома сидеть? Это, наверное, скучно?

– Скучно на работу каждый день топать с утра пораньше. А мне вовсе не скучно.

Ей было скучно, Амира абсолютно права, но заниматься тем, что не перевариваешь, ещё хуже. Всегда сетовала – не наградил её Бог талантами. Дал бы голос звонкий и мелодичный или какие актёрские способности. Этим бы она занималась с огромным удовольствием… В детстве ходила целый год на бальные танцы. Только ленилась и радости особой не испытывала. Мама махнула рукой и забрала её из кружка. То же самое случилось с уроками музыки. Пианино купили, но вскоре продали через комиссионку, откуда оно и появилось в доме. Не пошло. Чем только ни занималась: и гимнастикой, и фигурным катанием – и везде одно и то же – нет ни желания, ни способностей. Комплекс неполноценности не развился, мама успокаивала и утверждала, что просто это не Маринино, и что она самая красивая, умная, сообразительная, и все таланты ещё раскроются.

– Будешь есть? Что не смотришь меню? Ты же с работы.

– Бутербродов наелась. Мама целых три с собой дала. Еле осилила, – хихикнула Амира. – А вот от сладкого не откажусь!

– Знала ведь, что пойдём куда-нибудь! Зачем налопалась?

– Так не пропадать же добру! Ты ешь, ешь, я кофе выпью. Рассказывай давай, что новенького?

Поведать о встрече с Александром хотелось нестерпимо, но удерживало, что подумает о ней Амира с высоты своей занудной нравственности. Немного помявшись, Марина решилась. Ей было смешно смотреть, как у Амиры округлились глаза, лицо вытянулось, а эклер застыл в руке где-то на уровне открытого рта. Если бы она успела откусить кусочек, то, без сомнений, подавилась бы. Опомнившись, Амира решительно зыркнула на легкомысленную подругу.

– Надеюсь, ты не собираешься ему звонить?!

– Ещё не решила, – ответила Марина, но тут же осеклась и даже пожалела, что сболтнула лишнего. Точно опять оказалась у Саши в квартире и стояла перед выбором: уйти или остаться? – Зачем мне он?! Баловство! Ты же знаешь, меня всегда влекли непонятные ситуации.

Уверенности в том, что Амира ей поверила, не было, уж слишком она подозрительно поглядывала и явно о чём-то размышляла. Нужно было срочно перевести разговор на другую тему, и ничего лучшего не нашла, как начать расспрашивать о Валентине. На этот раз Марина проявила редкую лояльность и даже нахваливала его, чтобы хоть как-то отвлечь Амиру. Судя по всему, своими откровениями она произвела ошеломляющее впечатление. «Вот дура! Ей-то какое дело!»

После замужества Марины их отношения стали несколько другими. Пропали прежняя теплота, необходимость друг в друге, желание созваниваться по любому поводу. В отличие от Марины, у Амиры было много подруг. Она удивительным образом ухитрялась плодить их повсюду. Могла стоять в очереди в гастрономе, вдруг о чём-то спросить впереди стоящую девушку, и – бац – уже тесно общаются и обмениваются телефонами с обещаниями продолжить приятное знакомство. С этим делом у Марины было туго, совсем туго. Новые знакомые всегда чем-то раздражали, надоедали, утомляли. С пацанами ещё со школы легче находила общий язык, чем с девчонками. А вот с Амиркой ей крупно повезло. Спокойная, ненавязчивая, больше слушает, чем говорит, и в лидеры не лезет. В институте все их общие подружки держались только на Амире. Занятая семейной жизнью, Марина не сразу заметила, что пути их потихоньку расходятся. Последним связующим звеном стал Валентин. Нет, иногда Марина скучала по прежним временам, когда Амира всецело принадлежала ей. Но появилось полное несоответствие. Она жена известного спортсмена, а Амира – девушка простого прораба, учительница, которая так и состарится над грудой школьных тетрадок в линейку и клеточку. И разрыв будет только увеличиваться. Выйдет замуж и однажды превратится в ту Соню из студенческой жизни, обременённую огромным животом и житейскими заботами. «А может, наладится между нами? Не оставаться же мне одной! И у Амиры никого ближе меня нет. Надо помягче. Не её вина, что такая бестолковая. Лучше бы за своего замуж вышла. Мать же хороший вариант предлагала. Отказалась! Не верю я, что Валентин уж так ей нравится. Вот не чувствую, и всё тут!»

Сидели недолго, говорить особо не о чем. Выслушивать рассказы о школе и её учениках Марине вовсе было неинтересно. Таким далёким это стало, словно сама ни дня учительницей не проработала, как дурной сон, вспоминала. На улице опять падал снег, снежинки искрились под лучами фонарей, кружились, желая продлить свой танец, и с неохотой падали вниз, где терялись среди себе подобных и превращались в сплошной белый покров, на котором отпечатывались следы прохожих.

– И это почти конец марта! Весной и не пахнет! Зима зимой! У меня ни Нового года, ни Восьмого марта толком не было. У Володи сборы, соревнования, опять сборы… – глубоко вздохнула Марина. – Ты на чём домой?

– На метро, – пожала плечами Амира.

Они молча шли по Невскому. Люди торопились домой с работы. Невский проспект что-то шептал устами прохожих, скрипел дверями подъезжающих автобусов, жужжал проводами троллейбусов, фыркал выхлопными газами машин, моргал светофорами и сверкал зажжёнными окнами домов. Город жил своей жизнью, а каждый человек в нём – своей, и в этом не было противоречия, полная гармония, привычная, кажущаяся неизменной, но меняющаяся изо дня в день, медленно и незримо. Город детства, юности, зрелости, а потом и немощной старости.

– Ну, я побегу! – Амира одной рукой обняла Марину и ткнулась губами в её щёку. – Созвонимся. А хочешь, я подожду, пока ты машину поймаешь?

– Иди уже! – растрогалась Марина и шмыгнула носом.

Она проводила Амиру взглядом и, когда та скрылась из виду, пошла в сторону Спаса на Крови. Шла не она, шаг за шагом ноги сами совершали движение вперёд к дому, где живёт Саша. Вот и его дом. Она задрала голову, пытаясь понять, где его окна, и вспомнить, на каком этаже он живёт. Всё вылетело из головы. Ведь подходила к окну на кухне. Почему ничего не запомнила? Не до этого было. Словно смотрела в пустоту, о чём-то думала или не думала вовсе. Запомнился фикус и его отец на фотографии. Ещё фотография отца с красивой женщиной, судя по всему, матерью Александра. Смогла бы легко узнать их на улице. Потоптавшись под окнами старого дома, она развернулась и быстро пошла прочь. В кармане полушубка нащупала монетку в две копейки. Напротив автомат. Остановилась. Дверь в телефонную будку со скрипом открылась, и тут же пружина вернула её на место, как только Марина оказалась внутри. Руки озябли. Она с трудом вставила монетку, залезла в сумку за записной книжкой, потянулась за трубкой, но вместо неё висел оборванный шнур. «Не судьба. Это знак! Не надо ему звонить! Не надо!» Выскочив из будки, она поскользнулась и упала. Болел копчик, но вроде цела. Охватила злость на себя и почему-то на Александра. Проезжало такси с зелёным огоньком, и она успела вскинуть руку.

– На Кораблестроителей, – выпалила Марина и уже приготовилась открыть заднюю дверь.

– Не, не по пути. У меня смена закончилась.

Прихрамывая, Марина двинулась дальше. Подвернулся калымщик. Сам остановился и предложил подвезти. Мужик был в возрасте, как и его тачка, но доверие внушал и без лишних слов подвёз её по указанному адресу. Боль от ушиба растекалась в разные стороны. То и дело охая, Марина с трудом стянула с себя одежду и укуталась в махровый халат. Никак не удавалось согреться, промёрзла до костей. Всё это наслаивалось на вконец испорченное настроение и добавляло боли, правда, уже душевной. Жизнь показалась ничтожной и неинтересной, угнетало ощущение одиночества и ненужности. Ни разу не вспомнила о Володе и ничуть не удивилась, что он так и не позвонил. Ещё вчера это показалось бы странным, сегодня было не до него. «Скорее всего, лёг спать. У него же травма ноги. Разговаривать нет ни сил, ни желания. Всё равно ничего дельного не скажет». Включила телевизор. Тупо смотрела на экран. Смотреть было нечего, лишь добавлялось раздражение. Легла в постель. Не лежится. Она сова, это Амира, поди, второй сон видит. В отличие от неё, Амира – чистый жаворонок. Встанет ни свет ни заря и всегда находит, чем заняться. Она и к экзаменам в институте готовилась, начиная с раннего утра и до вечера, а потом спать до пяти утра. Марина – только по ночам, зевая и ничего толком не запоминая.

«Что за беспокойство поселилось в моей голове?! – гадала Марина. Перебирала всё, намеренно не беря в расчёт встречу с Сашей. – Это блажь, пустое, надуманное, – убеждала себя она. – Давно не было приключений. А это как кислород, без которого трудно дышать. Что же так невыносимо? Спокойная обывательская жизнь не для меня. Да, продержалась какое-то время, и вся вышла. Если бы Володя стал олимпийским чемпионом, всё было бы по-другому». Зацепившись за эту мысль, почувствовала облегчение. Он разочаровал её – отсюда все огорчения. И Александр вовсе тут ни при чём. Вспомнилась поездка в Алма-Ату и заснеженные горы Медео. Там она чувствовала себя влюблённой, испытывала самые нежные чувства к Володе. Они точно улетели в космос, вокруг неземная красота и Володя Соколов в обличии сказочного героя-победителя.

Мама последнее время часто жаловалась, что, как ляжет спать, мучают ноги, не знает, как их утихомирить. Хочется всё время сучить и двигать ими, не унять. Синдром беспокойных ног – так называлось это странное состояние. Все рекомендации врачей выполняла, но ничего не помогало. Нет-нет да и опять мучается. Полночи по квартире бродит, пока сон не сломит. «Вот и у меня сейчас как у мамы!» – Марина долго выхаживала из угла в угол, приседала и делала разные упражнения. Как только ляжет, всё начиналось по новой. Подушку под ноги клала – одну, потом две. Слышала, что так делают, когда ноги от усталости отекают, но у неё не отекли и не устали вовсе. «Это нервное! Может, одеться и пойти погулять. А то с ума сойду! – Закралась шальная мысль вызвать такси и прямиком к Саше. – А вдруг спит? Ему же на работу. Консьержка может не пустить… Позору не оберёшься! И неизвестно, как встретит, если даже удастся прорваться. Сделает удивлённое лицо, извинится и закроет перед носом дверь. Маловероятно. Он же культурный человек! Надежды порой очень далеки от реальности, а реальность иногда очень жестока и непредсказуема». Бредовые идеи оттеснили синдром беспокойных ног, и Марина не заметила, как заснула.

Телефон подавал позывные, ненадолго умолкал и трещал вновь. Сквозь утренний сон она вроде слышала что-то напоминающее телефонный звонок, но он был глухой и непохожий на настоящий. С трудом открыв глаза, Марина поняла, что это происходит наяву.

– Господи! Кто в такую рань?!

Часы показывали двенадцать тридцать дня, а ощущение совсем иное: точно она вовсе не спала, а ненадолго задремала. Занавески, как обычно, были плотно задёрнуты, отчего и создавалась подобная иллюзия. Подбежав к телефону, она схватила трубку, но на другом конце провода её уже повесили. Чертыхаясь, Марина подошла к окну, одёрнула занавески и, не успев опять улечься, услышала заливистые гудки. Подходить не хотелось, но чья-то настойчивость в очередной раз вытащила её из постели.

– Ты что не подходишь?! Я чуть головой не поехал! У тебя всё в порядке?

– Вроде да… Не шуми. У меня голова болит. Я полночи заснуть не могла.

– Почему не набрала? Я весь вечер в номере.

– Думала: занят, спишь, устал. Что за претензии?

– У меня вчера настроения не было. Паршиво себя чувствовал. Травма оказалась серьёзной. Хорошо хоть в конце сезона. Планируют отправить на операцию в Германию.

– Когда? – Марина насторожилась, и первое, что пришло на ум: сможет ли Володя продолжить спортивную карьеру? Если нет, что станет делать? Пойдёт детей в спортивную школу тренировать?! А как же следующая Олимпиада?! Он же обещал!

– На днях. Ты только не переживай, там врачи чудеса творят. Не я первый. Обидно, конечно. Но мы же справимся, Мариш? Что ты молчишь?!

– Расстроилась. Будем надеяться, Володя. Наверное, ты теперь не скоро…

– Не знаю, милая! Как только, так сразу. После операции видно будет. Пообещай не грустить и не строить пессимистических прогнозов. Я же не ноги лишился. Ходить в любом случае смогу. Ну, не молчи, Мариш, любимая!

Она искала слова, слёзы текли и невыносимо щипали щёки, будто соль – свежие раны.

– Милая, всё наладится. Скоро лето, рванём в Сочи. Тебе трудно, я понимаю. И мне без тебя нелегко. Думал, отпустят домой хоть на пару дней. Боятся осложнений. Да я бык здоровый, на мне всё как на собаке заживает!

Она слушала его и лишь выдавливала из себя короткие «да» и «конечно».

– Надо что-то менять! Срочно! – твердила Марина и не нашла ничего лучше, как набрать Александра. Никто не подошёл. Сообразила, что он, скорее всего, на работе и надо звонить ближе к вечеру. Останется ли позже желание с ним увидеться, она не понимала. Он нужен ей сейчас. «Как всё несправедливо устроено в этом мире!»

– Мама, я скоро к тебе приеду. Ты случайно никуда не собралась уходить?

– Что-то случилось? Мариш, что с голосом?

– Ничего… Просто хочется с тобой повидаться. Не так часто и видимся. Сделаешь блинчики? Мои любимые румяные. Или нет… Лучше картошечки нажарь.

– Я тебе и блинчиков, и картошечки. Только не скрывай ничего… Я пойму…

В квартире пахло жареной картошкой. Запах детства. Марина могла есть жареную картошку хоть каждый день. Сама приготовить такую не умела, как ни старалась, чтобы с хрусточкой и в то же время мягкую внутри. И обязательно кусок сливочного масла сверху и долго размазывать его по горячей картошке, пока оно совсем не растает и не растечётся в разные стороны, собираясь кругом по тарелке. Потом с наслаждением макать в масло чёрный хлеб – завершающий этап полного блаженства.

– Ешь, ешь! Ты как с голодного острова. Лень для одной готовить? Скоро Володя приедет?

– Он и сам пока не знает. Травму получил. В Германию отправляют через неделю. А сколько там…

– Напасть какая! Тебе надо бы к нему съездить, пока не уехал. Обязательно надо!

– Я предлагала. Он отказался. Вернее, ему не разрешили.

– Как подневольные! Себе не хозяева. Обидно-то как, Мариш!

– Ничего, сказал, всё хорошо будет. Мам, пошли в гостиную чай пить. На диван хочу.

Диван был любимым местом отца. На нём он смотрел телевизор, дремал, читал. Марина в детстве вечно притулится рядом и обнимает его за что придётся. Скучала по нему сильно. Оглядела гостиную и отметила про себя, как она отличается от Сашиной. У него ничего лишнего – у родителей вся югославская стенка уставлена каким-то добром. За стеклом бесконечные бокалы, креманки, сервизы, фарфоровые немецкие статуэтки. Нет места, где не стояла бы хрустальная ваза, а сверху с потолка свисала чешская люстра, на которой заботливой рукой мамы отполированы до блеска висюльки-хрусталики. Ковёр на полу, ковёр на стене.

– Мам, ты выходила замуж, любила папу?

– Конечно, что за вопрос?! Сильно любила.

– И потом не было сомнений, что любишь?

– Да что с тобой?! Ни секунды! Со временем, конечно, по-другому стало. Мы же поженились, совсем молодые были. В молодости по-особенному любишь.

– Неистово?

– Слово-то какое! – улыбнулась Светлана Алексеевна. – Не отыскать определения. Всей душой, наверное.

– Вот ты никогда не работала. Дом, я. Отца ждёшь с рейса, потом провожаешь. Не скучно?

– Забот хватало. Дом содержать, тебя по кружкам водить, уроки с тобой делать. Совсем маленькой ты такая непоседа была – глаз да глаз.

– Неси семейные альбомы, расскажешь что-нибудь про меня. Я себя только с пяти лет помню, и то смутно. Ты мне корзиночки на голове плела и банты такие капроновые огромные завязывала. Мне не нравилось, любила свободу и всё время сопротивлялась. Помнишь?

– Помню… Один отец на тебя управу находил. Посмотрит строго, пальцем погрозит – и ты тут же шёлковая. Читать не любила, из-под палки заставляла. Только бы картинки разглядывать. За уроки не усадишь. Отойду на минуту, говорю: «Учи стихотворение, сейчас проверять буду!» Прихожу, а ты уже в куклы играешь. Твоя любимая так и сидит на кровати. Может, заберёшь с собой?

– Не хочу. Пусть здесь живёт. Я ведь почти ничего в свою новую жизнь не забрала. Как с чистого листа начала. Иногда очень скучаю по своей комнате. Только не моя она теперь. Чужая стала. Нет меня там больше. И Марины той нет.

– Глупости! Ты такое говоришь, потому что переживаешь за Володю. Я сразу почувствовала неладное. Слава богу, что у вас отношения хорошие. Ребёнок вам нужен, Марин. Сразу грусть уйдёт. Настоящая жизнь начнётся. По-другому будешь на всё смотреть. А то сникшая, уставшая какая-то, даже глаза красные, воспалённые. Ты не плакала случаем?

– Плакала… – вздохнула Марина и пошла сама доставать альбомы с фотографиями.

Первым попался альбом с её свадьбы. Открывать не стала, у неё такой же дома лежит, и там она себе совсем не нравится. То ли фотограф оказался неудачным, то ли она в тот день плохо выглядела. Они ещё долго сидели, перебирали фотографии, мама вспоминала смешные истории и даже прослезилась.

Потом Марина задремала на любимом диване отца, заботливо укрытая шерстяным маминым платком. Проснулась – на часах полвосьмого вечера. На предложение мамы остаться ответила категорическим отказом. Быстро собралась. В дверях Светлана Алексеевна насильно всучила ей свёрток.

– Там блинчики, колбаска сервелат и мармелад твой любимый. Ты приезжай почаще. Хороший день вместе провели! Я и не припомню такого.

Она глубоко вздохнула, поцеловала дочь в лоб и открыла входную дверь. Марине показалось, что мама, кутаясь в свой привычный халатик, стала какой-то маленькой. Жалость сжала сердце, и, чтобы не заплакать, она выскочила на лестничную площадку, быстро побежав по лестнице вниз. Хотелось на воздух и дышать, дышать, дышать. Угрюмо сидела в машине, не вслушиваясь, что нёс разговорчивый водитель.

– Я передумала на Кораблестроителей. Мне к Спасу на Крови, через канал Грибоедова. Я покажу. – Если он дома, почему меня не должна пустить вахтёрша?!

– Вы что-то сказали? – спросил водитель и, не дождавшись ответа, опять что-то забубнил, по его мнению, крайне занятное.

Он обладал неприятным хриплым голосом со свистом, хотелось поскорее прекратить эту пытку, и она стискивала зубы, чтобы не нахамить надоедливому мужику. Вахтёрша вспомнила Марину и встретила её на редкость дружелюбно, сказав, что Александр поднялся минут как тридцать. Долго не решалась нажать на звонок, поправляла волосы и теребила неуместный мамин свёрток, жалея, что не выбросила его в мусорку перед входом.

– Ты? – Он с удивлением смотрел на неё, а ей хотелось провалиться сквозь землю.

– Я не вовремя? – выдавила Марина и сделала шаг назад.

– Ты что! – заулыбался Саша, схватил её за руку и втащил в квартиру. – Просто не ожидал, что ты придёшь сама. И вообще, что когда-нибудь позвонишь… Я рад, очень рад!

– Это блины.

Она протянула свёрток и от нелепости происходящего рассмеялась. Потом наступила тишина, особая, тягучая. Ни слова, ни звука, только прерывистое дыхание Александра и тихий перестук её сердца. Бережные объятия, касание его рук действовали как снотворное, ещё чуть-чуть, и она заснёт, вот так стоя, чувствуя надёжную опору, Саша не даст ей упасть. Волшебство длилось не более минуты, но показалось бесконечным. И не было желания очнуться, а лишь плыть и плыть по течению. Музыка души опять пробиралась в каждую клеточку её тела, приятно немели пальцы и немного кружилась голова. Он отстранился, осторожно взял ладонями её лицо и поцеловал в губы, едва касаясь своими. Ещё раз и ещё… Гладил по волосам, заглядывал в глаза, словно пытался рассмотреть что-то скрытое и непонятное. Неожиданно беспомощно опустил руки и стал таким, как прежде, – улыбчивым и непринуждённым.