Читать книгу "Формула Джина"

– Я вижу, ты разоспался на свеже-вонючем пещерном воздухе, Карлуччо! – весело сказал Джин, не оборачиваясь.

– Да уж! Сидел у бревна на ужасе полночи и заснул! Слава Богу, никто не приходил к нам!

– Кто тебе сказал, что не приходил, смотри, сколько волчьего помета перед входом. Ходили аккуратно, ни одна веточка не хрустнула. «Кто умеет ходить, того не услышишь!» – гласит древняя японская поговорка школы Кога-Рю. Были бы голодными, напали бы, а так скорей всего из-за любопытства приперлись, понюхать, обнюхать, внюхаться, пометить местечко, воды заодно попить. Наш запах, человечий, им не по нутру! Может, и сейчас за нами наблюдают, кто знает?

Карлик осторожно обернулся и стал вглядываться в ближайшие кусты. Лес просыпался, принимая гуляющий ветер, он махал ветками, подставляя свои иголки и листья солнечному свету. Вода продолжала бежать вниз, омывая камни и давая жизнь всем вокруг. Новый день манил своей неизвестностью, диктуя неписанные правила поведения.

Через пять часов непрерывной ходьбы, Джин и карлик вышли на асфальтированную дорогу без дорожных знаков. Победитов поцеловал автомат в черный холодный бок и запрятал его под большой камень у дороги.

– Вечная тема у всех! Если ты вышел на дорогу из леса, и сзади и спереди деревья и кусты, то никогда не знаешь, куда ехать, влево или вправо. Но я знаю, сверив угловое время, расположение солнца, цветность коры на деревьях и мох на камнях. Нам туда! Логика одна, и влево, и вправо есть конец дороги, который начинает другую дорогу, люди есть и там, и там. Повторю, мой друг, ни слова, мычи как теленок и иногда делай разные жесты руками и пальцами, а я буду читать твой экспромт! Яволь? Внешний вид у нас военно-приличный, я выгляжу, как профессор рекогносцировщик-геолог, а ты, как мой молчаливый помощник картограф-иллюзионист. Итак, немного мозгов и мы на колесах с километрами за спиной.

Через полчаса из-за поворота появилась большая грузовая машина с уложенными бревнами за широкой кабиной. Джин стал по стойке смирно и вытянул вперед руку, издалека похожую на короткий шлагбаум. Машина заметно сбросила скорость и остановилась в тридцати метрах от голосующих. Над кабиной висел красивый полированный динамик, переливающийся на солнце. Оттуда послышался какой-то хрип, а затем и слова.

– Хм-гым! Але! Чудаки! Предупреждаю, если это нападение, расстреляю к чертям собачим, пни залетные! – эхо, оторвавшись от слова «собачим», улетело в тайгу и не вернулось.

– Многоуважаемый товарищ водитель! Мы не бандиты, мы отставшие геологи. Весь край набит не бандитами, а бокситами, вот мы и брали пробы. Наши улетели на вертолете, пока мы работали в дальней пещере! Просим помощи подвезти нас до Красновилюйска или Лучеграда, можно до Краснопогорельска! Ну, вот так случилось, что же нам тута погибать в тайге, товарищ дорогой? Не бросай своих, Братан! Нельзя геологов бросать на волчий обед и на произвол сатанированной судьбы! Страна не простит тебе потери специалистов геологов и будущих достижений народного хозяйства!

– Сколько вас! – снова крикнул полированный динамик, отбрасывая острый солнечный луч прямо в глаза.

– Двое! Наш немой картограф и я, больше никого, клянусь своей чистой печенью непьющего человека! – водитель улыбнулся и махнул рукой.

– Запрыгивайте, Геологи! – громко произнес динамик и зашипел, как гюрза, отключив контакт.

В кабине было уютно и воняло убитыми хлопковыми носками. Сзади была постель, на которой храпел напарник, выставив ногу в вонючем носочном лоскуте с дыркой из-под одеяла. Это были правильные издержки мужского мира без назойливых женщин. Победитов удобно устроился на сидение, а рядом между ним и шофером сидел тихий карлик, разглядывающий открытки голых аппетитных девиц на панелях управления и над головой. Сам шофер был здоровый мужчина с коротко стриженной головой, в несвежей майке со старыми поблекшими татуировками парашютов, самолетов, кинжалов и судьбоносных надписей, не решивших судьбу. Он крепко держался за широкий руль мощными руками, похожими на стальные могильные лопаты. Победитов ждал вопросы и готовил ответы, потому что любой шофер, всегда рад новому собеседнику в длинной дороге, это закон, прописанный Богом в головах правильных шоферов, а не хмурых зануд, у которых неуютные и нелюбимые жены, невкусные обеды дома и жесткие диваны старых пружин.

– Как же это вас угораздило пропустить вертушку? – громко спросил водитель, не обращая никакого внимания на храп напарника за спиной.

– А черт их знает, чем они думали! Сергей Михайлович хоть и рассеян, но я не думал, что настолько! Это профессор наш по поиску образцов бокситов. Мы значит с Лехой маленьким еще с утра ушли в дальний разлом в скале, поближе, так сказать, к залежам. Я ж Сергея Михайловича предупреждал, вернемся к полудню с образцами. Вернулись на свою голову, лагеря нет, записки нет, еды нет, вода в ручье, скажи Леха?

– Угу! – ответил карлик и махнул короткой рукой с короткими пальцами.

– Уже, наверно, кипиш подняли, вас ищут, поди? – продолжал водитель с улыбкой.

– Какой там ищут, Красновилюйск, Краснобийск, Красношвайск, Краснобалабайск, Краснобайск, Краснобаб, далеча-малеча, пока то, пока се, можно и загнуться в тайге. Мы с Лехой шли восемь часов до трассы, топтали ежей, убили две лисы и съели шесть кадоимов по пути! Ольхой заедали, шмызой запивали, волк смотрел на наши спины и плакал!

– В Краснобалабайске будем к вечеру, возьми, братан, сумку, там термос и жратва, сеструха напихала вчера к ночи, свежак! Подкрепитесь пока. А че это за бокситы такие, а? Че то я никогда про эту херь не слышал!

– Это просто до шахматной доски! Бокситы – это алюминиевая руда. Используется также в качестве флюса в металлургии. Это просто гидроксиды алюминия, понимаешь, оксиды железа и кремния, это так просто! Скажу тебе, Капитан, что на бокситах базируется вся мировая алюминиевая промышленность, это стратегическое сырье, мы его ищем везде, где может быть хоть намек на бокситы. Это же наши самолеты, это непобедимая авиация, прежде всего, для нашей страны! Основную рудную массу образуют окислы и силикаты, бокситы – это сложная горная порода, там есть и опал и коалинит, карбонат кальция и магний, нередко мы находили даже примеси пирита… А еще… физические свойства бокситов весьма разнообразны, а внешние отличия столь непостоянны, что определение боксита на глаз очень затруднительно. Этим обуславливаются большие трудности в поисках бокситов, там же дисперсность компонентов, понимаешь? Сама твердость бокситов по шкале Мооса варьируется от 2 до 7, ты представляешь, какой промежуток в показателях, черт его побери? Это же сплошное чудо! Вот мы ищем образцы для лабораторных исследований, ищем, а нас забыли, ну просто какой-то цирк! Профессор Крупкин вообще из ума выжил, не профессор, а забывчивый идиот. Сука намаханая! Мы с ним попозже поговорим, скажи коллега!

– Да, ребятки, попали вы в передрягу! – вставил водитель, с удовлетворением поглядывая на карлика, жующего кусок белого хлеба с куриной отбивной, обильно усыпанной луком и петрушечной петрушкой. – Рубайте, ребятки, проголодались, тайга вам, это не Красная Площадь, это тайга! – высказал мудрую мысль водитель и переключил скорость. – Бокситы-шмакситы, ну надо же, а, чем только народ не занимается?

– Капитан! Мы очень благодарны тебе, что есть на свете люди, которые верят своему чутью и могут враз на глаз определить порядочных людей на дороге! Спасибо за помощь, брат, спас ты нас! Две души спас, это дело Божье! Отплатится тебе еще в этой жизни и детям твоим поможет в будущем за дело твое праведное, спасибо, Капитан!

Карлик спал, прислонив голову набок к Победитовскому плечу. Джин вглядывался в дорогу и смотрел на время, он рисовал ближайшие планы и их осуществление. Он прорабатывал возможные сюрпризы судьбы, сволочную дурь человеческого фактора, нештатные случайности и сам маршрут следования, он пил грузинский черный чай и думал о старом и одиноком старике Пиросмани, который никогда не пил этот грузинский чай. Укачивание большой машины сделало свое тихое дело, и Джин провалился в сон горячо натопленной машины. Он и карлик сомкнулись коробками черепов и, покинув тела без наркоза, витали где-то там в неизведанных отсеках отдыхающих мозгов.

Давид Иосифович Коперник был человеком тихим, скрытным и почти незаметным. Он жил со своей женой уже 55 лет, и никто в доме ничего не знал о его прошлом и настоящем. Он тихо здоровался со всеми жильцами дома и даже с детьми, медленно ходил в магазин за молоком и белыми булками с маком, а иногда и в скверик, посидеть на лавочке под солнцем. Он ходил в черном пиджаке инспектора По, тихо перебирая ногами в сюрреализме своего бытия. Он был человеком крупных дождей и тихих воспоминаний, шлепая по сухим лужам старых асфальтовых остатков. Его никто не замечал, он был незаметным домиком собственных мыслей. На его старческом лице сохранились ноты сарказма к самой жизни, к его личной судьбе и к окружающим людям. Одет он был аккуратно, но по-старому, а на лацкане его пиджака всегда висел необычный значок. Никому и в голову не могло прийти, что значок в виде кареты Людовика какого-то там латинского номера, сделан из чистого золота с тремя маленькими рубинами. Тонкая работа, где можно было рассмотреть даже спицы на колесах. Сам значок вставлялся в лацкан пиджака золотой иглой, а сзади крепился золотым зажимом с отпечатанной цифрой 1. Таких значков было сделано всего пять, и только Давид Иосифович знал, кто, где и когда вручил ему этот отличительный признак на пиджак, чтобы узнать того самого человека среди множества в огромной империи. Его жена, Циля Моисеевна Кизильштейн, была человеком старинной еврейской закваски, закалки, зажарки, потомственным выходцем из глубин города Одессы, мастером кашрута, то есть кошерной еды, умной домохозяйкой и хранительницей очага, который заменяла современная печь из какого-то стойкого ко всему стекла с кнопками, переключателями и еще инструкцией на 98 страниц. Она всегда знала, что нужно сказать в магазине или во дворе на лавочке, она могла по виду определить свежесть курочки, а дотронувшись к телу птицы, она могла сказать, чем кормили эту птицу в течение последних трех часов до забоя. Свежесть рыбы определялась, не заглядывая в рыбные гланды и даже не на нюх, а на очень мимолетный взгляд. Она знала наизусть биографии Голды Мейер и Доктора Евы Круцман, Фимы Бляйшица, Миши Шлафмана и Мойши Даяна, товарища Щаранского и Сифи Голдберга, и даже биографию древнего владыки Иосифа Сталина, а также причудливые повороты еврейских судеб за последние 300 лет. Их небольшая трехкомнатная квартира с маленьким, но очень вместительным чуланом, была обвешана фотографиями родственников из разных стран, в разных одеждах и с разными отсветами солнца. Под каждой фотографией были надписи, отвечающие на вопрос, кто это. Были там и сорок очень важных фотографий, на которых в торжественной обстановке, среди множества людей в костюмах, стоял Давид Иосифович и держал какие-то разные металлические горшки, цветы, красные папки и еврейскую улыбку на своем лице. Это были фотографии его личных побед на каких-то заумных турнирах прошедших прекрасных лет. Почти каждый солнечный день, он высиживал на лавочке свои положенные два часа в глубоких раздумьях. Разглядывая стайки неугомонных воробьев, он старался предугадать дельнейшие передвижения некоторых выбранных особей и ему это всегда удавалось. Но его внутренний вопрос был не в этом, а в том, что работало у него внутри, чтобы знать наперед передвижение всех живых организмов? У него, как у человека анализирующего, всегда были вопросы, на которые он искал ответы сутками, неделями, годами. Он не плевал на поставленные себе вопросы, а упорно искал ответы. Перед уходом домой Давид Иосифович выбирал мужского или женского человека и пристально вглядывался ему или ей в лоб и очень редко в затылок. После этого люди подходили к нему и сами предлагали кошельки и бумажники с деньгами, продукты, телефоны, паспорта, портфели, сумки, чемоданы, бадминтонные ракетки и даже свою обувь. Он отказывался от всего, кроме денег, и то, только в тех случаях, когда видел, что человек питается не из рога изобилия. Деньги он клал в черную папку из кожи старого страуса и медленно уходил домой к заботливой жене и к горячей манной каше с изюмом уже стоявшей на столе. Давид Иосифович благодарил Бога за непонятный дар, открытый ему в четырнадцать лет, который тихо кормил его и жену всю жизнь. Детей у них не было из-за проблем с женским здоровьем Цили Моисеевны и проблем с мужским здоровьем самого Давида. Так уж распорядились там, нажимая на клавиши небесного компьютера. Он никогда не переступал красную черту дозволенного, потому что много лет назад нарисовал ее сам. Прекрасно понимая свой единичный промысел на земле, осознавая, что это даже не гипноз, а что-то совсем другое. Перечитав горы книг по психологии и психиатрии, старый Давид всегда соблюдал нормы собственного приличия до подхода к красной запретной черте. Он знал, что нет дороги за красное, все будет, как всегда, а это его «всегда» было уже жизненной привычкой, то есть второй натурой. Тихий уклад жизни, называемый странным словечком «размеренный», иногда порождает стабильность, в которой нуждается каждый думающий на земле. Стабильность – какое-то положительное понятие, дающее уверенность в завтрашнем дне и не только, но не в восходе солнца или погодных изменениях освещенности, а в том, что завтра, будет все так же тихо и хорошо, как и сегодня, и тридцать пять дней назад! Стабильностью у семьи Коперник был утренний поцелуй Давида руки Цили, но поцелуй не простой, а точно в пульс на запястье. Навряд ли в многочисленных и разнообразных миллионах семей страны каждое утро муж, просыпаясь, первым делом не бежит в туалет, настраивая свой мозг на новую чашку кофе, а целует пульс на руке родной жены. Это было больше чем ритуал, это была Цилина охранная грамота от всех бед, невзгод и еще черти чего, придуманного для темного противовеса негромких человеческих счастий. Только в тех семьях, где есть внутренний кодекс и особые ритуалы любви, она и живет, не валяясь на полу из дорогого мрамора или дешевых скрипучих досок, а пульсируя в сердцах и под кожей на запястьях, вот там, где пульс! Она мудрая, эта любовь, она сама знает, где ей жить, а где исчезать! Приходит внезапно, осмотрится, выводы сделает и уходит! Закончив очередной рабочий день и вернувшись домой с деньгами, Коперник медленно прошел мимо лавочки, поздоровавшись со всеми, кто там сидел и разглядывал его, как знакомую колбасу на витрине магазина «Сладкая Пустыня».

– Добрый день Давид Иосифович! Как там Циля поживает, что-то давно ее не было видно! – вставила в тишину бойкая старушка в грязных туфлях.

– Ой! А я ее видел совсем недавно, еще утром, а зачем вам ее видеть, она шо, портрет Президента или громкий салют? Достаточно мине того, шо я ее вижу каждый день! – быстро ответил Давид и продолжил свой путь, крепко сжимая папку под мышечной областью руки.

– А как ваше здоровье, Давид Иосифович? – не унималась баба в грязных туфлях с торчащими треснувшими пятками.

– Мое здоровье очень плохо, слишком мало аминокислот в современной еде из магазина, приходится дико экономить и все покупать на рынке! – быстро ответил Давид и скрылся в сумраке подъезда. Дойдя до двери, он отдышался и с улыбкой нажал на кнопку старого звонка.

– Эта старая накейва снова спрашивала про твое здоровье? Я слышала через открытую форточку на кухне! И ты скажи, шо им до нашего здоровья? Не соседи, а просто какой-то сорес! Сами глушат водку вечерами и интересуются нашим здоровьем, как будто хотят умереть позже нас. Додик, иди кушай манную кашу, там уже нет ни одного шарика, я разминала тебе еду целых пять минут своего личного времени, шоб ты был здоров и встретил Рокфеллера однажды у скверика, и отомстил за судьбы американских ирокезов! Звонила твоя сестра Люся и сказала, что твой племянник на хорошем счету в музыкальной школе, а я боялась, что она хочет уже приехать и раньше ее выступления по телефону сказала, что нас затопили соседи сверху и мы имеем хай! Ты же в курсе, так бывает, когда работаешь на опережение! Выпей шарик мумие, не забудь деньги положить в стиральную машину, я пошла читать Комментарии к Галльским войнам. Какие они были подлецы, эти галлы, и у них совсем не было наркоза и мозгов, не народ, а сборище каких-то варваров, если бы у них был Моисей, они бы вышли из лесов и научились добывать брильянты! Надень тапочки, сегодня пол холодный на целых три градуса, если ты меня спросишь, соткудава я это знаю, то ты меня не спросишь!

– Ой! Моя дорогая Звездочка, я тебя умоляю! Моя манна небесная эта манная каша, она главней, чем какие-то там градусы, я иду на кухню кушать, а ты не бери в голову уклад жизни древних галлов. Тогда не было народа, который жил бы головой, они махали мечами и топорами, не чистили зубы и все время хотели чужого добра. Шо ж ты хочешь от дикарей, разумной жизни? Они ж ничего не читали и были чистые идьеты? Во все времена одно и то же, кто пролез наверх, тот кушает самые чистые продукты и спит на лебединых перинах, тот кто не пролез наверх, тот как-то живет, причем, слово «как-то» читается трагически и имеет паровозный смысл! Ты помнишь Забигайло, бывшего директора рынка? Так он уже беспокойно спит на казенной кровати, а мог бы послушать меня, включить остатки мозгов и сидеть на хорошем проценте моего умного бухгалтера, а не воровать вагонными нормами только четыре раза. Жадность – это явление скоростное и очень неполезное, тут оно появилось, а тут уже и трагедия на последней странице жизни. Ой! Какой он был дурак, этот Забигайло, вылитый жадный человек! Слушай, сегодня манная каша совсем невероятная, такую кашу не ела даже Голда Мейер, я целую твои волшебные руки, и спасибо твоей любви ко мне, шо она не берет отпуск! А ты говоришь какие-то галлы, шоб они были здоровы во веки веков, твои галлы!

– Кушай! На здоровье! У моей любви не было выходных с тех пор, как ты посмотрел мне в глаза первый раз и дотронулся до моей руки! Это ж надо было вырабатывать для моего сердца столько электричества, сколько не успевала Саяно-Шушенская ГЭС? А помнишь, как мы с тобой у покойной Аделаиды Михайловны… ой! Ну хватит воспоминаний, я уже читаю книгу, а ты ешь и пусть так будет всегда.

– А ты не заметила, что нам никто не звонил по телефону уже целых пять дней и два часа? Меня интересует правда, куда делся молодой человек филателист с его затертой маркой с изображением английской королевы черного цвета. Она же стоит четыре самосвала денег, хотя я ему сказал, что ее максимальная цена, как и всех остальных цветовых гамм, 10 имперских рублей.

– Дай ему сто рублей! Он же студент, он хочет кушать. Ты внушил ему мысль, что это подделка, вот он и не приходит. Звони ему в уши прямо сейчас! – Старый Давид взял телефон и быстро набрал номер.

– Илюша! А шо вы не звоните мне, молодой человек? Здравствуйте! Вы шо, расстроились? Как здоровье вашей распроединственной мамы? Вы купили ей то лекарство, шо стоит целое состояние, аж пятнадцать имперских рублей? Как самочувствие Елизаветы Андроновны, она уже встает с постели? Я вам скажу, когда моя мама не вставала с постели, это были жуткие времена моей молодости, я был студентом-практикантом психиатрического стационара, и я переживал очень сильно и готов был разбиться, как ваза, шоб только мама моя была жива и здорова. Я работал, как египетский раб на постройке этих высоких пирамид! Мы тут посовещались с моей женой и решили дать вам сто имперских рублей за эту фальшивую марку, вы же студент сельскохозяйственного Университета, пока вы начнете выпекать хлеб из свежей сельскохозяйственной продукции по технологиям будущего или давать стране свежее молоко, то уже солнце остынет, а жить надо сегодня и вчера, дорогой Иллия! Как вы знаете, у меня в альбоме есть все цвета марок Английской Королевы, царство ей небесное, какая приятная была женщина на вид! Так пусть эти сто рублей помогут вам в учебе и поставят на ноги вашу единственную маму! У вас шо, сразу две мамы? У вас одна, так надо ж ее беречь, как кошелек! Когда зайдете с маркой, Иллия? – Давид замер, дотронувшись до оправы старых очков, внимательно слушая ответ Ильи. – Нет, нет, сейчас мы не можем вас принять, сейчас я стою по щиколотки в воде, потому что нас снова затопили соседи сверху, дай им Иегова крепкого металлургического здоровья на силикатных заводах Урала и вечной Воркуты, там, где солнце редкий гость. Мне ваша фальшивая марка не к спеху, заходите через час, не раньше и не трогайте перила в автобусе, идет какой-то новый вирус под названием «Дублинатор», противоядие еще никто не придумал. Вы слышите слово? Это же не слово, а настоящий страх! Это почти приговор! Ах! Вы ничего не слышали об этом? А я только что вам уже сказал, теперь вы слышали, и я очень рад, что снова стал вам полезен. Шо надо делать с вирусом? Это не очень сложно, надо тщательно мыть руки только хозяйственным мылом с 79 %, черного цвета, а не этими новшествами в жидком виде с голыми, шустроглазыми, гулящими девицами на этикетках! Мыло должно быть едреным, убивать всякие микробы и оставлять чистоту на ладонях, а не показывать покупателю сиськи с острыми сосками, которые мы все сосали в детстве! Илюша! Я черпаю воду и нагибаюсь, как японская сатарин-токунэ, как гимнаст-чемпион, как раболепный идьет во времена Флавия, а для моего позвоночника, это не полезно и не уютно, через час добро пожаловать к нам, у меня есть настоящий чай, а не английские опилки. Не чай, а двенадцатая часть 75-й фуги Бетховена! Если бы я вас ждал прямо сейчас, то я бы сказал «ждем», но я черпаю воду и жду вас отчасти, большой моей мокрой части!

– Нет никакой 75-й фуги у Бетховена! – крикнула из комнаты Циля. – Шо ты мальчика уводишь у музыкальные дебри твоих фантазий, не приведи Господь, он начнет еще верить в твои эссе? Он и так, агицин, паровоз, на их уровне! Когда ты имеешь дело с пластилиновым организмом, то делай все медленно, с уклоном на большую правду, и не надо столько меду, он же не пчела, он студент, а студенту надо есен и тренен!

– Ой, моя ты радость, шоб твое женское начало работало до четвертого рейха! Это для тебя нету и для Ильи, а для меня есть! Но я тебе скажу, что и лично для самого Людвига вана Бетховена, наверное, она была! Ты что, можешь поручиться за все, что творилось в его музыкальной голове? Ой! Конечно, нет! Так я тебе скажу, логически, была и 75-я и 115-я фуги, а вот записал ли он их в нотную тетрадь, это вопрос уже к Богу, а не ко мне! Чернила были тогда дорогими, у него была аллергия на тополиный пух, депрессия, глухота, промозглая погода, мыши в щели, холодная служанка, не дававшая ему трогать свою грудь, да мало ли причин написать новую фугу, а сколько угодно? Я сам могу написать на досуге… Утверждаю, что у него были произведения, не записанные в тетрадь, это к ювелирам не ходи, так и было! На то он и гений, чтобы что-то припрятать от мира идьетов, протереть и заныкать! Это ж Бетховен, это ж… как директор рынка Забигайло!

– Ты прохвост всех логик! – крикнула Циля, перелистывая девяносто седьмую страницу восьмой книги Авла Гирция «Комментарии к Галльским войнам», где описывался галльский топор, как особое изобретение, изощренных лесных парней в шкурах. Топор галлов мог снимать тонкую кору деревьев на лесной пурш в кипятке, он мог рубить кости до костного мозга и дальше, листать кожу жирной свиньи, перерубить непослушную собаку, срубить сосну с шишками и быть братом на лежанке, во сне или без сна.

– Это спорный штамп! Это русский словесный негатив в литературной литературе! Ха! Прошу прощения за тавтологию! – ответил Давид и зачерпнул ложку остывшей манной каши. – В его годы я читал множество книг и напитывался информацией по всем направлениям, как губка на подводной скале. Если я знаю, что эта черная марка стоит двадцать миллионов фунтов стерлингов в Сингапуре, а у нас один миллион имперских рублей, то что мешает любому студенту это знать? Информация правит не только миром, но и судьбами людей, и это факт, а факт, самая гранитная и базальтовая вещь на земле, которую крошили в Баальбеке 40 000 лет назад неизвестные парни неизвестными инструментами неизвестного происхождения, неизвестной страны, неизвестной планеты. Он принесет марку, я дам ему целых, страшных, имперских сто рублей, он поможет себе и маме, я продам марку в Гильдию Филателистов в Рим, и будут все в зефире, как говорил мой старинный, пропавший без вести, умный товарищ Победитов. Царство ему небесное! Большой был копф, ему бы руководить странами, а он по зонам, все по зонам. Не любит государство свой редкий народ, не любит. Все фальшивомонетчики русского происхождения могли бы имперский рубль защитить на бумаге так, что Америка, просто рыдала бы со своими черными спецами, а их расстреливают, как улиток на виноградной лозе. Да, был Победитов крутой человек, в кипятке купаный, алмазами точеный! Эх! – Как только Давид произнес эти слова, в коридоре раздался звонок.

– Ой! Это не Илья! Он не мог физически так быстро приехать! Я чувствую это что-то посерьезней пришло или надуло новости с других берегов! – воскликнул Давид.

– Спроси, кто? Это, может быть, Жанна принесла отрез на платье, у нее же девочке скоро восемнадцать лет, не девочка, а невеста из особого теста, так и ходят самцы и слюну выпускают на асфальты, только успевает отбиваться от некрасивых ухаживаний. Разучился народ воспитывать сыновей красиво ухаживать, разучился! – крикнула из комнаты Циля Моисеевна. – Не народ, а потовыделение с запахом имбиря!

– Ну, а как же, Дорогая! Конечно, спрошу, кого это занесло к нашим дверям. Кто там? – тихо воскликнул Давид Иосифович, внимательно рассматривая маленького человека на экране новейшей защитной системы двери.

– Давид Иосифович! Вам большой привет от Джина! Он меня прислал к вам и сказал вам передать две цифры: 33! – громко произнес карлик в микрофон.

– Ой! Какие цифры, молодой человек! Сколько вам лет, шо вы беспокоите пенсионеров своими звонками, молодой человек? Вы что, восточных сказок начитались, какие Джины? Это дверью левее, там у нас живет Алладин, это к нему у двери! Не хулиганьте, я звоню в патрулирующую полицию уже, а там солдаты не подарки, там закон уважают, порвут на пикульки за двадцать имперских копеек!

– Победитов такой ответ предполагал, меня проинструктировал, и далее, просил влить вам в уши следующее: чтобы вы меня обогрели и накормили, и просил вам напомнить, что ровно сто три золотые Тройские Унции, которые принадлежат ему, хранятся у вас в стиральной машине, куда вы вместе с ним их и спрятали пять лет назад! Он передает привет вашей кожаной папке, которую он вам подарил, из старого страуса. Если вы не верите и до сих пор, то Джин просил напомнить вам факт, известный только ему, вспомните встречу 2090 года, вы подарили своей жене Циле Моисеевне то, что Джин привез из Александрии в большой желтой сумке! – Давид быстро открыл кодовый замок. Перед ним стоял неопрятный карлик в мятых штанах не по размеру и широко улыбался разбитым заживающим ртом. Неожиданно из-за левой колонны подъезда появился Победитов и крепко обнял Давида.

– Ну здравствуй, Рэбэша! – тихо шепнул Джин.

– Санта Мария! Победитов, человек с того света, шоб я так встречался на Кипре с Иеговой! Пахнешь партизанским костром, лесной мочой, дальней дорогой и отсутствием зубной пасты! Я очень рад! Не проходите мимо, будем вас делать в горячей воде и мыле! Все разговоры потом! – с улыбкой сказал Коперник. – Циля! Бросай книгу, до нас гости заявилися похуже твоих галлов, с живыми комментариями, а не на бумаге.

– Додя! Это мой напарник Карл, пока еще не великий шведский король, но предпосылки есть. Мы к тебе по делу, – начал первым Победитов.

– По делу? А ты думаешь, что я уже такой старый и решил, что ты зашел ко мне на партию в преферанс или засеять мой дом пшеницей? Конечно, ты зашел ко мне не на свежий цейлонский чай, которого у меня нету, ты зашел не измерять мне давление или принести моей Циле цветок с домовой клумбы, ты зашел по делу. А как же может быть иначе, ой Вейзмер? Только не надо бикыцер, идите в ванную и снимайте дух лесной жизни, мине запахи ваших скитаний не к чему нюхать! Циля накроет вам на стол, чем богаты, то и наше. Но знайте, что вы попали не в дом к Шпильману, а к обыкновенным пенсионерам Великой Империи. А что такое пенсионеры, так это не рассказать даже в ночной радио программе «За рулем,»!

– Ну, скажи ты мне, дорогой Додик, на хрен тебе так много денег? Ты же очень богатый еврейский хомяк! Легенды не ходят, но я это знаю! – продолжил Победитов.

– Ой! Легенды? За что ты меня так пугаешь? Может, ты мне расскажешь, что все-таки сказал конь вещему Олегу перед смертью? Ты шо, считал мои чугунные монеты? Это же не деньги, это выстраданные грошевые копейки! Я всегда шел к светлому будущему, но никогда не забывал, что будет дорога и назад, так и вышло! Так вот, милый товариСч Победитов, вернемся в наш сарай по поводу вашего прибытия до меня.

– Додя! Зачем так сильно опустошать мою фантазию? Информативную труху можешь насыпать своей клиентуре, а не мне! У тебя где-то есть и моя часть сохранившегося, не так ли? Я пришел по серьезному делу, не на разносолы с форшмаком, не на чесночную фаршированную рыбу, я пришел к твоим мозгам, обсудить интересный вопрос, после которого ты перестанешь пенсионерить до последнего своего вздоха, а тетя Циля будет иметь десять цветочных магазинов на центральных улицах Цюриха, Пномпеня и даже процветающего Южно-Алябьевска. Как ее подагра, ей нужна новая обувь в виде удобных лодочек, так я приехал, шоб это обеспечить! Рэбэ, вы мужчина или где?

– Беседер! Ты меня напугал уже следующий раз! Кто ж отрицает очевидное? Твоим деньгам тепло и у меня дома, хай лежат тихо и никого не искушают! Ты рассказал уже красивое будущее за подагру моей жены, ты чешешь информацию, как Леонид Ильич Брежнев двести лет назад? Все расклады по жизненным ловушкам потом, сейчас идите в ванную, как на холм славы, на вас еще сидит дух побега, тюрьмы и лесной беготни! Я хоть и старый, но голова у меня варит быстро, уголовному розыску во главе с господином Дураковым и не снилось! Это не водку жрать, не писульки писать, это проницаловка, вперед, в мозг для истины человеческой.

Победитов и карлик переглянулись и ушли в ванную комнату, где пахло свежестью и чистотой, на полках лежали четыре вида мыла, три новых толстых полотенца, двенадцать бутылок начатого шампуня фирмы «Бабушка Агафья» с добавками мыльного корня, шалфея, ежевики, малины, крапивы, дубовой коры, ряски болотной, корня красавки, березовых почек, пшеницы кедровых орехов и желудей. На всех бутылках была яркая надпись «Все Русское – лучшее!» и внизу, мелким шрифтом была черная приписка «Только больной американский мозг мог назвать шампунь „Голова и Плечи“, потому что у них никогда не было своей Бабушки Агафьи и правильного воображения!» Победитов включил воду, быстро разделся, намылил темя и стал его брить, образуя искусственную лысину, затем, он сбрил промежуток волос на щеках между висками и желваками и посмотрев в зеркало, остался доволен новым образом чужого человека с лысиной, усами и бородой. В таком образе он был похож на профессионального профессора математики, с невозможным хаосом внутри головы из цифр и диких формул.