Читать книгу "Невроз и развитие личности"

Для оправдания претензий часто используются культурные особенности. Потому что я женщина – потому что я мужчина – потому что я твоя мать – потому что я твой работодатель… Поскольку ни одна из причин, служащих для придания претензиям благовидности или обоснования реально не дает права человеку на выдвинутые требования, их важность должна преувеличиваться. Например, в этой стране нет жесткой культурной нормы, согласно которой мытье посуды оскорбляло бы мужское достоинство. Поэтому, если имеет место претензия на освобождение от грязной работы, должно раздуваться достоинство мужчины или кормильца.

Всегда присутствующей базой является идея превосходства. Общий знаменатель на этой шкале таков: так как я нечто особенное, я имею право на… В такой прямой форме это в основном проявляется бессознательно. Но человек может и делать акцент на особой важности своего времени, своей работы, своих планов, на своей постоянной правоте.

Те, кто считают, что «любовь» решает все и дает право на все, должны преувеличивать глубину или ценность любви – не путем сознательного притворства, а действительно испытывая большую любовь, чем есть. Необходимость преувеличивать часто влечет последствия, которые могут способствовать созданию порочного круга. Это особенно верно для претензий, основанных на беспомощности и страданиях. Многие люди, например, чувствуют себя слишком робкими для наведения справок по телефону. Если выдвигается претензия на то, чтобы кто-то другой наводил за него справки, тревожный человек ощущает свои преграды большими, чем они есть на деле, и делает все для того, чтобы утвердиться в них. Если женщина чувствует себя слишком подавленной или беспомощной, чтобы вести домашнее хозяйство, она будет заставлять себя испытывать чувство большей беспомощности или подавленности, чем есть, – и в результате будет действительно больше страдать.

Однако не следует торопиться с выводом, что окружающим не следует мириться с невротическими претензиями. Как согласие, так и отказ могут ухудшить ситуацию, ибо в обоих случаях претензии могут стать еще более настойчивыми. Отказ обычно помогает только тогда, когда невротик начал или начинает принимать ответственность за себя.

Возможно, наиболее интересным основанием для претензий является основание «справедливости». Потому что я верю в Бога, или потому, что я всегда работал, или потому, что я всегда был хорошим гражданином, справедливо, чтобы со мной не случилось ничего плохого и все было по-моему. Житейские блага должны быть следствием доброты или набожности. Свидетельства того, что поощрение не обязательно следует за добродетелью, отбрасываются. Если эту тенденцию раскрыть пациенту, он обычно будет указывать на то, что его чувство справедливости распространяется и на других, что он так же негодует, если несправедливость совершается по отношению к другим. В определенной степени это верно, но это только означает, что его собственная потребность обосновывать свои претензии справедливостью генерализовалась в «философию».

Более того, акцент на справедливости имеет обратную сторону, состоящую в том, чтобы делать других людей ответственными за любые постигающие их несчастья. Прилагает ли человек эту обратную сторону к себе, зависит от степени сознания им своей правоты. Если он в этом ригиден, он будет – по крайней мере, сознательно – переживать каждое свое несчастье как несправедливость, но он будет склонен легче применять закон «карающей справедливости» к другим: возможно, ставший безработным человек «на самом деле» и не хотел работать; возможно, каким-то образом евреи сами ответственны за то, что их преследуют.

В более личных вопросах такой человек считает, что имеет право получить что-то в обмен за то, что он дает. Это могло бы быть правильным, если бы не два фактора, ускользающих от его внимания. В его представлении его собственные положительные ценности обретают преувеличенные масштабы (например, к ним причисляются и хорошие намерения); в то же время он игнорирует сложности, которые сам вносит во взаимоотношения. И, вдобавок, положенные на весы ценности часто неравны. Так, пациент психоаналитика может поместить на свою чашу весов намерение сотрудничать, желание избавиться от беспокоящих симптомов, свой приход и регулярную оплату. На чаше весов психоаналитика находится его обязанность вылечить пациента. К несчастью, две чаши весов не уравновешены. Пациент может выздороветь, только если он хочет и в состоянии работать над собой и меняться. Так что, если благие намерения пациента не сочетаются с эффективными усилиями, ничего значимого не произойдет. Нарушения будут повторяться, и пациент с растущим раздражением будет чувствовать себя обманутым, он будет предъявлять свой счет в виде упреков или жалоб и чувствовать совершенно справедливым свое растущее недоверие к психоаналитику.

Чрезмерный акцент на справедливости может быть, хотя и не обязательно, маскировкой мстительности. Когда претензии выдвигаются в основном на почве «сделки» с жизнью, обычно подчеркиваются собственные заслуги. Чем более ярко выражены мстительные претензии, тем больше подчеркиваются нанесенные повреждения. Здесь также нанесенное повреждение должно преувеличиваться, переживание его культивироваться, пока оно не примет столь преувеличенные размеры, что «жертва» будет чувствовать себя вправе потребовать любой ответной жертвы или наложить любое наказание.

Так как претензии являются решающими для поддержания невроза, важно, конечно, утвердить их. Это относится только к претензиям, адресованным людям, так как у судьбы и у жизни есть способы высмеивания любой адресованной им претензии. Мы будем возвращаться к этому вопросу по нескольким поводам. Здесь достаточно сказать, что в целом способы, которыми невротик старается заставить других согласиться на его требования, тесно связаны с основанием этих требований. Коротко говоря, он может попытаться произвести впечатление на других своей важностью; он может угождать, очаровывать, обещать; он может обязывать других и пытаться получить выгоду, обращаясь к их чувству справедливости или вины; он может, подчеркивая свое страдание, обратиться к жалости или чувству вины; он может, подчеркивая любовь к другим, апеллировать к их жажде любви и к их тщеславию; он может запугивать раздражительностью и угрюмостью. Мстительный человек, который может губить других ненасытными претензиями, старается обвинениями, причиняющими страдание, принудить этих других к уступчивости.

Учитывая всю энергию, вложенную в обоснование и отстаивание претензий, мы ожидаем сильные реакции на их фрустрацию. Существует скрытая тенденция страха, но превалирующей реакцией является гнев или даже ярость. Это гнев особого вида. Так как субъективно претензии ощущаются как честные и справедливые, фрустрация переживается как нечестная и несправедливая. Последующий гнев, следовательно, имеет характер праведного негодования. Другими словами, человек чувствует себя не только разгневанным, но и правым в том, что разгневан, – чувство, которое энергично защищается в ходе психоанализа.

Прежде чем углубиться в различные способы выражения этого негодования, я хочу предпринять краткое отступление в теорию – в частности, в выдвинутую Джоном Доллардом и другими теорию, что мы реагируем враждебностью на любую фрустрацию; что фактически, по существу, враждебность и является реакцией на фрустрацию[16]16
  Постулат выдвинут на основе фрейдовской теории влечений и приводит к утверждению, что любая враждебность является реакцией на фрустрированные инстинктивные побуждения или их производные. Для психоаналитиков, принимающих теорию глубинных влечений Фрейда, враждебность, кроме того, черпает свою энергию из инстинктивной потребности в разрушении.


[Закрыть]. В действительности довольно простые наблюдения показывают, что это утверждение неверно. Напротив, удивительны масштабы фрустрации, которую человек может вынести без враждебности. Враждебность возникает, только если фрустрация является несправедливой или если на основании невротических претензий она ощущается как несправедливая. И тогда она несет особую печать негодования или оскорбленного чувства. Таким образом, происшедшая неудача или повреждение оказываются преувеличенными иногда до смехотворных размеров. Если человек чувствует себя оскорбленным другим человеком, тот вдруг становится ненадежным, противным, жестоким, презренным – т. е. это негодование радикально влияет на оценку других. Здесь лежит один из источников невротической подозрительности. Здесь также причина, и важная, того, почему многие невротичные люди столь нестабильны в своих оценках других людей, и почему они так легко переходят от положительного, дружелюбного отношения к тотальному осуждению.

Если предельно упростить, острая реакция гнева или даже ярости может принять одно из трех течений. Она может по какой-либо причине быть подавлена и затем – подобно любой подавленной враждебности – проявиться в психосоматических симптомах: усталости, мигрени, боли в желудке и так далее. С другой стороны, она может быть свободно выражена или, по меньшей мере, полностью прочувствована. В этом случае, чем меньше в действительности оправдан гнев, тем больше человек должен будет преувеличивать неправильно сделанное; затем будут ненамеренно сформулированы аргументы против обидчика, выглядящие логически правильными. Чем более открыто мстительным является по какой-либо причине человек, тем более он будет склонен мстить. Чем он более открыто высокомерен, тем увереннее он будет в том, что такая месть вытекает из требования справедливости. Третьей формой реакции является погружение в страдание и жалость к себе. Так, человек чувствует себя крайне задетым или оскорбленным и может стать подавленным. Он переживает: «Как они могли так со мной поступить!» В таких случаях страдание становится средством выражения укора.

Эти реакции легче наблюдать у других, чем у себя, по той простой причине, что убежденность в правоте тормозит исследование самого себя. Однако в наших реальных интересах исследовать наши собственные реакции, когда мы становимся озабочены совершенной по отношению к нам несправедливостью, или начинаем обдумывать ненавистные качества кого-либо, или испытываем импульс отомстить другим. Следовательно, мы должны рассмотреть вопрос, находится ли наша реакция в сколько-нибудь разумной пропорции с совершенной несправедливостью. И если при честной проверке мы обнаружим диспропорцию, мы должны искать скрытые претензии. При условии, что мы желаем и можем отказаться от каких-то из своих потребностей ради особых прерогатив, и при условии, что нам известны особые формы, которые может принять наша враждебность, не слишком сложно распознать острую реакцию на индивидуальную фрустрацию и обнаружить стоящую за ней конкретную претензию. Видение претензий в одном или двух примерах, однако, не означает, что мы избавляемся от них. Обычно мы преодолеваем только те, которые были особенно заметными и абсурдными. Процесс напоминает лечение от ленточного глиста, когда уничтожены лишь его части. Но он будет регенерировать и продолжать истощать наши силы до тех пор, пока не будет устранена голова. Это означает, что мы можем отказаться от своих претензий только в той мере, в которой мы преодолеваем установку на поиск славы и все, что из нее следует. Однако, в отличие от случая с ленточным глистом, в возвращении к самим себе в зачет идет каждый шаг.

Влияние, которое расширяющиеся претензии оказывают на личность и ее жизнь, разнообразно. Они могут создавать у человека диффузное ощущение фрустрации и недовольства, настолько объемлющее, что оно легко может быть названо чертой характера. В такое хроническое недовольство вносят свой вклад и другие факторы. Но среди порождающих его источников ведущими являются расширяющиеся претензии. Недовольство заметно в тенденции в любой жизненной ситуации сосредотачиваться на том, чего нет или на том, что тяжело, и, таким образом, становиться недовольным всей ситуацией. Например, человек занят удовлетворяющей его работой и имеет в основном конструктивную семейную жизнь, но ему недостает времени для игры на фортепиано, что имеет для него большое значение; или, возможно, с одной из его дочерей что-то неблагополучно; и эти факторы настолько вырастают в его сознании, что он уже не может оценить то хорошее, что есть.

Или рассмотрим человека, чей день, в других отношениях приятный, может быть испорчен тем, что вовремя не был доставлен заказанный им товар, или человека, видящего в прекрасной экскурсии или в поездке только неудобство. Эти установки являются настолько общими, что почти каждый должен был встречаться с ними. Имеющие их люди иногда удивляются, почему они всегда все видят в черном свете. Или они от всего отказываются, называя себя «пессимистами». То есть, без какого-либо объяснения, подводят псевдофилософское основание под исключительно личную неспособность переносить несчастья.

Из-за этих установок люди во многих отношениях усложняют себе жизнь. И нужда становится в десять раз острее, если мы считаем ее несправедливой. Мои собственные переживания в общем вагоне хорошо это иллюстрируют. Пока я чувствовала, что это несправедливая ноша, это казалось мне чем-то большим, чем я могу вынести. Далее, после того, как я обнаружила стоящую за этим претензию – хотя сиденья оставались такими же жесткими, и поездка занимала так же много времени, – та же самая ситуация стала сносной. Это приложимо и к работе. Любая работа, которую мы выполняем с губительным ощущением ее несправедливости или с тайной претензией на то, что она должна быть легкой, обязательно окажется утомительной и требующей больших усилий. Другими словами, из-за невротических претензий мы утрачиваем ту часть искусства жизни, которая состоит в преодолении всего без усилий. Безусловно, существуют события настолько тяжелые, что они подавляют. Но они редки. Для невротика второстепенные происшествия превращаются в катастрофы, и жизнь становится сериями огорчений. И наоборот, невротик может фокусироваться на светлых сторонах жизни других; этот имеет успех, тот имеет детей, у третьего больше досуга или он лучше может использовать его; дома четвертого уютнее, его пастбища зеленее.

Описать это значительно проще, чем распознать, особенно в себе. Это кажется настолько реальным, настолько осязаемым – что-то очень важное, чего у нас нет, а у кого-то еще есть. Таким образом, бухгалтерия искажается обоими путями: по отношению к себе и к другим. Большинству людей советовали сравнивать свою жизнь не со светлыми пятнами в жизни других, а со всей их жизнью целиком. Но даже осознавая адекватность этого совета, они не могут следовать ему, потому что их искаженное видение не является результатом оплошности или интеллектуального невежества. Это скорее эмоциональная слепота, т. е. слепота, которая порождена внутренними бессознательными нуждами.

Следствием оказывается смесь зависти и нечувствительности по отношению к другим. Зависть обладает качеством, которое Ницше назвал Lebensneid – зависть, которая касается не той или иной детали, а жизни в целом. Она протекает с ощущением себя единственным исключением, единственным, кто беспокоится, одинок, паникует, ограничен. Нечувствительность также не обязательно свойство полностью бессердечного человека. Она вытекает из расширяющихся претензий и затем приобретает свою собственную функцию – оправдания собственного эгоцентризма. Почему все другие, будучи обеспечены лучше, чем он, должны чего-то от него ждать? Почему он, находясь в большей нужде, чем кто-либо вокруг, он, кого игнорируют и кем пренебрегают больше, чем другими, не должен быть вправе заботиться только о себе! Таким образом, претензии укореняются прочнее.

Другим следствием становится общее чувство неопределенности относительно прав. Это сложный феномен, и расширяющиеся претензии не являются единственным детерминирующим его фактором. Личный мир, в котором невротик чувствует себя имеющим право на все, оказывается настолько нереалистичным, что невротик запутывается в вопросах своих прав в реальном мире. Полный самонадеянных претензий, с одной стороны, он может быть, с другой стороны, слишком робок, чтобы ощущать или отстаивать свои права, когда действительно мог бы и должен был это делать. Например, пациент, который, с одной стороны, чувствовал, что весь мир должен быть к его услугам, стеснялся попросить у меня изменить часы сеансов или карандаш, чтобы что-то записать. Другой человек, сверхчувствительный, когда не удовлетворялись его невротические претензии на уважение, терпел оскорбительный обман со стороны некоторых друзей. Ощущение отсутствия прав, таким образом, может стать фокусом жалоб невротика, даже если он не проявляет при этом беспокойства об иррациональных претензиях, являющихся источником тревоги или, по крайней мере, способствующим ей фактором[17]17
  См. главу 9.


[Закрыть].

Наконец, затаивание обширных претензий служит одним из важных факторов, вносящих свой вклад в инертность, которая в открытой и скрытой форме является, возможно, наиболее частым невротическим нарушением. В противоположность безделью, которое может быть добровольным и приятным, инертность – это паралич психической энергии. Она распространяется не только на действия, но и на мышление и чувства. Все претензии, по определению, заменяют невротику активную работу и, следовательно, парализуют его развитие. Во многих случаях они увеличивают глобальное отвращение невротика к любым усилиям. Бессознательная претензия, таким образом, состоит в том, что простого намерения должно быть достаточно для получения работы, достижения счастья, преодоления трудностей. Он вправе получить все без какой-либо затраты энергии. Иногда это означает, что реальную работу должны выполнить другие: пусть Джордж сделает это. Если этого не происходит, у него есть причина для недовольства. Так, часто случается, что он устает от одной перспективы выполнения какой-то дополнительной работы вроде передвижения или посещения магазина. Иногда в психоанализе конкретная усталость может быть быстро устранена. Например, одному пациенту надо было многое сделать прежде, чем отправиться в поездку, и он почувствовал усталость еще до начала сборов. Я предложила ему рассматривать все, что нужно сделать, в качестве вызова его изобретательности. Это привлекло его, усталость исчезла, и он смог все выполнить без ощущения спешки и утомления. Но, хотя у него возникло, таким образом, переживание своей способности быть активным, и он получил удовольствие от того, что был таким, его импульс прилагать собственные усилия вскоре исчез, так как бессознательные претензии были укоренены еще слишком глубоко.

Чем более мстительные претензии вовлечены, тем сильнее степень инертности. Бессознательные доводы при этом выстраиваются так: другие ответственны за беспокойство, которое я испытываю, – поэтому я имею право на избавление от него. А что это было бы за избавление, если бы все усилия делал я! Естественно, только человек, потерявший конструктивный интерес к своей жизни, может прибегать к такой аргументации. Хватит, теперь не он должен что-то делать со своей жизнью; это должны «они» или судьба.

Упорство, с которым пациент цепляется за свои претензии и защищает их в процессе психоанализа, указывает на значительную субъективную ценность, которую они должны для него иметь. У него не одна, а несколько линий обороны, и он быстро маневрирует между ними. Во-первых, у него вообще нет претензий, он не знает, о чем говорит аналитик; далее, все они рациональны; затем, он защищает их субъективные основания, которые служат в качестве оправдания. Когда, наконец, он осознает, что действительно у него есть претензии, и что на самом деле они неоправданны, то кажется, что он теряет к ним интерес: они не важны или, во всяком случае, безвредны. Но все-таки он не может не заметить вовремя, что дальнейшие последствия их для него разнообразны и серьезны; что, например, они делают его раздражительным и недовольным; что для него было бы гораздо лучше, если бы он сам был поактивнее вместо того, чтобы ждать, когда все придет к нему само; что в действительности его претензии парализуют его психическую энергию. Он также не может закрыть глаза на то, что извлекаемая им из его претензий практическая выгода минимальна. Правда, путем оказания давления на других он иногда может быстро заставить их следовать его выраженным или невыраженным требованиям. Но даже в этом случае, кто от этого станет счастливее? Что касается его общих претензий к жизни, они все равно тщетны. Ощущает он или нет право быть исключением, психические и биологические законы все так же применимы и к нему. Его претензия на обладание всей совокупностью достоинств других не меняет его ни на йоту.

Осознание неблагоприятных последствий претензий и их тщетности не дает настоящего эффекта; оно не влечет за собой осуждения. Надежда психоаналитика на то, что это понимание искоренит претензии, часто остается неосуществленной. Обычно посредством психоаналитической работы интенсивность претензий снижается; но вместо искоренения они уходят в подполье. Оказывая дальнейшее давление, мы обретаем понимание глубины бессознательного иррационального воображения пациента. Несмотря на осознание пациентом тщетности своих претензий, бессознательно он держится за веру в то, что для магии его воли нет ничего невозможного. Если он достаточно сильно настаивает на том, чтобы события шли так, как он хочет, они пойдут. Если это еще не произошло, причина не в том, что он тянется к невозможному – во что аналитик хочет заставить его поверить, – а в том, что он не желал достаточно сильно.

Это убеждение придает какой-то другой оттенок всему феномену. Мы уже видели, что претензии пациента нереалистичны в смысле присвоения им несуществующего права на все виды привилегий. Мы также видели, что определенные претензии откровенно фантастичны. Теперь мы узнали, что все они проникнуты ожиданием волшебства. И только теперь мы уяснили, до какой степени претензии являются незаменимым средством актуализации идеализированного Я. Причем актуализации не в смысле удостоверения его превосходства на пути достижений или успеха, а в смысле обеспечения его необходимыми доказательствами и алиби. Он должен утвердиться в том, что стоит над законами психики и природы. И если даже раз за разом он видит, что другие не соглашаются с его претензиями, что к нему применяются общие законы, что он не оказывается выше общих беспокойств и неудач, – все это не становится свидетельством отсутствия у него неограниченных возможностей, а только доказывает, что пока сделка была несправедливой. Но если он будет придерживаться своих претензий, они однажды сбудутся. Претензии – это его гарантия будущей славы.

Теперь мы понимаем, почему пациент отвечает безразличием на картину вреда, который наносят претензии его актуальной жизни. Он не оспаривает ущерба, но настоящее несущественно для него с точки зрения перспективы славного будущего. Он подобен человеку, верящему, что он обладает гарантированным правом на наследство; вместо того, чтобы предпринимать конструктивные усилия в жизни, он всю свою энергию вкладывает в более эффективное отстаивание своих претензий. Тем временем теряется интерес к реальной жизни; она обедняется; он пренебрегает всем, что могло бы сделать жизнь, стоящей того, чтобы жить. И, таким образом, надежда на будущие возможности все больше и больше становится единственным, ради чего он живет.

В действительности невротик беднее, чем гипотетический претендент на наследство. Потому что у него в основе лежит чувство, что он бы утратил свое право на будущее удовлетворение, если бы стал интересоваться собой и своим развитием. Это логически вытекает из его посылок, так как в этом случае актуализация его идеализированного Я стала бы в действительности бессмысленной. Пока он одержим зовом этой цели, альтернативный путь определенно сдерживается. Он означал бы видение себя таким же смертным, как любой другой, отягощенным трудностями; это означало бы принятие ответственности за себя и признание того, что он сам должен избавляться от своих сложностей и развивать все свои возможности. Этот путь закрыт, потому что он заставил бы его почувствовать себя теряющим все. Он может рассматривать эту альтернативную дорогу – которая является дорогой к здоровью – только став достаточно сильным, чтобы обойтись без решения, найденного им в самоидеализации.

Мы не поймем полностью упорность претензий, пока рассматриваем их просто как «наивное» выражение того, что и как чувствует невротик с его прославленным образом себя, или как понятное желание, чтобы многие его компульсивные потребности удовлетворялись другими. Упорство, с которым невротик цепляется за любую установку, – верный показатель того, что его установка осуществляет функции, ставшие необходимыми в рамках его невроза. Мы видели, что претензии, оказывается, решают для него многие проблемы. Их всеобъемлющая функция – увековечивать его иллюзии относительно себя и перекладывать ответственность на факторы, лежащие вне него. Раздувая свои потребности до размеров претензий, он отвергает собственные неприятности и перекладывает ответственность за себя на других людей, на обстоятельства или на судьбу. Прежде всего, несправедливо, что у него есть какие-либо сложности, тогда как он имеет право на жизнь, устроенную так, чтобы его не беспокоили. Например, его просят о займе или пожертвовании. Он расстраивается и мысленно ругает попросившего его человека. В действительности же он негодует потому, что его претензия в том и состоит, чтобы ему не надоедали. Что делает его претензию столь необходимой? Просьба в действительности сталкивает его с конфликтом внутри себя, приблизительно сводящемся к конфликту между его потребностью подчиняться и его потребностью фрустрировать других. Но до тех пор, пока он так пугается этого конфликта или так не хочет смотреть ему в лицо (по какой-либо причине), он должен держаться за свои претензии. Он выражает это в понятном неприятии того, чтобы ему надоедали. Точнее, это претензия на то, что мир должен вести себя так, чтобы не актуализировать (и заставить его осознать) его конфликты. Мы позднее поймем, почему для него столь существенным является перекладывание ответственности. Но уже сейчас мы можем видеть, что претензии фактически избавляют его от приспособления к своим сложностям и, следовательно, увековечивают его невроз.