Читать книгу "Невроз и развитие личности"

Доведенные до крайности, обе эти установки по отношению к внутренним диктатам делают для человека сложным анализ самого себя. Склонность к одной крайности – к уверенности в своей правоте – может помешать ему увидеть в себе любой изъян. А склонность к другой крайности – к слишком легкому возникновению чувства вины – влечет за собой опасность, что понимание недостатков окажет скорее уничтожающее, чем освобождающее влияние.

Наконец, отстраненный тип, которого идея «свободы» привлекает больше какой-либо другой, наиболее из всех троих склонен бунтовать против внутренней тирании. Из-за большой важности, которую свобода – или его толкование ее – имеет для него, он сверхчувствителен к любому принуждению.

Он может бунтовать довольно пассивным способом. Тогда все, что, как он чувствует, он должен делать, касается ли это работы, чтения книги или сексуальных отношений с женой, превращается – в его сознании – в принуждение, вызывает осознанное или бессознательное сопротивление и впоследствии делает его безразличным; все, что должно быть сделано, если и делается вообще, то делается с напряжением, вызванным внутренним сопротивлением. Это более активный бунт против долженствований. Он может попытаться выбросить их все за борт и иногда впадает в противоположную крайность, настаивая на том, чтобы делать лишь то, что ему нравится и когда нравится. Бунт может принимать яростные формы и в таком случае часто является бунтом отчаяния. Если он не может быть образцом набожности, целомудрия, искренности, тогда он будет совсем «плохим», развратным, будет лгать, оскорблять других.

Иногда через фазу бунта может проходить человек, как правило исполняющий долженствования. Тогда бунт обычно направлен против внешних ограничений. Дж. П. Маркан мастерски описал такие временные бунты. Он показал нам, как легко они могут подавляться по той причине, что ограничивающие внешние стандарты имеют могущественного союзника во внутренних диктатах. Впоследствии индивид остается тусклым и равнодушным.

Наконец, некоторые могут проходить через чередующиеся фазы самобичующей «доброты» и дикого протеста против любых стандартов. Для наблюдающего их друга такие люди могут представлять неразрешимую загадку. Если временами они неприятно безответственны в сексуальных или финансовых делах, то в другие периоды они демонстрируют высоко развитую моральную чувствительность. Таким образом, друг, только что отчаявшийся обнаружить у них какое-либо чувство порядочности, успокаивается относительно того, что в конечном счете они превосходные люди, но только для того, чтобы вскоре снова быть ввергнутым в тяжелые сомнения. У других людей могут наблюдаться постоянные колебания между «Я должен» и «Нет, я не желаю». «Я должен уплатить долг. Нет, почему это я должен?» «Я должен придерживаться диеты. Нет, я не собираюсь». Часто такие люди производят впечатление спонтанных и ошибочно принимают свои противоречивые установки по отношению к своим долженствованиям за «свободу».

Какова бы ни была превалирующая установка, значительная часть процесса всегда экстернализируется; она переживается как протекающая между мной и другими. Вариации в этом отношении касаются конкретного аспекта, который экстернализуется, и способа, которым это осуществляется. Грубо говоря, человек может прежде всего навязывать свои стандарты другим и выдвигать неумолимые требования относительно их совершенства. Чем больше он ощущает себя мерой всех вещей, тем больше он настаивает – но не на общем совершенстве, а на применении к нему особых норм. Неудача других вызывает его презрение или гнев. Еще более иррационален тот факт, что его собственное недовольство собой за то, что он не является в любой момент и при любых условиях тем, чем он должен быть, может быть обращено вовне. Так, например, когда он не оказывается совершенным любовником или когда его уличают во лжи, он может разозлиться на тех, чьи ожидания он не оправдал, и выстроить обвинение против них.

Он может переживать свои ожидания к себе как исходящие прежде всего от других. И действительно, ожидают ли эти другие чего-либо или он просто думает, что они ожидают, их ожидания превращаются в требования, которые должны осуществляться. В психоанализе ему представляется, что аналитик ждет от него невозможного. Он приписывает психоаналитику свои собственные ощущения, что он всегда должен быть продуктивным, что у него всегда должен быть сон для рассказа, он всегда должен говорить о том, что, как он думает, аналитик хочет, чтобы он обсуждал, и он должен всегда быть признателен за помощь и демонстрировать это своим улучшением.

Если он, таким образом, убежден, что другие чего-то ожидают или требуют от него, он опять же может реагировать двояко. Он может постараться предвосхитить и примерно предугадать их ожидания и стремиться жить соответственно им. В этом случае он обычно также предполагает, что они осудят его или немедленно бросят, как только он потерпит неудачу. Или, если он сверхчувствителен к принуждениям, он ощущает, что они навязывают ему что-либо, вмешиваются в его дела, подталкивая или принуждая его. Затем он горько беспокоится из-за этого или даже открыто бунтует против них. Он может возражать против дарения рождественских подарков, потомучто их ожидают. Он будет в своем офисе или на любом свидании чуть позже, чем ожидается. Он будет забывать о годовщинах, письмах или любых одолжениях, о которых его просили. Он может забыть о визите к родственникам только потому, что мать попросила его посетить их, хотя он их любит и намеревался повидать. Он будет чрезмерно реагировать на любую просьбу. Критика других будет не столько страшить его, сколько возмущать. Его яркая и несправедливая самокритика также упорно экстернализуется. Ему далее кажется, что другие несправедливы в своих суждениях о нем или всегда подозревают у него скрытые мотивы. Или, если его бунт более агрессивен, он будет щеголять своим открытым неповиновением и верить, что его ничуть не заботит, что о нем думают.

Чрезмерная реакция на просьбы – хороший ключ к распознаванию внутренних требований. Реакции, которые поражают нас самих своей несоразмерностью, могут быть особенно полезны для самоанализа. Следующая иллюстрация, отчасти самоанализ, может быть также полезна для демонстрации определенных выводов, которые мы можем сделать на основе самонаблюдений. Речь идет о деловом руководителе, которого я иногда встречала. Его спросили по телефону, не сможет ли он прийти на пирс и встретить приезжающего из Европы писателя-беженца. Он всегда восхищался этим писателем и встречался с ним неофициально во время визита в Европу. Так как его время было забито конференциями и другой работой, ему было действительно невозможно исполнить эту просьбу, особенно потому, что это могло потребовать нескольких часов ожидания на пирсе. Как он осознал позднее, он мог отреагировать двумя путями, оба из которых были бы благоразумны. Он мог сказать, что подумает и посмотрит, сможет ли это сделать, или же он мог, выразив сожаление, отказаться и поинтересоваться, не сможет ли сделать для писателя что-либо другое. Вместо этого он сразу отреагировал раздражением и резко сказал, что слишком занят и никогда не будет никого ждать на пирсе.

Вскоре он пожалел о своем ответе, а позже постарался отыскать, где поместили писателя, чтобы помочь ему при необходимости. Он не только пожалел об инциденте, но и почувствовал себя озадаченным. Был ли он такого высокого мнения о писателе, как считал? Он был уверен в этом. Может, он не был таким дружелюбным и готовым прийти на помощь, каким себя считал? Если так, то не был ли он раздражен потому, что был поставлен в затруднительное положение просьбой доказать свое дружелюбие и готовность помогать?

Здесь он был на верном пути. Простой факт его способности усомниться в искренности своего великодушия был для него немалым шагом – потому что в своем идеализированном образе он был благодетелем человечества. Однако это было больше, чем он мог «переварить» в тот момент. Он отверг эту возможность, вспомнив, что затем он старался предложить и оказать помощь. Но, закрывая один путь в своем мышлении, он вдруг натолкнулся на другой ключ. Когда он предложил помощь, инициатива была его, а в первый раз его попросили сделать нечто. Далее он осознал, что он ощутил просьбу как несправедливое навязывание. Если бы он заранее знал о приезде писателя, он бы непременно рассмотрел свои собственные возможности встретить его на корабле. Теперь он подумал о многих подобных случаях, когда раздраженно реагировал на просьбы об одолжении, и осознал, что, очевидно, ощущал как навязывание и принуждение многие вещи, которые в действительности были просто просьбами или предложениями. Он также подумал о своей раздражительности по поводу несогласия или критики. Он пришел к выводу, что был задирой и хотел доминировать. Я упомянула здесь об этом, потому что реакции такого типа легко принимаются за склонности к доминированию. Самостоятельно он увидел свою сверхчувствительность к принуждению и критике. Он не мог выносить принуждения, потому что в любом подобном случае ощущал себя как бы в смирительной рубашке. И он не мог выносить критику, потому что был сам своим самым острым критиком. В этом контексте мы также можем обратиться к предположению, отброшенному им, когда он ставил под сомнение свое дружелюбие. В большой степени он оказывал помощь, потому что должен был ее оказывать, а не из своей довольно абстрактной любви к человечеству. Его установка по отношению к конкретным людям была гораздо сильнее дифференцирована, чем он осознавал. Любая просьба погружала его во внутренний конфликт: он должен был соглашаться на нее и быть очень великодушным, но он должен был также никому не позволять принуждать себя. Раздражение было выражением ощущения загнанности в дилемму, которая в это время была неразрешима.

Следствия, которые долженствования имеют для личности и жизни человека, в некоторой степени варьируют в зависимости от его способа реагирования на них или переживания их. Но определенные следствия проявляются неизбежно и регулярно, хотя и в разной степени. Долженствования всегда вызывают чувство напряжения, которое тем больше, чем больше человек пытается актуализировать их в своем поведении. Он может ощущать, что все время стоит на цыпочках, и страдать от хронического изнеможения. Или же он может чувствовать себя смутно ограниченным, напряженным или осажденным. Если его долженствования совпадают с установками, ожидаемыми от него в культуре, он может просто ощущать едва заметное напряжение. Однако оно может быть достаточно сильным, чтобы в иных случаях побудить активного человека уйти от деятельности и обязательств.

Более того, вследствие экстернализации эти долженствования всегда тем или иным путем вносят свой вклад в нарушения человеческих отношений. Самым общим нарушением на этой шкале является сверхчувствительность к критике. Будучи беспощаден к себе, такой человек любую критику со стороны других – реальную или просто предвосхищаемую, дружескую или недружелюбную – ощущает такой же убийственной, как его собственная. Мы лучше поймем силу этой чувствительности, если осознаем, как сильно он себя ненавидит за любое отступление от установленных для самого себя стандартов[19]19
  См. главу 5.


[Закрыть]. В других случаях виды нарушений в человеческих отношениях зависят от вида превалирующей экстернализации. Они могут делать его слишком критичным или резким с другими, или слишком обидчивым, слишком непокорным, слишком уступчивым.

Важнее всего то, что в дальнейшем долженствования нарушают спонтанность чувств, желаний, мыслей и убеждений, то есть способность переживать свои собственные чувства и выражать их. Человек может в лучшем случае быть «спонтанно компульсивным» (цитирую пациента) и выражать «свободно» то, что он должен чувствовать, желать, думать или чему должен верить. Мы привыкаем думать, что можем контролировать не чувства, а только поведение. Мы можем заставить другого человека работать, но не можем никого принудить любить его работу. Точно так же мы привыкаем думать, что можем заставить себя действовать так, как если бы мы не были подозрительны, но мы не можем заставить себя доверять. Это в основном соответствует истине. И если бы мы нуждались в другом доказательстве, психоанализ мог бы его предоставить. Но если долженствования приказывают чувствам, воображение взмахивает своей волшебной палочкой, и пограничная линия между тем, что мы должны чувствовать, и тем, что мы действительно чувствуем, исчезает. Мы сознательно верим или чувствуем далее так, как мы должны верить или чувствовать.

Это проявляется в психоанализе, когда расшатывается фальшивая безусловность псевдочувств, и пациент затем проходит через период сбивающей с толку неопределенности – болезненной, но конструктивной. Например, женщина, верившая, что она любит всех, потому что должна любить, может затем спросить: «Действительно ли я люблю своего мужа, своих учеников, своих родителей? Или кого-либо еще?» И в этом месте на вопросы нельзя дать ответы, потому что только теперь можно взяться за все страхи, подозрения и обиды, которые всегда мешали свободному течению положительных чувств, но до сих пор были тщательно скрыты долженствованиями. Я называю этот период конструктивным, потому что он представляет собой начало поиска истинного.

Удивительна степень, в которой спонтанные желания могут быть задавлены внутренними долженствованиями. Процитируем отрывок из письма одной пациентки, написанного после того, как она обнаружила тиранию собственных долженствований.

Я увидела, что просто была совсем не способна чего-либо хотеть, даже смерти! И уж конечно – не «жизни». До сих пор я думала, что моя беда только в том, что я была неспособна делать что-либо, неспособна отказаться от своей мечты, неспособна принимать или контролировать свою раздражительность, неспособна стать более человечной с помощью силы воли, терпения или печали.

В первый раз теперь я увидела это – я была буквально не способна ничего чувствовать. (Да, при всей моей сверхчувствительности!) Как хорошо я знала боль – каждая моя пора в течение последних шести лет была забита яростью, жалостью и презрением к себе и отчаянием – снова и снова, опять и опять. Тем не менее, я вижу это теперь – все было негативным, реактивным, компульсивным, все навязано извне; внутри не было абсолютно ничего моего[20]20
  Finding the Real Self. A Letter, with foreword by K. Horney // American Journal of Psychoanalysis. 1949.


[Закрыть].

Воображаемые чувства – самое поразительное в тех, чей идеализированный образ лежит в области доброты, любви и безгрешности. Они должны быть внимательными, благодарными, благожелательными, великодушными, любящими, и поэтому мысленно они обладают всеми этими качествами. Они говорят и действуют так, как будто они действительно такие хорошие и любящие. И, так как они убеждены в этом, они даже могут временно убедить других. Но, конечно, эти воображаемые чувства не обладают глубиной и стойкостью. При благоприятных обстоятельствах они могут быть довольно последовательны и тогда, естественно, не подвергаются сомнению. Мадам By из «Павильона женщин» начала сомневаться в подлинности своих чувств, только когда в семье возникли сложности, и когда она встретила мужчину, который был прям и честен в своей эмоциональной жизни.

Чаще поверхностность вызванных по заказу чувств обнаруживается другими путями. Они легко могут исчезать. Любовь легко переходит в безразличие, в негодование или презрение, когда задеты гордость или тщеславие. В этих случаях люди обычно не спрашивают себя: «Почему мои чувства и мнения так легко меняются?» Они просто чувствуют, что другой человек разрушил их веру в человечность, или же что они никогда «на самом деле» не доверяли ему. Все это не означает, что у них нет дремлющих способностей к сильным и живым чувствам, а лишь что-то, что проявляется на более осознанных уровнях – это притворство, в котором очень мало подлинного. В конце концов они производят впечатление чего-то непрочного, неуловимого или фальшивки. Нахлынувший гнев – часто единственное реально искреннее чувство.

На другом полюсе ощущения бесчувственности и безжалостности также могут преувеличиваться. Запреты на чувства нежности, симпатии и доверия могут быть столь же велики у некоторых невротиков, как у других – запреты на враждебность и мстительность. Эти люди чувствуют, что должны быть в состоянии жить без каких-либо близких человеческих отношений, так как верят, что не нуждаются в них. Они не должны ни от чего получать удовольствие, потому что верят, что им все безразлично. В таком случае их эмоциональная жизнь больше обеднена, чем искажена.

Естественно, эмоциональные картины, порожденные внутренними приказами, не всегда столь хорошо выписаны, как в этих двух крайних группах. Приказы могут быть противоречивы. Вы должны быть настолько доброжелательны, чтобы не допускать никаких жертв, но вы также должны быть и столь хладнокровны, чтобы быть в состоянии осуществить любой акт мести. В результате временами человек убежден, что он крайне бесчувственен, а в другие моменты – что он предельно добросердечен. У других людей сдерживается так много чувств и желаний, что отсюда вытекает общая эмоциональная безжизненность. Например, может существовать запрет на желание чего-либо для себя, который кладет конец всем живым желаниям и создает преграду для делания чего-либо для себя. Затем, отчасти из-за этих преград, у них возникают такие же всеобъемлющие претензии, на основе которых они чувствуют себя вправе получать от жизни все на серебряном подносе. А затем раздражение на фрустрацию таких претензий может быть задушено с помощью диктатов, требующих смириться с жизнью.

Мы меньше осознаем вред, который наносят нашим чувствам эти всеобъемлющие долженствования, чем другие их последствия. Хотя это действительно высочайшая цена, которую мы платим за попытку вылепить из себя совершенство. Чувства – это наиболее живая часть нас самих; если они попадут под диктаторский режим, в нашем бытии создается глубокая неопределенность, которая должна неблагоприятно влиять на наши отношения ко всему внутри и вне нас.

Мы едва ли можем переоценить интенсивность влияния внутренних диктатов. Чем сильнее в человеке превалирует влечение к актуализации его идеализированного Я, тем в большей степени долженствования становятся единственной движущей силой, побуждающей его, влекущей его, толкающей его к действию. Когда пациент, еще далекий от своего реального Я, обнаруживает некоторые из ограничивающих влияний своих долженствований, он тем не менее может быть неспособен полностью отказаться от них, потому что без них – как он чувствует – он бы не стал или не смог ничего делать. Иногда он может выражать эту озабоченность как убеждение, что нельзя заставить других людей поступать «правильно» иначе, чем силой, которая есть экстернализованное выражение его внутреннего переживания. Затем долженствования приобретают для пациента субъективную ценность, без которой он сможет обходиться, только когда ощутит в себе существование других спонтанных сил.

Осознав громадную принудительную силу долженствований, мы должны поставить один вопрос, ответ на который обсуждается в пятой главе: что происходит с человеком, когда он понимает, что не может соответствовать своим внутренним диктатам? Коротко предвосхитим ответ: тогда он начинает ненавидеть и презирать себя. Фактически мы не можем понять все влияние долженствований, пока не увидим то, как они переплетены с ненавистью к себе. Именно угроза карающей ненависти к себе, скрывающаяся за ними, поистине превращает их в орудие террора.

4. Невротическая гордость

При всех своих энергичных усилиях по достижению совершенства и при всей своей вере в достигнутое совершенство невротик не получает того, в чем он отчаянно нуждается: уверенности в себе и самоуважения. Даже несмотря на свое воображаемое богоподобие, он все еще ощущает нехватку грубой уверенности в себе простого пастуха. Высокое положение, которого он может достичь, слава, которую он может обрести, сделают его высокомерным, но не принесут ему чувства внутренней безопасности. Он все еще ощущает в глубине души неуверенность в себе, его легко задеть, и он нуждается в постоянном подтверждении своей ценности. Он может чувствовать себя сильным и значительным, пока обладает властью и влиянием и пользуется похвалой и уважением. Но все эти чувства самолюбования легко рушатся, когда в незнакомой обстановке этой поддержки недостает, когда он навлекает на себя неудачу или когда он один. Царство небесное не приходит через внешние жесты.

Давайте посмотрим, что происходит с уверенностью в себе в ходе невротического развития. Очевидно, что для того, чтобы уверенность в себе развивалась, ребенок нуждается в помощи извне. Он нуждается в теплоте, ощущении желанности, заботе, защите, атмосфере доверия, поощрении своих действий, конструктивной дисциплине. При наличии этих факторов у него будет развиваться «базальное доверие», если использовать удачно выбранный Мэри Рэйси термин[21]21
  Rasey M. I. Psychoanalysis and Education. Доклад, прочитанный перед Ассоциацией развития психоанализа, 1946.


[Закрыть], включающий доверие и к другим, и к себе.

Напротив, сочетание вредных влияний мешает здоровому развитию ребенка. Мы обсудили эти факторы и их общее воздействие в первой главе. Здесь я хочу добавить еще несколько причин, которые создают специфические сложности на пути достижения правильной самооценки. Слепое обожание может раздуть его ощущение значительности. Он может чувствовать себя желанным, любимым и ценимым не за то, чем он является, а просто как предмет удовлетворения потребностей его родителей в обожании, престиже или силе. Негибкий набор стандартов совершенства может вызвать в нем чувство неполноценности из-за несоответствия таким требованиям. За скверное поведение или плохие отметки в школе могут делаться строгие выговоры, тогда как хорошее поведение и хорошие отметки считаются само собой разумеющимися. Движение к самостоятельности и независимости может высмеиваться. Все эти факторы, вдобавок к общей нехватке подлинного тепла и интереса, создают у него ощущение своей нелюбимости и недостойности – или во всяком случае того, что он ничего не стоит, пока не станет чем-то другим.

Более того, невротическое развитие, запущенное ранним неблагоприятным сочетанием факторов, ослабляет самую сердцевину его существования. Он становится отчужденным от себя и расщепленным. Его самоидеализация – это попытка залечить рану путем мысленного вознесениея себя над грубой реальностью себя и других. И, как в историях о договоре с дьяволом, он получает всю славу в воображении и иногда в реальности. Но вместо твердой уверенности в себе ему дается блестящий дар сомнительной ценности: невротическая гордость. Эти вещи ощущаются и выглядят так похоже, что относительно их различий в большинстве умов возникает понятная путаница. Например, определение в старом издании словаря Уэбстера гласит, что гордость – это самоуважение, основанное либо на реальных, либо на воображаемых достоинствах. Проведено различие между реальными и воображаемыми достоинствами, но и те, и другие названы основой «самоуважения», как будто это различие не имеет большого значения.

Путаница возникает также из-за того, что большинство пациентов рассматривает уверенность в себе как таинственное качество, возникающее из ниоткуда, но самое желательное для обладания. Тогда логично их ожидание, что психоаналитик тем или иным способом вольет его в них; это всегда напоминает мне мультфильм, в котором кролик и мышь получили по уколу храбрости; потом они выросли в пять раз по сравнению со своими обычными размерами, стали дерзкими и полными неукротимого боевого духа. Чего пациенты не знают – и тревожатся, чтобы на самом деле не осознать, – это строгой причинно-следственной связи между существующими личными качествами и чувством уверенности в себе. Эти отношения ничуть не менее определенны, чем зависимость финансового положения человека от его собственности, сбережений и способности заработать. Если все эти факторы удовлетворительны, человек будет испытывать чувство экономической безопасности. Или возьмем другой пример: уверенность рыбака покоится на таких конкретных вещах, как хорошее состояние его лодки, починенные сети, знание им погодных условий и его физическая сила.

То, что рассматривается как личные достоинства, в определенной степени варьирует в зависимости от культуры, к которой мы принадлежим. Для западной цивилизации это такие качества или свойства, как обладание собственными убеждениями и деятельность на основе их, способность полагаться на себя, вырастающая из использования собственных ресурсов, принятие ответственности за себя, реалистичная оценка своих качеств, обязательств и ограничений, сила и прямота чувств и способность к установлению и культивированию хороших человеческих взаимоотношений. Хорошее функционирование этих факторов субъективно проявляется в чувстве уверенности в себе. В зависимости от того, в какой степени они нарушены, уверенность в себе будет больше или меньше поколеблена.

Подобным же образом здоровая гордость базируется на реальных свойствах. Это может быть оправданное уважение, чувство гордости за особые достижения, такие как проявление моральной храбрости или хорошо выполненная работа. Это может быть и более всеохватывающее ощущение своей собственной ценности, спокойное чувство достоинства.

Наблюдая крайнюю чувствительность невротической гордости к обиде, мы склонны рассматривать ее как буйное разрастание здоровой гордости. Однако основное различие, истинность которого мы уже так часто обнаруживали прежде, является не количественным, а качественным. Невротическая гордость оказывается при сравнении непрочной и базируется на полностью отличных факторах, которые все относятся к версии прославления себя или поддерживают ее. Это могут быть посторонние – престижные – ценности или свойства и способности, которые человек безосновательно себе приписывает.

Из разновидностей невротической гордости наиболее нормальной кажется ценность престижа. В нашей культуре типично гордиться обладанием привлекательной девушкой, происхождением из респектабельной семьи, принадлежностью к коренным жителям, южанам, или жителям Новой Англии, принадлежностью к престижной политической или профессиональной группе, встречей с важными людьми, популярностью, обладанием хорошей машиной или квартирой в престижном районе.

Этот тип гордости наименее типичен для невроза. Для многих людей со значительными невротическими проблемами эти вещи означают не больше, чем для сравнительно здорового человека, а для многих из них они значат явно меньше, если вообще что-либо значат. Но есть некоторые люди, для которых они настолько решающи, что их жизнь вращается вокруг них, и они часто растрачивают свои лучшие силы на служение им. Для этих людей абсолютной необходимостью выступает связь с престижными группами или с видными институтами. Конечно, вся их лихорадочная деятельность осознается в понятиях подлинного интереса или законного желания преуспевать. Что-либо подкрепляющее этот престиж может вызывать настоящий восторг; любая неудача группы в попытке увеличить такой престиж человека или любое уменьшение престижа самой группы вызывают все реакции уязвленной гордости, которые мы только что рассмотрели. Например, если кто-либо из членов семьи «поступает нехорошо» или психически болен, это может быть тяжелым ударом для гордости, которая в основном скрыта за поверхностной заботой о родственнике. Опять же, есть много женщин, которые предпочитают лучше не пойти в ресторан или театр, чем пойти туда без сопровождения мужчины.

Все эти взгляды подобны тем, которые, по мнению антропологов, характеризуют определенных так называемых примитивных людей, у которых индивид прежде всего выступает и ощущает себя частью группы. Предметом гордости тогда выступают не личные дела, а деятельность институтов и групп. Но хотя эти процессы кажутся сходными, они существенно различаются. Основное различие состоит в том, что невротик в глубине души не связан с группой, не ощущает себя ее частью, не обладает чувством принадлежности, а скорее использует группу для своего личного престижа.

Хотя человек может быть поглощен мыслями о престиже и гонкой за ним и в своих представлениях поднимается и падает вместе со своим престижем, это часто не видится как невротическая проблема, которую надо анализировать, – либо потому, что это весьма общий случай, либо потому, что это выглядит как культурный паттерн, либо потому, что сам психоаналитик несвободен от этой болезни. Но это болезнь, притом опустошающая, так как она делает людей оппортунистичными и таким образом нарушает их целостность. Далекая от нормы, она указывает на серьезное нарушение. Действительно, она случается только у тех, кто настолько глубоко отчужден от себя, что даже гордость в значительной степени прилагает к чему-то вне себя самого.

Невротическая гордость может покоиться и на свойствах, принадлежащих его конкретному идеализированному образу, которые человек приписывает себе в своем воображении. Здесь своеобразная природа невротической гордости приобретает четкость. Невротик не гордится тем, чем является на самом деле. Зная его ошибочную точку зрения на себя, мы не удивляемся, что его гордость скрывает трудности и ограничения. Но она идет еще дальше. Обычно он даже не гордится своими реальными достоинствами. Он, возможно, лишь смутно осознает их; он может фактически отрицать их. Но даже если он осведомлен о них, они для него не имеют веса. Например, если психоаналитик обращает внимание пациента на его большую работоспособность или на проявляемое им упорство в пробивании себе дороги в жизни, или указывает на то, что – несмотря на его сложности, – пациент действительно написал хорошую книгу, тот может буквально или фигурально пожать плечами и легко, с заметным безразличием обойти похвалу молчанием. Особенно он не ценит все, что есть «просто» стремление, а не достижение. Он, например, отвергает честные старания добраться до корней своих проблем, которые он демонстрирует, осуществляя одну серьезную попытку за другой заняться психоанализом или анализировать себя.

Пер Гюнт Г. Ибсена может служить в качестве знаменитой литературной иллюстрации. Он невысоко ставит свои реальные достоинства, такие как смышленость, дух приключений, жизнеспособность. Но он гордится только тем, чем не является, – «быть самим собой». Фактически он – субъективно – является не собой, а своим идеализированным Я, с неограниченной «свободой» и неограниченным могуществом. (Он поднял свой беспредельный эгоцентризм до уровня жизненной философии своей сентенцией «быть верным себе», которая, как указывает Ибсен, есть прославление идеи «быть самодостаточным».)