Читать книгу "Невроз и развитие личности"

Среди наших пациентов много пер гюнтов, озабоченных сохранением своих иллюзий о том, что они являются святыми, великими умами, обладают уравновешенностью и так далее. Они почувствовали бы себя так, будто утратили свою «индивидуальность», если бы отодвинулись хоть на дюйм от этих оценок себя. Само воображение может предстать величайшей ценностью, независимо от того, как оно используется, так как оно позволяет своему обладателю с презрением смотреть на бесцветных и прозаических людей, озабоченных правдой. Пациент, конечно, вряд ли скажет «правду», он, как правило, говорит в неясных понятиях «реальности». Например, один пациент, чьи претензии были грандиозны настолько, чтобы ожидать, что весь мир будет к его услугам, сначала занял ясную позицию по отношению к этой претензии, назвав ее абсурдной и даже унизительной. Но на следующий день он восстановил свою гордость: теперь претензии были «великолепным творением ума». Истинное значение иррациональных претензий скрылось из виду, а гордость воображением восторжествовала.

Чаще гордость бывает привязанной не специально к воображению, а ко всем психическим процессам: к интеллекту, разуму, силе воли. Безграничные силы, которые невротик приписывает себе, являются в конце концов силами ума. Не удивительно, что он очарован и гордится ими.

Идеализированный образ является продуктом его воображения. Но это не есть нечто, созданное внезапно. Непрестанная работа интеллекта и воображения, большей частью бессознательная, входит в поддержание вымышленного личного мира через рационализацию, оправдание, экстернализацию, примирение непримиримого, – короче говоря, через нахождение способов заставить вещи выглядеть иначе, чем они есть. Чем больше человек отчуждается от себя, тем более его разум становится высшей реальностью. («Человек не существует отдельно от моей мысли о нем; я не существую отдельно от своей мысли о себе».) Подобно леди Шэлотт, он не может видеть реальность непосредственно, а только через зеркало. Точнее, он видит в зеркале только свои мысли о мире и себе. Вот почему гордость интеллектом или скорее главенством разума, характерна не только для работников умственного труда, но постоянно возникает при неврозе.

Гордость также распространяется на одаренность и прерогативы, право на которые ощущает невротик. Так, он может гордиться иллюзорной неуязвимостью, которая означает в физическом плане не навлекать на себя болезнь или травму, а в психологическом плане – никогда не чувствовать себя задетым. Другой может гордиться везением, тем, что он является «любимцем богов». Тогда вопрос гордости – не заболеть в малярийном районе, выиграть в азартной игре или чтобы во время экскурсии была хорошая погода.

Это действительно вопрос гордости при любом неврозе – эффективно утвердить свои претензии. Те, кто чувствуют свое право получить что-либо даром, испытывают гордость, если могут манипулировать другими с тем, чтобы те одалживали им деньги, были у них на посылках, оказывали им бесплатные медицинские услуги. Другие, ощущая право управлять судьбами людей, воспринимают как удар по своей гордости, если их протеже не следует немедленно их совету или делает что-нибудь по собственной инициативе, не спросив сначала их совета. Третьи ощущают право на освобождение от ответственности, как только они оказываются в какой-то беде. Тогда они гордятся, если оказываются в состоянии вызвать сочувствие и прощение, и чувствуют себя обиженными, если другой человек сохраняет критичность к ним.

Гордость невротика, соответствуя своим внутренним диктатам, может на поверхности выглядеть более реальной, но в действительности она так же рахитична, как другие виды гордости, так как неизбежно переплетена с претензиями. Мать, гордящаяся тем, что она совершенная мать, обычно является таковой только в своем воображении. Человек, гордящийся своей уникальной честностью, может не говорить очевидной лжи, но обычно проникнут бессознательной или полусознательной нечестностью. Тот, кто гордится своей альтруистичностью, может не требовать чего-то открыто, но будет навязывать это другим через свою беспомощность и страдание, к тому же ошибочно принимая свои табу на здоровое самоутверждение за добродетель смирения. Вдобавок сами долженствования могут просто иметь субъективные достоинства, но не объективную ценность, служа невротическим целям. Так, например, невротик может гордиться тем, что не просит и не принимает никакой помощи, даже если сделать это было бы благоразумнее, – проблема, хорошо известная в социальной работе. Некоторые могут гордиться тем, что торгуются, другие – тем, что вообще никогда не торгуются, – в зависимости от того, должны ли они всегда побеждать или же не должны никогда охотиться за собственной выгодой.

Наконец, объектом гордости может быть сама высота и суровость компульсивных стандартов. Факт знания «добра» и «зла» делает их богоподобными, как обещал змей Адаму и Еве. Очень высокие стандарты невротика заставляют его чувствовать, что он моральное чудо, которым надо гордиться, независимо от того, каким он в действительности является и как ведет себя. Он может признать в ходе психоанализа свою опустошительную жажду престижа, свое плохое чувство истины, свою мстительность; но все это ничуть не делает его более смиренным и ничуть не заставляет его ощущать меньшее моральное превосходство. Для него эти реальные изъяны не в счет. Его гордость состоит не в том, чтобы быть моральным, но в знании того, каким он должен быть. Если иногда он и может признать тщетность собственных самообвинений или даже временами ужасаться их злобности, он не может смягчить своих требований к себе. В конце концов какое имеет значение, если он страдает? Не являются ли его страдания еще одним доказательством его высшей моральной чувствительности? Следовательно, поддержание этой гордости стоит свеч.

Когда мы переходим от этих общих суждений к особенностям конкретных неврозов, картина на первый взгляд приводит в замешательство. Нет ничего, что не может быть объектом гордости. То, что является блестящим достоинством для одного, оказывается позорным обязательством для другого. Один гордится тем, что груб с людьми, другой стыдится всего, что может быть истолковано как грубость, но гордится своей способностью обманом проложить себе путь в жизни, а еще один стыдится любых следов обмана. Здесь один гордится тем, что доверяет людям, там другой столь же гордится тем, что не доверяет им, и так далее, и тому подобное.

Но эти различия сбивают с толку только до тех пор, пока мы рассматриваем специфические виды гордости вне контекста целостной личности. Как только мы смотрим на каждый из них с точки зрения структуры характера индивидуума, появляется упорядочивающий принцип: его потребность гордиться собой настолько императивна, что он не может вынести мысль о пребывании в тисках слепых потребностей; поэтому он использует свое воображение для превращения этих потребностей в достоинства, для трансформации их в ценные качества, которыми он может гордиться. Но этой трансформации подвергаются только те компульсивные потребности, которые служат влечению к актуализации его идеализированного Я. И наоборот, он склонен подавлять, отрицать, презирать те, которые мешают этому влечению.

Совершенно изумительна его способность к бессознательной полной подмене ценностей. Лучшим способом представления этого могла бы послужить карикатура, на которой показано, как люди, страдавшие от какой-либо нежелательной черты, берут кисть, закрашивают эту черту красивыми красками и представляют с хвастливой гордостью спектр своих достоинств. Так, непоследовательность превращается в неограниченную свободу, слепой бунт против существующего морального кодекса – в возвышение над общими предрассудками, запрет на делание чего-либо для себя – в святое бескорыстие, потребность умиротворять – в любовь, эксплуатация других – в хитрость. Способность отстаивать эгоцентрические претензии выступает как сила, мстительность – как справедливость, фрустрирующие методы – как самое умное оружие, отвращение к работе – как «успешное сопротивление проклятой привычке работать» и так далее.

Эти бессознательные процессы часто напоминают мне о троллях из ибсеновского «Пер Гюнта», для которых «черное выглядит белым, уродливое – прекрасным, большое выглядит маленьким, а грязное – чистым». Самое интересное, что Ибсен объясняет эту полную инверсию ценностей сходно с нами. До тех пор, пока вы живете в самодостаточном мире грез, подобно Пер Гюнту, говорит Ибсен, вы не можете быть правдивы с самим собой. Между двумя мирами нет моста. Они слишком различны в принципе, чтобы позволить любое компромиссное решение. И если вы не правдивы с самим собой, а живете эгоцентрической жизнью воображаемого величия, то вы будете играть в кошки-мышки со своими ценностями. Ваша шкала ценностей будет такой же перевернутой вверх дном, как у троллей. И это действительно составляет общее содержание всего, что мы обсудили в этой главе. Как только мы отправляемся на поиск славы, мы перестаем заботиться об истинности самих себя. Невротическая гордость, во всех ее формах, есть фальшивая гордость.

Однажды ухватив принцип, что только те тенденции становятся объектом гордости, которые служат актуализации идеализированного Я, психоаналитик сможет обнаруживать скрытую гордость в любой позиции, которую цепко отстаивают. Связь между субъективной ценностью черты и невротической гордостью ею оказывается типичной. Распознав один из этих факторов, аналитик может уверенно делать вывод, что там будет присутствовать со всей вероятностью и другой. В фокус первым будет попадать иногда один, иногда другой. Так, пациент в начале психоаналитической работы может выражать гордость своим цинизмом или способностью фрустрировать других. И хотя в этот момент аналитик не понимает того значения, которое данный фактор имеет для пациента, он может быть твердо уверен, что тот играет важную роль в конкретном неврозе.

Для терапии необходимо, чтобы аналитик постепенно получал ясную картину конкретных видов гордости, присущих каждому конкретному пациенту. Естественно, пациент не может считать влечение, установку или реакцию проблемой для преодоления до тех пор, пока он бессознательно или сознательно гордится ими. Например, пациент может осознать свою потребность перехитрить других. Аналитик может воспринять как само собой разумеющееся, что это проблемная тенденция, за которую надо взяться, чтобы в конце концов ее преодолеть, потому что он рассматривает интересы реального Я пациента. Он осознает компульсивный характер тенденции, создаваемые ею нарушения в человеческих взаимоотношениях, пустую трату энергии, которая могла бы быть использована в конструктивных целях. С другой стороны, пациент, не осознавая этого, может ощущать, что именно эта самая способность перехитрить других делает его сверхчеловеком, и он тайно гордится ею. Он интересуется, следовательно, не анализом тенденции перехитрить, а факторами в себе, которые мешают делать это в совершенстве. Пока это различие в оценке скрыто, аналитик и пациент будут двигаться в разных плоскостях и проводить анализ с противоположными намерениями.

Невротическая гордость, лежащая на таком шатком основании, непрочна, как карточный домик, и подобно ему рушится при малейшем дуновении. В отношении субъективных переживаний это делает человека уязвимым как раз в той степени, в какой он одержим гордостью. Она так же легко может быть уязвлена изнутри, как и извне. Двумя типичными реакциями на уязвленную гордость являются стыд и унижение. Мы испытаем стыд, если сделаем, подумаем или почувствуем что-то, что задевает нашу гордость. И мы испытаем унижение, если другие сделают что-то, что задевает нашу гордость, или не сделают то, чего наша гордость требует от них. В любой реакции стыда или унижения, которая кажется неуместной или несоразмерной, мы должны ответить на такие два вопроса: «Что в конкретной ситуации вызвало этот ответ? И какая особая подспудная гордость была этим задета?» Они тесно взаимосвязаны, и ни на один нельзя дать быстрый ответ. Психоаналитик может знать, например, что мастурбация вызывает чрезмерный стыд у человека, который в общем придерживается рационального, разумного отношения к проблеме и не стал бы порицать это у других. По крайней мере, вызывающий стыд фактор кажется ясным. Но так ли это? Мастурбация может означать разные вещи для разных людей, и психоаналитик не может враз определить – какой из многих возможных факторов, связанных с мастурбацией, соответствует проявлению стыда. Означает ли она для конкретного пациента сексуальную активность, которая деградировала, потому что отделена от любви? Является ли полученное удовлетворение большим, чем при сексуальном сношении и таким образом нарушающим образ человека, побуждаемого лишь любовью? Вопрос ли это сопутствующих фантазий? Означает ли это признание любых потребностей? Является ли это слишком большим для стоика потаканием своим желаниям? Означает ли это утрату самоконтроля? Только в той степени, в которой аналитик улавливает соответствие этих факторов особенностям пациента, он может далее задать второй вопрос относительно вида гордости, уязвленного мастурбацией.

У меня есть еще одна иллюстрация для демонстрации необходимости точности в отношении факторов, вызывающих стыд или унижение. Многие незамужние женщины глубоко стыдятся наличия любовника, хотя в своих осознанных мыслях они вполне чужды условностям. В случае с такой женщиной важно прежде всего установить, не уязвлена ли ее гордость конкретным любовником. Если так, связан ли стыд с тем, что он недостаточно привлекателен или предан? С тем, что она позволяет ему плохо с собой обращаться? С ее зависимостью от него? Или стыд имеет отношение вообще к наличию любовника независимо от его статуса и личности? Если так, является ли для нее вопросом престижа быть замужем? Является ли ситуация обладания любовником, будучи незамужней, доказательством недостойности и непривлекательности? Или она должна быть выше сексуальных желаний, подобно весталке?

Часто одно и то же событие может вызывать и ту, и другую реакцию – стыда или унижения – с превалированием одной или другой. Девушка отвергает мужчину; он может либо почувствовать себя униженным ею и отреагировать – «что она о себе воображает?», или ощутить стыд, что его шарм и мужество не оказываются абсолютно неотразимыми. Замечание, сделанное в дискуссии, прозвучало неуместно; автор его может почувствовать себя либо униженным «этими проклятыми дураками, которые не понимают меня», либо ему может стать стыдно за свою неловкость. Кто-то использует его; человек может ощутить либо унижение эксплуататором, либо стыд за себя из-за того, что не отстоял свои собственные интересы. Его дети не блистают или не пользуются популярностью; отец может ощущать себя униженным этим фактом и перекладывать вину за него на детей или со стыдом чувствовать, что тем или иным образом их подвел.

Эти наблюдения указывают на необходимость переориентации нашего мышления. Мы склонны слишком большой акцент делать на актуальной ситуации и думать, что она определяет наши реакции. Мы, например, склонны считать «естественным» для человека реагирование стыдом, если он пойман на лжи. Но иной человек вообще этого не чувствует; вместо того он ощущает себя униженным тем, кто разоблачил его, и ополчается против него. Таким образом, наши реакции детерминируются не только ситуацией, но даже в большей степени нашими собственными невротическими потребностями.

Еще более характерно, что в реакции стыда или унижения действует тот же принцип, что и в трансформации ценностей. У агрессивных экспансивных типов реакция стыда может, на удивление, отсутствовать. Даже тончайшая проверка аналитическим прожектором может вначале не обнаружить никаких ее следов. Это люди, которые либо настолько живут в воображении, что в их собственном представлении они непорочны, либо они так прикрыли себя защитным слоем воинствующей правоты, что все, что они делают, в силу этого является правильным. Ранить их гордость можно только извне. Любое сомнение в их мотивах, любое обнаружение их проблем ощущается как оскорбление. Все, что они могут – это лишь подозревать злое намерение у того, кто делает это по отношению к ним.

У уступчивого типа ощущение стыда намного перекрывает реакции унижения. На поверхности они подавлены и обеспокоены тревожной заботой соответствовать своим долженствованиям. Но по причинам, которые будут обсуждены ниже, они скорее сосредоточиваются на своей неудаче быть окончательным совершенством и поэтому легко поддаются чувству стыда. Следовательно, аналитик может на основании превалирования той или другой реакции делать предварительные заключения относительно соответствующих тенденций базальной структуры.

Пока связи между гордостью и реакциями на уязвление ее просты и прямы. И так как они типичны, психоаналитику или человеку, анализирующему себя, казалось бы, легко выводить их друг из друга. Распознав особую разновидность невротической гордости, он может быть готов к провокацям, вызывающих реакции стыда или унижения. И наоборот, наличие этих реакций будет стимулировать его к обнаружению лежащей в их основе гордости и исследованию ее специфической природы. Дело, однако, усложняется тем, что эти реакции могут затуманиваться несколькими факторами. Гордость человека может быть крайне уязвимой, но сознательно он не выражает никакого чувства уязвленности. Уверенность в своей правоте, как мы уже упоминали, может наложить запрет на чувство стыда. Более того, гордость своей неуязвимостью может запретить человеку признаться себе, что он чувствует себя задетым. Бог может гневаться на несовершенство смертных, но его совсем не задевает босс или водитель такси; он должен быть достаточно великим, чтобы не замечать этого, и достаточно сильным, чтобы преодолеть все без усилий. Следовательно, «оскорбления» задевают его двояким образом: чувство униженности другими и ощущение стыда от самого факта, что он задет. Такой человек – почти постоянная дилемма: он уязвим до абсурдной степени, но его гордость вообще не позволяет быть уязвимым. Эта внутренняя ситуация вносит большой вклад в состояние диффузной раздражительности.

Вопрос может также затуманиваться тем, что прямые реакции на задетую гордость могут автоматически трансформироваться не только в стыд или унижение. Нашу гордость может существенно задеть, если муж или любовник интересуется другой женщиной, не помнит наших желаний или поглощен своей работой или хобби. Однако все, что мы осознанно ощущаем, – это грусть неразделенной любви. Пренебрежение может ощущаться как разочарование. Чувства стыда могут проявляться в нашем сознании как смутное беспокойство, как смущение или, более специфически, как чувство вины. Эта последняя трансформация особенно важна, потому что она позволяет довольно быстро понять природу определенных чувств вины. Если, например, человек, полный напористых претензий, виновато волнуется из-за сравнительно безвредной и незначительной лжи, мы можем с уверенностью предположить, что он больше озабочен видимостью честности, чем тем, чтобы быть честным, и что его гордость задета неспособностью поддержания фикции крайней и абсолютной правдивости. Или, если эгоцентричный человек ощущает вину из-за некоторой невнимательности, мы должны спросить – не является ли это чувство вины скорее стыдом из-за нарушения ореола доброты, чем искренним сожалением о том, что он не был так чувствителен к другим, как хотел бы.

К тому же возможно, что ни одна из этих реакций, прямых или трансформированных, сознательно не ощущается; мы можем осознавать только свои реакции на эти реакции. Среди таких «вторичных» реакций выделяются гнев и страх. То, что любое уязвление нашей гордости может вызывать мстительную враждебность, хорошо известно. Она всегда идет от нелюбви к ненависти, от раздражения через злость к слепому убийственному гневу. Иногда связь между гневом и гордостью установить достаточно легко – для наблюдателя. Например, человек в ярости на своего босса, который, как он чувствует, отнесся к нему бесцеремонно, или на водителя такси, который обманул его, – происшествия, реакция на которые в большинстве случаев ограничилась бы раздражением. Сам человек будет осознавать только, что справедливо разозлен на плохое поведение других. Наблюдатель, скажем, психоаналитик, увидел бы, что гордость человека была задета происшествиями, что он почувствовал себя униженным и поэтому реагировал гневом. Пациент может принять эту интерпретацию как наиболее вероятное объяснение чрезмерной реакции или настаивать на том, что его реакция совсем не была чрезмерной и что его гнев был оправданной реакцией на злобность и тупость других.

Хотя, конечно, не вся иррациональная враждебность вытекает из уязвленной гордости, гордость эта играет большую роль, чем обычно предполагается. Аналитик всегда должен быть бдителен в отношении такой возможности, особенно в том, что касается реакции пациента на него, на интерпретации и на всю аналитическую ситуацию. Связь с уязвленной гордостью легче различима, если составными частями враждебности являются унижение, презрение или стремление унижать. Здесь действует прямой закон возмездия. Пациент, не ведая того, чувствует себя униженным и отплачивает тем же. После таких происшествий абсолютно пустая трата времени – говорить о враждебности пациента. Аналитик должен прямо переходить к сути дела, подняв вопрос относительно того, что отмечено в сознании пациента как унижение. Иногда импульсы унизить аналитика или мысли об этом, не сопровождаемые никакими действиями, появляются прямо в начале анализа, еще до того, как психоаналитик коснулся какой-либо болевой точки. В этом случае вероятно, что пациент бессознательно ощущает себя униженным самим фактом участия в анализе, и дело аналитика – высветить эту связь.

Естественно, то, что случается в психоанализе, случается и вне его. И если бы мы чаще думали о возможности того, что оскорбительное поведение может вырастать из уязвленной гордости, мы бы избавили сами себя от многих болезненных и даже вызывающих жестокое разочарование неприятностей. Так, когда друг или родственник ведет себя несносно после того, как мы щедро помогли ему, мы должны не расстраиваться из-за его неблагодарности, а посмотреть, насколько грубо его гордость могла быть задета принятием помощи. И в соответствии с обстоятельствами мы должны либо сказать ему прямо об этом, либо попытаться помочь ему способом, который позволит ему сохранить свое лицо. Подобно этому, в случае общего презрительного отношения к людям недостаточно негодовать на высокомерие человека; мы также должны рассматривать его как идущего по жизни со снятой кожей постоянно уязвимого через свою гордость.

Менее известно, что те же самые враждебность, ненависть и презрение могут направляться против нас самих, если мы чувствуем, что оскорбили свою собственную гордость. Суровые самопорицания – не единственная форма этого гнева, которую можно предполагать. Мстительная ненависть к себе имеет в действительности столько далеко идущих последствий, что мы утратили бы нить, если бы стали обсуждать это сейчас, в контексте реакций на уязвленную гордость. Поэтому отложим это обсуждение до следующей главы.

Страх, тревога, паника могут иметь место в качестве реакций как на предвосхищаемые, так и на происшедшие унижения. Предвосхищающие страхи могут касаться экзаменов, публичных выступлений, социальных сборищ или свиданий; в таких случаях они обычно описываются как «боязнь сцены». Это достаточно хороший описательный термин, если мы используем его метафорически для любого иррационального страха, предшествующего публичному или частному выступлению. Он раскрывает ситуации, в которых мы либо хотим произвести хорошее впечатление – как, например, на новых родственников, какую-то важную персону или, быть может, на метрдотеля в ресторане – либо в которых мы начинаем новую деятельность, такую как приход на новую работу, дебют в живописи, посещение ораторского класса. Люди, страдающие от таких страхов, часто относятся к ним как к боязни неудачи, позора, насмешки, или им кажется, что именно этого они боятся. Однако такое определение может оказаться ошибочным, потому что предполагает рациональную боязнь реальной неудачи и оставляет в стороне тот факт, что то, что составляет неудачу для данного человека, субъективно.

Оно может включать все, чему недостает славы и совершенства, и предвосхищение этой возможности – более мягкие формы боязни сцены. Человек боится выступить не так превосходно, как требуют его взыскательные долженствования и, следовательно, испытывает страх, что его гордость будет задета. Есть более пагубная форма боязни сцены, которой мы коснемся позже; в человеке действуют бессознательные силы, парализующие его способности в самом процессе выступления. Боязнь сцены – это страх, что через свои собственные самоуничтожающие тенденции он будет нелепо неловким, забудет свой текст, растеряется и таким образом опозорится вместо того, чтобы прославиться и быть увенчанным победой.

Другая категория предвосхищающих страхов касается не качества исполнения, а перспективы необходимости сделать что-то, что заденет его особую гордость, – например, попросить о повышении или одолжении, подать заявление или подойти к женщине, – потому что это влечет за собой возможность быть отвергнутым. Это может иметь место перед половым сношением, если оно чревато унижением.

Реакции страха могут также быть реакцией на «оскорбления». Многие люди реагируют дрожью, трепетом и некоторыми другими признаками страха на отсутствие почтения или высокомерное поведение со стороны других. Эти реакции – смесь гнева и страха, отчасти являющегося страхом перед своим собственным неистовством. Подобные реакции страха могут следовать за чувством стыда без последующего переживания его как такового. Человек может внезапно ощутить себя охваченным чувством неуверенности или даже паники, если он был неловок, робок или агрессивен. Например, вот случай с женщиной, поднявшейся на машине по горной дороге, от конца которой узкая тропка вела к вершине. Хотя она и была довольно крутой, но по ней было бы достаточно легко идти, не будь она грязной и скользкой. Кроме того, женщина была неподходяще одета: на ней был новый костюм, туфли на высоком каблуке, и у нее не было палки. Тем не менее она попыталась подняться, но после того как несколько раз поскользнулась, бросила эти попытки. Отдыхая, она увидела внизу большую собаку, яростно лаявшую на прохожих, и испугалась ее. Этот страх поразил ее, потому что обычно она не боялась собак, и еще потому, что она сознавала, что серьезной причины бояться не было, так как рядом были люди, которым, очевидно, принадлежала собака. Поэтому она начала обдумывать это, и ей припомнился случай из юности, который заставил ее ужасно устыдиться. Она поняла, что в данной ситуации ей было на самом деле стыдно из-за «неудачной» попытки добраться до вершины горы. «Но, – сказала она себе, – действительно было бы неблагоразумным лезть на нее». Затем она подумала: «Но я должна была быть в состоянии сделать это». Это открыло ей многое; она признала, что именно «глупая гордость», как она назвала это, была задета и заставила ее испытать беспомощность по отношению к возможному нападению. Как мы поймем позднее, она была во власти собственного негодования на себя и экстернализировала страх. Хотя и не полностью завершенный, этот кусочек самоанализа был эффективен: ее страх исчез.

Мы более непосредственно воспринимаем реакции гнева, чем страха. Но в последнем анализе эти реакции взаимосвязаны, и мы не поймем одну без другой. Обе они случаются потому, что уязвление нашей гордости составляет ужасную опасность. Причина этого лежит отчасти в замещении гордостью уверенности в себе, о чем шла речь выше. Это, однако, неполный ответ. Как мы увидим позднее, невротик живет между альтернативами гордости и неуверенности в себе, так что уязвление гордости повергает его в бездну неуверенности в себе. Это наиболее важная связь, которую надо иметь в виду для понимания многих приступов тревоги.

Хотя и реакции гнева, и реакции страха могут в наших собственных глазах не иметь ничего общего с гордостью, тем не менее они служат путевыми знаками, указывающими в этом направлении. Вопрос гораздо сильнее затемняется, если эти вторичные реакции не проявляются как таковые, поскольку они, в свою очередь, могут подавляться по разным причинам. В этом случае они способны приводить к определенным симптоматическим картинам, как, например, к психотическим эпизодам, депрессиям, пьянству, психосоматическим нарушениям или вносить в них свой вклад. Или же потребность не уступать эмоциям гнева или страха может стать одним из факторов, ведущих к общему сглаживанию эмоций. Не только гнев и страх, но и все другие чувства начинают становиться менее полными и менее острыми.

Пагубный характер невротической гордости проистекает из сочетания того, что она жизненно необходима для человека и в то же самое время делает его крайне уязвимым. Эта ситуация создает напряжение, которое из-за его частоты и интенсивности столь невыносимо, что требует лекарства: автоматических попыток восстановить гордость, когда она уязвлена, и избежать ранения, когда она в опасности.

Потребность сохранить лицо настоятельна, и существует не один путь реализации ее. Точнее говоря, существует так много разных способов, грубых и тонких, что я вынуждена ограничить рассказ о них наиболее частыми и важными. Самый эффективный и, видимо, почти универсальный путь связан с импульсом отомстить за то, что ощущается как унижение. Мы обсуждали это как реакцию враждебности на боль и опасность, связанные с уязвленной гордостью. Но мстительность, кроме того, может быть средством самооправдания. Она подразумевает веру в то, что путем мщения обидчику восстановится наша собственная гордость. Эта вера основывается на ощущении, что обидчик самой своей способностью задеть нашу гордость поставил себя над нами и победил нас. При помощи мести, задев его сильнее, чем он нас, мы перевернем ситуацию. Мы будем триумфаторами и одержим победу над ним. Цель невротической мести – не «сквитаться», а восторжествовать, сильнее дав сдачи. Ничто меньшее, чем триумф, не может восстановить воображаемое величие, являющееся объектом гордости. Именно эта способность восстанавливать гордость придает невротической мстительности ее невероятное упорство и ответственна за ее компульсивный характер.