Читать книгу "Невроз и развитие личности"

3. Тирания долженствования

До сих пор мы обсуждали в основном то, как невротик пытается актуализировать свое идеализированное Я по отношению к внешнему миру: в достижениях, в торжестве успеха, в могуществе или триумфе. Невротические претензии также связаны с миром вне него: он пытается утвердить свои исключительные права в любое время, когда его уникальность заявляет право на них, и всеми способами, какими только может. Его ощущение права стоять над необходимостями и законами позволяет ему жить в выдуманном мире, как если бы он действительно стоял над ними. И в любой момент, когда он терпит осязаемую неудачу в том, чтобы совпадать со своим идеализированным Я, его претензии позволяют ему делать ответственными за такие «неудачи» внешние факторы.

Теперь мы должны обсудить бегло упомянутый в первой главе аспект самоактуализации, в котором фокус находится внутри невротика. В отличие от героя «Пигмалиона», который пытался превратить другого человека в творение, реализующее его концепцию красоты, невротик принимается работать над формированием из себя высшего существа собственного изготовления. Он держит перед своим мысленным взором свой образ совершенства и бессознательно говорит себе: «Забудь о том, каким презренным созданием ты в действительности являешься; вот каким ты должен быть; и важно только то, что помогает тебе быть этим идеализированным Я. Ты должен быть в состоянии все вытерпеть, все понять, любить всех, всегда быть продуктивным». Здесь упомянуто только несколько из этих внутренних диктатов. Так как они неумолимы, я назвала их «тиранией долженствования».

Внутренние диктаты охватывают все, что невротик должен быть в состоянии делать, кем быть, что чувствовать и знать, и табу на то, кем и каким он быть не должен. Я начну с того, что перечислю некоторые из них ради краткости вне контекста. (Более детализированные примеры будут приведены после того, как мы обсудим характеристики долженствований.)

Он должен быть олицетворением честности, великодушия, внимательности, справедливости, достоинства, храбрости, бескорыстия. Он должен быть совершенным любовником, мужем, учителем. Он должен быть в состоянии все вытерпеть, должен всех любить, должен любить своих родителей, свою жену, свою страну; или: он не должен быть связан ни с чем и ни с кем, ничто не должно иметь для него значения, он никогда не должен чувствовать себя задетым и всегда должен оставаться спокойным и ясным. Он всегда должен наслаждаться жизнью, или же должен быть выше удовольствия и наслаждения. Он должен быть спонтанным; он должен всегда контролировать свои чувства. Он должен знать, понимать и предвидеть все. Он должен быть всегда в состоянии моментально решить любую проблему, собственную или чужую. Он должен быть в состоянии преодолевать все свои трудности, как только видит их. Он должен никогда не уставать и не болеть. Он должен быть всегда в состоянии найти работу. Он всегда должен быть в состоянии сделать за час то, что требует два-три часа.

Этот обзор, приблизительно указывающий на размах внутренних диктатов, оставляет у нас впечатление требований к себе, которые, будучи понятными, являются одновременно слишком сложными и слишком жесткими. Если мы скажем пациенту, что он слишком многого ожидает от себя, он часто признает это без колебаний; возможно, он сам уже осознал это. Обычно он добавит, прямо или косвенно, что лучше ждать от себя слишком многого, чем слишком малого. Но говорить о слишком высоких требованиях к себе не означает раскрыть своеобразные черты внутренних диктатов. Они приобретают ясные очертания при более близком исследовании. Они отчасти пересекаются, так как все они вытекают из ощущаемой человеком необходимости стать своим идеализированным Я, и из его убежденности в том, что он может это сделать.

Что поражает нас прежде всего – это то же самое игнорирование осуществимости, которое пронизывает все влечение к актуализации. Многие из этих требований таковы, что ни один человек не может их осуществить. Они откровенно фантастичны, хотя сам человек этого не осознает. Однако он не может не признать этого, как только его ожидания попадут под луч критического мышления. Но такое умозрительное признание обычно немного меняет, если вообще меняет что-нибудь. Скажем, врач может ясно сознавать, что он не в состоянии осуществлять интенсивную научную работу вдобавок к девятичасовой практике и обширной общественной жизни; тем не менее, после безуспешных попыток снизить ту или иную активность, он продолжает действовать в том же темпе. Его требования, чтобы ограничений во времени и энергии для него не существовало, оказываются сильнее его разума. Или взять более тонкую иллюстрацию. На психоаналитической сессии пациентка была удручена. Она беседовала с подругой о ее супружеских проблемах. Моя пациентка знала мужа подруги только по социальным ситуациям. Тем не менее, хотя она подвергалась психоанализу в течение нескольких лет и обладала достаточным пониманием психологических сложностей, вторгающихся в любые взаимоотношения между двумя людьми, ей представлялось, что она должна быть в состоянии сказать своей подруге, прочен или нет ее брак.

Я сказала ей, что она ждет от себя того, что невозможно для кого бы то ни было, и обратила ее внимание на множество вопросов, которые надо выяснить, прежде чем будет возможно иметь сколько-нибудь ясное представление о действующих в ситуации факторах. Оказалось, что она осознавала большинство сложностей, на которые я обратила ее внимание. Но она все еще чувствовала, что должна обладать чем-то вроде шестого чувства, чтобы их все постичь.

Другие требования к себе могут не быть фантастичны сами по себе, и тем не менее они демонстрируют полное игнорирование условий, при которых могут осуществляться. Так, многие пациенты рассчитывают моментально выполнить свой анализ, потому что они так умны. Но прогресс в психоанализе мало связан с умом. Весомость рассуждений, которой обладают эти люди, может в действительности использоваться как препятствие прогрессу анализа. Что важно, так это эмоциональные силы, действующие в пациентах, их способность быть искренними и принимать ответственность за себя.

Ожидание легкого успеха действует не только в отношении продолжительности всего анализа, но равно и в отношении конкретного приобретенного понимания. Например, признание некоторых из их невротических претензий кажется им равным тому, что они их уже переросли. А то, что это требует от пациента усилий, что претензии будут продолжать существовать до тех пор, пока эмоциональная необходимость в них остается, – все это они игнорируют. Они верят, что их ум должен быть высшей движущей силой. Естественно, что далее неизбежно наступает последующее разочарование, обескураженность. Так, учительница может ожидать, что при ее опыте работы ей должно быть легко написать статью на педагогическую тему. Если слова не струятся с ее пера, она чувствует абсолютное отвращение к себе. Она просто проигнорировала или отбросила такие уместные вопросы, как: есть ли ей что сказать? Кристаллизовались ли ее переживания в какие-либо полезные формулировки? И даже если ответы на это утвердительны, статья означает еще работу по формулированию и выражению мыслей.

Внутренние диктаты точно так же, как политическая тирания в полицейском государстве, действуют с полным игнорированием собственного физического состояния человека – к тому, что он может чувствовать или делать в данный момент. Например, одно из сильных долженствований – это долженствование никогда не чувствовать себя задетым. В качестве абсолюта (который подразумевается словом «никогда») любой нашел бы это крайне сложным. Сколько людей было или есть, которые так уверены в себе, так спокойны, чтобы никогда не чувствовать себя задетыми? Это может быть в лучшем случае идеал, к которому мы можем стремиться. Серьезное отношение к этому должно означать настойчивую и интенсивную работу над нашими бессознательными претензиями на защиту, над нашей ложной гордостью – или, короче говоря, над каждым фактором в нашей личности, делающим нас уязвимыми. Но человек, чувствующий, что он никогда не должен ощущать себя задетым, не имеет в виду такой конкретной программы. Он просто отдает себе абсолютный приказ, отрицающий или отвергающий факт его уязвимости.

Давайте рассмотрим другое требование: я всегда должен быть понимающим, сочувствующим и полезным. Я должен быть в состоянии растопить сердце преступника. Опять-таки, это не полностью фантастично. Редкие люди, такие как священник в «Отверженных» Виктора Гюго, достигали этой духовной силы. У меня была пациентка, для которой фигура этого священника являлась важным символом. Она чувствовала, что должна быть подобной ему. Но в этот момент она не обладала ни одной из установок или качеств, позволявших священнику действовать так, как он действовал по отношению к преступнику. Временами она могла поступать милосердно, потому что была уверена, что должна быть такова, но она не чувствовала себя милосердной. Собственно говоря, она не чувствовала ни к кому ничего особого. Она постоянно боялась, как бы кто-нибудь не использовал ее. Всякий раз, когда она не могла найти какой-то предмет, она думала, что его украли. Поскольку она этого не осознавала, ее невроз сделал ее эгоцентричной, ориентированной на свою собственную выгоду – которую полностью скрывал пласт компульсивного смирения и доброты. Хотела ли она в это время увидеть в себе эти сложности и работать над ними? Нет, конечно. Здесь также это был вопрос слепой отдачи приказов, которые могли вести только к самообману и несправедливой самокритике.

В попытке объяснить поразительную слепоту долженствования мы вновь должны оставить немало пробелов. Многие из них, однако, понятны в силу их происхождения из поиска славы и функции переделывания себя в собственное идеализированное Я. Они исходят из предпосылки, что для них не должно быть и нет ничего невозможного. Если это так, то логично, что нет нужды исследовать существующие условия.

Эта черта наиболее очевидна применительно к требованиям, адресованным к прошлому. Относительно детства невротика важно не только пролить свет на влияния, определившие течение его невроза, но и распознать его нынешние установки по отношению к несчастьям прошлого. Это обусловлено не столько хорошим или плохим отношением к нему в прошлом, сколько его потребностями в настоящем. Если у него возникла, например, общая потребность всегда источать нежность и свет, он будет распространять на свое детство золотистую дымку. Если он загнал свои чувства в смирительную рубашку, он может чувствовать, что действительно любит своих родителей, потому что должен их любить. А если он вообще отказывается принимать ответственность за свою жизнь, он может переложить на своих родителей всю вину за свои трудности. В свою очередь, мстительность, сопровождающая эту установку, может выражаться открыто или подавляться.

Наконец, он может впасть в противоположную крайность и явно принимать ответственность за себя в абсурдных размерах. В этом случае он может начать полностью осознавать влияние запугивающих и ограничивающих ранних влияний. Его сознательная установка при этом вполне объективна и правдоподобна. Например, он может обращать внимание на то, что его родители не могли поступать иначе. Иногда пациент удивляется самому себе, почему он не испытывает никакого негодования. Одна из причин отсутствия сознательного негодования – обращенное в прошлое долженствование, которое нас здесь интересует. Хотя он осознает, что совершенного по отношению к нему было бы вполне достаточно, чтобы сломать кого-либо другого, он должен был выйти из этого невредимым. Он должен был обладать внутренней силой и мужеством, чтобы не позволить этим факторам повлиять на себя. Но раз они влияли, это доказывает, что он не был хорош сначала. Другими словами, он реалистичен до некоторого момента; он мог бы сказать: «Уверен, это была клоака лицемерия и жестокости». Но затем его зрение становится расплывчатым: «Хотя я был беспомощен в этой атмосфере, я должен был выйти из нее как лилия из болота».

Если бы он мог принять фактическую ответственность за свою жизнь взамен такой поддельной, он бы думал иначе. Он бы признал, что ранние влияния не могли не сформировать его неблагоприятным образом. И он бы увидел, что, каким бы ни было происхождение его трудностей, они действительно нарушили его настоящую и будущую жизнь. По этой причине он лучше собрал бы свою энергию для преодоления их. Вместо этого все остается на полностью фантастическом и бесполезном уровне его требования, чтобы эти трудности его не затронули. Когда тот же пациент на более позднем этапе меняет свою позицию и воздает себе должное за то, что не был полностью раздавлен обстоятельствами раннего детства, – это знак прогресса.

Установка по отношению к детству – не единственная область, в которой эти ретроспективные долженствования действуют под такой обманчивой маской ответственности и с той же самой безрезультатностью. Один человек утверждает, что он должен был помогать своему другу откровенной критикой, другой – что он должен был вырастить детей не невротиками. Естественно, все мы сожалеем о том, что потерпели неудачу в том или ином отношении. Но мы можем исследовать, почему мы потерпели неудачу, и извлечь из нее уроки. Мы также должны признать, что вследствие невротических сложностей, существовавших во время «неудач», мы действительно делали максимум того, что могли в то время. Но для невротика сделать все для себя возможное – недостаточно хорошо. Каким-то чудом он должен был сделать лучше.

Сходным образом осознание любого наличного недостатка невыносимо для того, кто страдает от диктата долженствований. Какой бы ни была сложность, она должна быть быстро устранена. Как именно – может варьировать. Чем больше человек живет в воображении, тем вероятнее, что он просто сбежит в него от сложностей. Так, пациентка, обнаружившая в себе неудержимое влечение к тому, чтобы быть «серым кардиналом», и которая увидела, как это влечение действовало в ее жизни, к следующему дню была убеждена, что это влечение теперь стало полностью делом прошлого. Она не должна была быть одержима стремлением к власти, поэтому она и не была. После таких часто случавшихся «улучшений» мы осознали, что влечение к реальному контролю и влиянию было всего лишь выражением волшебной власти, которой она обладала в своем воображении.

Другие пытаются посредством одной лишь силы воли устранить сложность, которую они осознали. В этом отношении люди могут идти на удивительные вещи. Я вспоминаю, например, двух молодых девушек, которые чувствовали, что не должны ничего бояться. Одна из них боялась грабителей и заставляла себя спать в пустом доме до тех пор, пока страх не пройдет. Другая боялась плавать в непрозрачной воде, опасаясь, что ее может укусить змея или рыба. И она заставляла себя переплывать кишащий акулами залив. Обе девушки таким образом пытались справиться со своими страхами. Эти случаи вроде бы льют воду на мельницу тех, кто относится к психоанализу как к новомодной чепухе. Разве не видно, что все, что необходимо – это собраться? Но в действительности страх перед грабителями или змеями был только наиболее очевидным, явным выражением общего, более скрытого опасения. И эта распространенная скрытая тенденция осталась не затронутой принятием конкретного «вызова». Она была просто скрыта, вытеснена глубже не затронувшим реального расстройства избавлением от симптома.

В психоанализе мы можем наблюдать, как механизм силы воли включается у людей определенных типов, как только они осознают свои слабости. Они принимают решение и пытаются придерживаться бюджета, общаться с людьми, быть более настойчивыми или более снисходительными. Было бы прекрасно, если бы они демонстрировали такой же интерес к пониманию смысла и источников своих проблем. К сожалению, как это ни печально, такой интерес отсутствует. Уже самый первый шаг, состоящий в том, чтобы увидеть всю степень конкретного нарушения, будет им не по нутру. Это действительно шло бы вразрез с их неистовым влечением сделать так, чтобы нарушение исчезло. Поскольку они чувствуют, что должны быть достаточно сильными, чтобы победить нарушение с помощью сознательного контроля, процесс тщательного распутывания был бы признанием слабости и поражения. Эти искусственные усилия, конечно, раньше или позже обязательно ослабнут, и затем, в лучшем случае, проблема окажется под чуть большим контролем. Уверенным можно быть лишь в том, что проблема загнана в подполье и продолжает действовать в более замаскированной форме. Психоаналитик, естественно, должен не поощрять такие усилия, а анализировать их.

Большинство невротических нарушений сопротивляется даже самым энергичным усилиям по контролю. Сознательные усилия просто бесполезны против депрессии, против глубоко зашедшего паралича работы или против поглощенности грезами. Можно подумать, что это должно быть ясно любому, кто приобрел некоторое психологическое понимание в ходе психоанализа. Но вновь мышление не проникает дальше, чем: «Я должен быть в состоянии справиться с этим». Результатом является то, что он лишь сильнее страдает от депрессий и т. п., поскольку мало того, что это в любом случае болезненно, это становится еще видимым признаком отсутствия у него всемогущества. Иногда психоаналитик может ухватить этот процесс в самом начале и пресечь его в корне. Так, пациентка, обнаружившая размах своих грез и увидевшая, как тонко они пронизали большинство ее действий, пришла к осознанию их вреда, – по меньшей мере, к пониманию того, как они истощают ее энергию. В следующий раз она выглядела довольно виноватой и извинялась, потому что грезы продолжали существовать. Зная ее требования к себе, я передала ей мое убеждение, что было бы невозможно и даже неразумно искусственно прекращать их, потому что мы можем быть уверены, что они еще выполняют важные функции в ее жизни, к пониманию которых мы должны приходить постепенно. Она почувствовала очень сильное облегчение и призналась мне, что решила прекратить грезить, но так как оказалась не в состоянии это сделать, то чувствовала, что я буду ею недовольна. Так ее собственные ожидания спроецировались на меня.

Многие реакции уныния, раздражительности или страха, случающиеся во время анализа, являются не столько реакцией на обнаружение пациентом беспокоящей проблемы в себе (как склонен предполагать аналитик), сколько на его ощущение бессилия немедленно устранить их.

Таким образом, внутренние диктаты, будучи в чем-то более радикальным, нежели другие, способом сохранения идеализированного образа, подобно остальным способам, нацеливаются не на реальное изменение, а на немедленное и абсолютное совершенство. Они имеют целью заставить несовершенство исчезнуть или выглядеть так, как если бы было достигнуто совершенство. Это становится особенно ясным, если, как в последнем примере, внутренние требования экстернализируются. Тогда то, чем человек является, и даже то, что он испытывает, становится неважным. Только то, что видно другим, вызывает сильное беспокойство: рукопожатие, покраснение, неловкость в общении.

Следовательно, долженствованиям не хватает моральной серьезности подлинных идеалов. Люди, находящиеся в их власти, не стремятся, например, к приближению к большей степени честности, но их влечет к достижению абсолютной честности, которая всегда находится почти совсем рядом за углом или достигнута в воображении.

Они в лучшем случае могут достичь совершенства в поведении, такого, как у мадам By – персонажа из «Павильона женщин» Перла Бака. Это портрет женщины, которая, похоже, всегда поступает, чувствует и думает правильно. Нет нужды говорить, что внешний облик таких людей наиболее обманчив. Они сами бывают озадачены, когда, казалось бы, вопреки внешне безоблачному состоянию у них развивается фобия улиц или функциональное сердечное нарушение. Как это возможно? – спрашивают они. Ведь они же в совершенстве управлялись с жизнью, были лидерами в своем классе, организаторами, образцовыми супругами и родителями. Однажды наступает ситуация, которой они не могут управлять в своей обычной манере. И, не обладая другим способом обращения с ней, они испытывают нарушение равновесия. Психоаналитик, познакомившись с ними и с громадным напряжением, с которым они действуют, скорее изумится, что они так долго обходились без серьезных нарушений.

Чем глубже мы осознаем природу долженствований, тем яснее видим, что различие между ними и реальными моральными стандартами и идеалами является не количественным, а качественным. Одна из величайших ошибок Фрейда состояла в рассмотрении внутренних диктатов (некоторые детали которых он разглядел и описал как сверх-Я) как составляющих мораль вообще. Прежде всего, их связь с моральными вопросами не слишком тесна. Достаточно верно, что требования морального совершенства действительно занимают особое место среди долженствований по той простой причине, что моральные вопросы важны в жизни всех нас. Но мы не можем отделять эти особые долженствования от других, столь же настойчивых, которые прямо детерминированы бессознательным высокомерием, от таких как «Я должен быть в состоянии выбираться из субботней послеполуденной дорожной пробки» или «Я должен уметь рисовать, обойдясь без тяжелой учебы и труда». Мы должны также помнить, что во многих требованиях явно отсутствует даже видимость морали, среди них «Я должен уметь всегда выходить сухим из воды», или «Я всегда должен брать верх над другими», или «Я всегда должен быть в состоянии отомстить другим». Только сфокусировав внимание на целостности картины, мы можем получить правильную точку зрения на требования морального совершенства. Подобно другим долженствованиям, они проникнуты духом высокомерия и нацелены на увеличение славы невротика и его богоподобия. В этом смысле они являются невротической подделкой нормальных моральных стремлений. Если добавить к этому подсознательную нечестность, обязательно участвующую в сокрытии недостатков, они оказываются скорее аморальным, чем моральным явлением. Для переориентации пациента с воображаемого мира на развитие подлинных идеалов необходимо ясно понимать эти различия.

Есть еще одно качество долженствований, которое отличает их от подлинных стандартов. Оно подразумевалось в предшествующих комментариях, но само по себе достаточно весомо, чтобы сказать о нем отдельно. Это их принудительный характер. Идеалы также обладают обязывающей властью над нашей жизнью. Например, если в их число входит убеждение в необходимости исполнять обязанности, которые мы признаем таковыми, то мы стараемся сделать все возможное для осуществления этого, несмотря даже на то, что это может быть сложно. Исполнение их – это то, чего мы сами очень хотим или что мы считаем правильным. Это наше желание, мнение, решение. Таким образом, мы достигаем единства с самими собой, усилия такого рода дают нам свободу и силу. С другой стороны, в подчинении долженствованиям примерно столько же свободы, сколько в «добровольных» взносах или овациях диктатору. В обоих примерах, если мы не соответствуем ожиданиям, наступает быстрая кара. В случае внутренних диктатов это вызывает жестокие эмоциональные реакции на невыполнение – реакции, которые охватывают весь диапазон тревоги, отчаяния, самоосуждения и саморазрушительных импульсов. Постороннему они кажутся совершенно не соответствующими величине того, что их вызвало. Но они полностью соответствуют размерам того, что они означают для индивида.

Позвольте мне привести еще одну иллюстрацию принудительного характера внутренних диктатов. Среди неумолимых долженствований одной женщины было долженствование уметь предвидеть все случайности. Она очень гордилась тем, что считала даром предвидения, и тем, что предохраняла свою семью от опасностей своим предвидением и благоразумием. Она разработала подробный план, чтобы уговорить своего сына подвергнуться психоанализу. Однако она потерпела неудачу, так как не учла влияния друга своего сына, который был враждебно настроен к психоанализу. Когда она поняла, что упустила этого друга в своих расчетах, у нее была просто физическая шоковая реакция, и она чувствовала себя так, словно у нее из-под ног убрали почву. В действительности было более чем сомнительно, что друг имел такое влияние, как она думала, и что она в любом случае смогла бы привлечь его на помощь. Реакция шока и краха возникла целиком вследствие внезапного осознания ею того, что она должна была подумать о нем. Подобным же образом, когда женщина, которая была замечательным водителем, слегка толкнула машину впереди себя и была вызвана из машины офицером полиции, у нее внезапно появилось ощущение нереальности происходящего, хотя авария была минимальной, и она никогда не боялась полицейского, чувствуя себя правой.

Реакция тревоги часто ускользает от внимания, так как привычные средства защиты от тревоги – это система, действующая мгновенно. Так, человек, чувствовавший, что должен быть другом, подобным святому, осознал, что был суров со своим другом вместо того, чтобы помочь ему, и ударился в тяжелый запой. Женщину, чувствовавшую обязанность всегда быть приятной и симпатичной, мягко покритиковала подруга за то, что она не пригласила на вечеринку другую подругу. Она ощутила мимолетную тревогу, на мгновение была близка к обмороку и отреагировала на это возросшей потребностью в любви, которая была ее способом контролировать тревогу. У мужчины под давлением неосуществленных долженствований развилось острое желание переспать с определенной женщиной. Для него сексуальность являлась средством почувствовать себя желанным и вновь восстановить понизившееся самоуважение.

Таким образом, неудивительно, что долженствования обладают принудительной силой. Человек может функционировать довольно хорошо, пока он живет в соответствии со своими внутренними диктатами. Но плавный ход его жизни может быть нарушен, если он окажется между двумя противоречивыми долженствованиями. Например, один мужчина чувствовал, что должен быть идеальным врачом и все свое время отдавать пациентам. Но он должен был также быть идеальным мужем и уделять своей жене столько времени, сколько ей надо, чтобы быть счастливой. При осознании, что он не мог быть и тем и другим в полной мере, возникала легкая тревога. Она оставалась легкой, потому что он тут же постарался не развязать гордиев узел, а разрубить его мечом, решив поселиться за городом. Это подразумевало его отказ от надежд на дальнейшее совершенствование и, таким образом, подвергало опасности все его профессиональное будущее.

В конце концов дилемма была удовлетворительно разрешена благодаря ее анализу. Но это свидетельствует о размерах отчаяния, которое может порождаться конфликтующими внутренними диктатами. Одна женщина едва не погибла, потому что не могла совместить роль идеальной матери с ролью идеальной жены, где последнее означало для нее выдерживать все трудности жизни с мужем-алкоголиком.

Естественно, такие противоречивые долженствования делают сложным, если вообще возможным, рациональный выбор между ними, потому что противоположные требования равно принудительны. Один пациент проводил бессонные ночи, безуспешно пытаясь решить, должен он ехать с женой в короткий отпуск или остаться в своем офисе и работать. Должен он соответствовать ожиданиям своей жены или ожиданиям работодателя? Вопрос о том, что больше хочет делать он сам, вообще не приходил ему на ум. А на основании долженствований вопрос просто не мог быть решен.

Человек никогда не осознает ни полного влияния внутренней тирании, ни ее природы. Но существуют значительные индивидуальные различия в установках по отношению к этой тирании и способах переживания ее. Они лежат между полюсами уступчивости и бунта. Хотя элементы таких разных установок действуют в каждом человеке, обычно та или иная превалирует. Предвосхищая более поздние различия, установки по отношению к внутренним диктатам и способы переживания их первоначально задаются определенными жизненными влияниями на человека: властью, любовью или свободой. Так как такие различия будут обсуждаться ниже[18]18
  См. главы 8 – 11.


[Закрыть], я здесь кратко укажу только на то, как они действуют по отношению к долженствованиям и табу.

Экспансивный тип, для которого господство в жизни является решающим, склонен идентифицировать себя со своими внутренними диктатами и, осознанно или бессознательно, гордиться своими стандартами. Он не ставит под сомнение их адекватность и старается актуализировать их любым путем. Он может стараться соответствовать им в своем актуальном поведении. Он должен быть всем для всех людей, он должен все знать лучше других, он должен никогда не ошибаться, он никогда не должен ни в чем, что пытается делать, терпеть неудач, – короче говоря, он должен осуществлять все, что он должен. И мысленно он действительно соответствует своим высшим стандартам. Его высокомерие может быть столь велико, что он даже не рассматривает возможность неудачи и отвергает ее, если она случается. Его властная правота так ригидна, что – субъективно – он просто никогда не ошибается.

Чем больше его засасывает воображение, тем менее необходимым оказывается предпринимать реальные усилия. Так, достаточно, что мысленно он в высшей степени бесстрашен или честен, и неважно, насколько его осаждают страхи или как он нечестен в действительности. Граница между «Я должен» и «Я есть» для него неопределенна – в этом отношении она, возможно, не слишком четкая для любого из нас. Немецкий поэт Кристиан Моргенштерн сжато выразил это в одном из своих стихотворений. Человек лежит в больнице со сломанной ногой после того, как на него наехал грузовик. Он читает, что на той самой улице, на которой произошел несчастный случай, проезд грузовиков запрещен, и поэтому приходит к заключению, что все переживание было только сном. Ибо, делает он вывод, «острый как нож», ничто не может случиться из того, что не должно случиться. Чем больше воображение человека превалирует над его рассудком, тем больше исчезает пограничная линия, и он представляет себя образцовым мужем, отцом, гражданином или кем бы то ни было еще, кем он должен быть.

Уступчивый тип, которому любовь кажется решением всех проблем, подобным же образом чувствует, что его долженствования составляют закон, не подлежащий сомнениям. Но пытаясь – тревожно – соответствовать им, он большую часть времени ощущает, что жалко терпит неудачу в осуществлении их. На первом плане в его сознании выступает, следовательно, самокритика, чувство вины за то, что он не является высшим существом.