» » » онлайн чтение - страница 16

Правообладателям!

Это произведение, предположительно, находится в статусе 'public domain'. Если это не так и размещение материала нарушает чьи-либо права, то сообщите нам об этом.

  • Текст добавлен: 3 октября 2013, 23:10

Автор книги: Карен Рэнни


Жанр: Исторические любовные романы, Любовные романы


Возрастные ограничения: +18

сообщить о неприемлемом содержимом

Текущая страница: 16 (всего у книги 19 страниц)

Шрифт:
- 100% +

Глава 36

– Значит, ты уезжаешь завтра? – Сэмюел Моршем обратился к человеку, который всегда считался его сыном.

– Завтра, сэр.

– Мне сообщили, что лошади хорошо перенесли дорогу, Джеймс. Ну и отдохнут перед скачками. Конюхи уехали утром, как договаривались?

– Да, сэр. Они будут в Суррее задолго до вашего приезда.

– Миссис Моршем в конце концов отказалась ехать на скачки.

Он хлопнул себя перчатками по ноге. Он решил ехать в Суррей не верхом, а в карете. Лучше отдохнуть перед состязаниями. Два фаворита из конюшни Моршема станут на этой неделе гвоздем программы.

– Моя мачеха, кажется, всегда была к ним равнодушна.

– Она очень ко многому равнодушна, Джеймс. По-моему, в таком деле должны преобладать личные вкусы, а не соображения, хорошо это или плохо.

Надо ли так откровенно высказываться? Выражение удивления на лице молодого человека быстро сменилось улыбкой, и Сэмюел понял, что был, пожалуй, слишком резок.

– Ты сообщишь, как прибудешь на место, Джеймс? Он волновался, как мать, отправляющая сына в школу. Проклятие, он и не ожидал, что будет так переживать.

Джеймс справится. У юноши есть талант и упорство – две вещи, которые необходимы, чтобы совладать с жизнью. Более того, пребывание в Вене, возможно, поможет ему взглянуть на жизнь с надеждой. Вернет улыбку на лицо и радость в сердце.

Впрочем, Сэмюел Моршем не верил, что Джеймс когда-нибудь оправится от потери Алисы. Уж он-то знает: он так и не перестал тосковать по своей первой жене, матери Джеймса.

– Разумеется, сэр.

Он улыбнулся и протянул руку. Сэмюел сжал ее обеими руками. Если его ладони и вспотели немного: он слишком долго держал руку Джеймса, – ни один из них, казалось, не заметил этого.

– Напишешь, если тебе понадобятся деньги? На столике в холле я оставил кредитное письмо. Предъяви его в банке Австрии, и они откроют счет на твое имя.

– Я очень ценю вашу щедрость, сэр. Я многим вам обязан!

– Это всего лишь деньги. Они облегчают жизнь, но не устраняют настоящих трудностей. Если деньги помогают, значит, трудности не настоящие. Помни об этом, Джеймс. И помни: я хотел бы облегчить тебе жизнь.

Сэмюел сел в карету.

– Удачи тебе, Джеймс, – сказал он, и карета тронулась.

– И вам, сэр.

– Я сообщу тебе, если узнаю что-нибудь об Алисе. Ветер отнес прочь эти слова, как и ответ Джеймса:

– Пожалуйста, сэр, если сможете.

Слабая надежда, прозвучавшая как прощание.

– Давно мы так не сиживали, Арчер. Я думал, ты забился в свой Сандерхерст на весь сезон. – Роберт Данли улыбнулся и передал своему другу графин с бренди.

Мягкое покачивание каюты ничто по сравнению с настоящей морской качкой, но Арчер все равно нуждался в бренди. Возможно, разумнее было бы вспомнить, что они работодатель и работник, но Роберт лишь расставил пошире ноги и усмехнулся, не оставив Арчеру сомнений в том, что помнит его первую поездку на Молуккские острова. Он немилосердно страдал тогда от морской болезни.

Титул, богатство, положение в обществе – в Южно-Китайском море обо всем этом забывалось. Роберт не сделал эти сведения достоянием гласности, за что Арчер был ему бесконечно благодарен. В конце концов, империя Сент-Джонов покоится на морской торговле. Какая нелепость, что Сент-Джону становится плохо, едва корабль выходит в открытое море.

После того вояжа Роберт слал свои сообщения не клеркам Сент-Джона, а лично Арчеру. Их дружба процветала, вероятно, потому, что одинокий морской капитан писал свои письма такому же затерянному в своих собственных «океанах» человеку.

– Я сделал, как ты распорядился, Арчер, и послал уведомления в Индонезию и Малайзию. Я встретил «Каролину»и направил такое же сообщение капитану «Ши-коку». Никто не видел и ничего не слышал о графине.

Каюта была обставлена с роскошью, обычной на кораблях Сент-Джона, ходивших в Китай и на Молуккские острова. Арчеру хватило одного полуторагодичного плавания, чтобы понять: пребывание на корабле надо сделать более сносным, иначе оно превращается в ад. Поэтому он приказал устроить во всех капитанских каютах просторные койки, поставить столы и стулья, разумеется, все привинченное к полу. Тут были и книжные полки, и безопасные лампы на случай если они наклонятся или опрокинутся Большие иллюминаторы выходили на корму, а через решетку в потолке в каюту проникал свет. Тысячи стеклянных призм были вставлены в обшивку палубы. Стекло притягивало солнечные лучи и освещало обычно темные уголки корабля.

Арчер промолчал, наливая себе еще бренди. Что сказать? Как признаться, что он не удивлен, не получив никаких сведений об Алисе? Такое признание было бы подозрительным.

Он, как идиот, хотел поведать Мэри-Кейт о том, что все его усилия не увенчались успехом. Но он даже не попрощался с ней.

Нет, не совсем так. Прощанием явилось их ночное бдение. Слова не сделали бы его более окончательным, чем немыслимая и мучительная радость держать Мэри-Кейт в объятиях, пока она не забылась чутким сном. Долгие часы он лежал, прислушиваясь к ее дыханию, иногда касаясь пальцем ее запястья, словно проверяя, пульсирует ли ее кровь.

Она издала во сне звук, похожий на всхлип. Так повизгивает от боли щенок, слишком маленький, чтобы доверять этому миру, слишком наивный, чтобы думать о его жестокости.

Ему захотелось обнять ее покрепче, но он побоялся разбудить ее и поэтому лежал и смотрел, как небо расцвечивается золотым и розовым, и пытался убедить себя, что с легкостью перенесет сотни, тысячи дней без нее.

Он никогда ни с кем не сближался до такой степени, даже с Алисой. Впрочем, он не слишком стремился раскрыться перед женой, показывал ей только те свои стороны, которые считал достойными и приглаженными, почти девственными в своей невинности. Он всегда чувствовал себя одиноким даже в Сандерхерсте, который любил больше всего на свете.

Он коснулся Мэри-Кейт только своим объятием, охраняя ее сон. Ни одним нежным поцелуем он не дотронулся до ее восхитительного плеча, не провел ладонью по пленительному изгибу ее талии или бедра. Он с трудом удержался, чтобы не коснуться ее длинных, совершенных ног, и хотя его пальцы так и тянулись к поросли мягких рыжих волос, охраняющих ее женскую тайну, он этого не сделал.

Арчера Сент-Джона никогда не волновали и не сдерживали желания и предписания общества. С раннего возраста он был принужден решать, что ему необходимо для жизни. Когда он был ребенком, это были мама и Нэдди, игрушечная лошадка, подаренная ему приятелем матери. Она давно уже сгинула, а Берни будет преданна ему до самой своей смерти. Когда он стал юношей, появились пища для ума и женщины для удовлетворения зова природы. Позднее средством выживания стало выполнение своих обязанностей и удовлетворение определенных телесных потребностей.

Во время продолжавшегося на протяжении всей жизни поиска того, что сможет сделать ее приятной, он обнаружил, что живет ощущениями. Ему нравилось прикосновение шелка к коже, нравился блеск русского соболя Он любил разнообразную еду и не отдавал предпочтения ни одной из кухонь, но на его столе всегда присутствовали зелень и легкие соусы. Его винный погреб был подобран со вкусом, а не на потребу моде, и он особенно любил, потягивая портвейн, провести вечер у камина в компании приятной женщины. Если женщины не было, могла сойти и хорошая книга. Его оскорбляли неблагозвучные голоса. Сколько раз он оказывался свидетелем того, как, открыв рот и произнеся несколько предложений, красавица разрушала старательно созданное о себе впечатление. Он был чувствителен к запахам, компании неряшливого человека предпочитая одиночество. А ведь некоторые из знатных людей по-прежнему считали, что купание делает тело беззащитным перед вредными воздействиями. Дневная прогулка по обширному парку Сандерхерста оживляла все его чувства. Цветущие яблони, гудение пчел, полет ласточки, пение соловья – все это проникало в самую душу.

Ощущение спящей в его объятиях Мэри-Кейт…

Она пришла к нему даже более невинная, чем самые неопытные светские женщины. Он привнес в их отношения знания, приобретенные у своих многочисленных пассий. Он сторонился людей, она всегда была окружена толпой. Богатство изолировало его от мира, позволяло следовать своим желаниям, заниматься только тем, что его интересовало. Ее бедность подразумевала постоянный труд; она проводила свои дни в заботах о куске хлеба насущном.

Тем не менее существовало и сходство, хотя оно не проявлялось так наглядно, как различия. Он получил образование в самой лучшей школе, она занималась практически по той же программе с отставной гувернанткой, которая не преминула вложить в Мэри-Кейт страсть к литературе и истории. Его научили не доверять, несмотря на то что ему очень этого хотелось. Жизнь научила ее полагаться только на себя, сделала недоверчивой. Она была незаметной служанкой. Личность Арчера Сент-Джона вытеснило его положение главы империи Сент-Джонов. Никто не видел его самого, искали только то, что он мог дать другим. Его ценили не за личные качества, а за количество у него денег.

Когда он успел привыкнуть к ее утренним появлениям в оранжерее? Она приходила в платье, подаренном его матерью, милая, свежая, глаза ее горели любопытством и лукавством.

Когда он стал интересоваться ее мнением о жизни в Сандерхерсте? Иногда Мэри-Кейт пробиралась на кухню и запросто болтала с Питером только для того, чтобы потом рассказать Сент-Джону обо всех домашних сплетнях, удивляя его подробностями, которые дотоле были ему неизвестны, и рождая в нем ощущение, что он многого не знает о собственном поместье.

Когда он успел настолько привыкнуть к чувствам, которые она в нем пробуждала? Обыкновенное вожделение и трудно объяснимое влечение.

Хотел бы он стать герцогом, рыщущим среди капусты!

Мэри-Кейт понадобилась секунда, чтобы пробудиться. Она не выбиралась из сна, не потягивалась. Проснулась внезапно, открыла глаза и с улыбкой посмотрела на него:

– Уже утро?

– Нет, – солгал он. – Полночь. Спи.

Он приподнялся на локте, разглядывая ее. Она отбросила назад спутавшиеся волосы. Протянула руку и дотронулась до его щеки, погладила. Сонная, довольная улыбка заиграла на ее губах, как будто порхнула бабочка, прежде чем Мэри-Кейт снова уснула.

Тогда он видел ее в последний раз.

– Ты ведь не слышал ни одного слова из того, что я тебе сказал?

Арчер моргнул, улыбнулся и сознался в своем грехе.

– А я тут стараюсь, рассказываю про все порты, в которые заходил по твоему поручению.

– Сомневаюсь, чтобы Алиса поплыла на корабле Сент-Джона.

– Я подумал то же самое, Арчер. Поэтому и взял на себя смелость оставить объявления во всех портах, куда мы заходили. Надеюсь, ты готов выплатить разумное вознаграждение?

– И насколько же ты меня обязал, Роберт? – Он тут же махнул рукой. – Не важно. Покой стоит того, не правда ли?

– Ты примешь ее назад?

Дружба обязывает, подумал Арчер. Она требует открыть другому свою душу, рассказать, как ищешь и что об этом думаешь. Насколько далеко он хочет распространить свою дружбу?

В конце концов он ответил, и не только потому, что у него было мало друзей, а Робертом Данли он всегда восхищался. Не потому даже, что ответить было легко. Нет, он ответил потому, что давно уже все для себя решил.

– Если жена пожелает развода, я его ей дам, Роберт. Если она захочет утешения, я не откажу ей и в этом.

Роберт через стол чокнулся с Арчером.

– В таком случае поздравляю тебя, мой друг. Ты выказал больше сдержанности и больше прощения, чем я ожидал.

– Не думаю, что это прощение, Роберт, скорее признание своих прискорбных ошибок. Как я могу судить кого-то другого?

– Множество людей пытается, Арчер. Мир полон лицемеров.

– Мне кажется, многие из них – мои родственники, – с улыбкой заметил Арчер.

– Итак, я сказала паше, что негоже похищать подданных его величества. Меня совсем не радовал такой поворот событий. А он заявил, что английский король не имеет власти над его страной, что здесь правит он – и, следовательно, ему решать – и что из меня выйдет очень подходящая жена под номером сто одиннадцать.

– И как же вам удалось выбраться из этой ситуации, Берни?

Глаза Берни сверкнули. Она свернула последний отрез ткани и положила его на стол.

– Британский консул весьма равнодушно отнесся к тому, чтобы англичанку, графиню, провезли по землям паши как новую жену. Паше сказали, что я вполне могу оставаться его женой, если он и не отправит меня в гарем Я отказалась от компании скучающих и злобных женщин. Мы расстались вполне дружески. Полагаю, ты могла бы называть меня ваше высочество, если бы он не развелся со мной, что в Аравии делается очень просто.

Берни положила рядом с белым атласом еще один кусок ткани.

– Ты разочаровываешь меня, моя дорогая. По крайней мере могла бы показать, что на тебя произвела впечатление моя встреча с особой королевской крови. Ну ладно, теперь я жду, что ты будешь потрясена моей щедростью. Все эти красивые ткани можно превратить в очень милые наряды. Я не намерена отпускать тебя из Сандерхерста в твоих ужасных черных платьях. И вообще, – пробормотала она, возвращаясь к одному из самых стойких разногласий между ними, – я не понимаю, почему ты должна уезжать То, что ты хочешь сделать лично, мы можем осуществить по почте.

Она взглянула на Мэри-Кейт, и выражение недовольства на ее лице сменилось тревогой.

– Мэри-Кейт? Молчание вместо ответа.

– Если ты не ответишь мне, Мэри-Кейт, я позову Джонатана. Запалю перья и начну махать у тебя перед носом. Я откопаю свои нюхательные соли – не знаю, куда я их задевала! – и рассею твою тошноту.

Она пощупала запястья женщины, слегка похлопала ее по щекам, но зрачки Мэри-Кейт застыли, расширившись.

Она затерялась в мире цвета индиго. Белые облака, застилая взор, проплывали перед ее лицом и через нее, словно она все глубже погружалась в мир, созданный из темноты. Не было ни света, ни сияния над линией горизонта. Только чернота, великое и огромное ничто, поглощающее все, что простиралось перед ним.

В пустоту просочился ужас. Сначала робкая мысль, потом она начала принимать очертания, превращаясь в гигантское, раздувшееся чудовище, вдыхающее ничто, поедающее черноту и вызывающее желание заплакать.

– Всхлип не ответ, Мэри-Кейт, я настаиваю, чтобы ты со мной заговорила. Мне уже надоели демонстрации сверхъестественного.

Берни взяла ее за плечи и встряхнула, но Мэри-Кейт ничего не почувствовала. С ее губ сорвался вскрик ужаса.

Откуда-то издалека она слышала, как Берни вызывает Джонатана. Ощущение ужаса нарастало, ей казалось, что она находится внутри кошмарного видения. Черноту начал заливать красный цвет, в отдалении появился свет, словно тоненький лучик надежда. Мэри-Кейт сосредоточилась на нем, а не на черноте и цвете крови. Лучистый, белый, сияющий, он, казалось, набирал силу. Помоги мне.

Как странно, она слышит эти слова, как будто их прокричали внутри нее. От стен отразилось эхо. Как страшно! Помоги ему… пожалуйста. Помоги ему…

Алиса!

Помоги ему…

Крик был таким громким, что Мэри-Кейт содрогнулась. Она упала бы со стула, если бы ее не поддержали стоявшая рядом Берни и Джонатан, который пытался привести ее в чувство с помощью бренди. Увы, она не могла вырваться из чудовищного плена!

Свет вырос до размеров большого шара, как луна, освещающая бледный ландшафт. Он был единственной надеждой посреди вечности отчаяния. Мэри-Кейт сосредоточилась на нем, ухватилась за него. Она умирает? Неужели она чувствует и видит сияние смерти? Неужели невозможно предотвратить падение в пропасть? Значит, ожидание закончилось. Мы, смертные, большую часть нашей жизни стараемся отвратить ее, а она так проста, так легка… Но милосердный Боже, она не хочет умирать. Не сейчас. Прошу! Не сейчас. Она еще не все испытала. Не сказала всех слов, не ощутила полноценности любви.

Она ощутила неизбывную печаль, полное бессилие. Она ничего не может сделать: ни назвать его имени, ни согреть его, у нее уже нет времени…

Помоги… пожалуйста…

Через мгновение свет исчез, надежда ушла. Осталась только чернота. Секунда, и исчезло ощущение, что она в западне пустоты.

Мэри-Кейт моргнула, оглядела комнату, которая приняла свои обычные размеры. Увидела перед собой встревоженное лицо Берни, почувствовала, что кто-то ее поддерживает, ощутила резкий запах бренди.

Затем она испугалась: кровь застыла в жилах, глаза расширились, сердце заколотилось, затрепетали пальцы. Она ощутила такую слабость, что вряд ли смогла бы встать, не осталось даже сил опереться о плечо Берни.

Все-таки она ухватилась за нее, дрожа как в лихорадке, не в силах произнести ни слова. Только однажды она испытывала подобное, но тот страх был ничто по сравнению с этим бессловесным повелением.

Джеймсу Моршему грозила смертельная опасность.

Мэри-Кейт встала, опрокинув стул и вытянув руки, чтобы обрести равновесие.

– Помоги мне. – Каждое слово словно высечено из мрамора, вырвано из разума. – Экипаж. Джеймс. Пожалуйста, Берни, пойми.

Вместе с ними в этой комнате находился притаившийся в углах монстр с неясным ликом. Ужас.

– Приготовь экипаж, Джонатан, – сказала Берни, не сводя глаз с Мэри-Кейт. – По-моему, мы отправляемся в путь.

– Ты что-то сказал, Джереми?

Концом трости Арчер стукнул в окошечко, отделявшее его от кучера. Экипаж был снабжен приспособлением, позволявшим открывать окошечко с обеих сторон.

– Нет, сэр, ничего.

Странно! Ему показалось, что он слышал голос. Арчер тряхнул головой. Он просто устал, вот и все. Бессонная ночь, избыток чувств. Неудивительно, что он слышит голоса.

Нет, он отчетливо чувствовал его: укол, заставивший обернуться и посмотреть назад.

Вот опять. Незнакомый шепот у самого уха, хотя раздается как будто внутри него. Вздох, пойманный его мысленным слухом.

Его поразило невероятное ощущение, странная мысль – безосновательная, беспричинная.

Шепот показался ему предостережением.

Глава 37

Его мачеха была невысокой женщиной со светлыми волосами, которые с годами выцвели и приобрели серебристый оттенок. Рядом с его отцом она казалась миниатюрной, и Джеймса поразило, что раньше он никогда не осознавал, насколько Алиса похожа на свою мать. Возможно, если бы ему позволили состариться рядом с ней, он взглянул бы однажды на ее милое лицо и увидел те же морщинки, что и на лице Сесили.

Но Алиса была мягче. Способная на большую любовь и еще большее понимание, она проявляла доброту к окружающим и не потому, что кто-то наблюдал и оценивал ее поступки. В улыбке Сесили присутствовали натянутость, холодность, сочетавшиеся с голубизной ее глаз. Иногда этот взгляд беспокоил Джеймса.

Он часто жалел Сэмюела, особенно когда Сесили злобно высказывала свое мнение или цитировала бесконечно длинные отрывки из Библии, которая всегда была у нее под рукой. Интересно, кто-то хоть раз вызвал у нее восхищение? Что-то заслужило ее одобрение? Если она и была самым несчастным человеком из всех, кого он знал, то хорошо скрывала это под маской мученицы. Джеймс давно понял, что с религиозным фанатиком жить трудно, но еще труднее понять его. Впрочем, сегодня он видит Сесили в последний раз. Эта мысль вызвала на его лице отблеск улыбки.

Не его ли музыка привлекла Сесили в комнату? Последний год он не приходил сюда: слишком болело сердце, чтобы играть, потеря лишила его способности сочинять. Мелодия, которую он сейчас играл, помогала немного заглушить тоску. Она явилась ему прошедшей ночью, на границе тьмы и рассвета, совершенным, прозрачным звуком. Он как будто ронял в чашу слезы, и они становились живой водой, капельками чистой боли, муки и – радости.

Ему удалось воплотить свою память об Алисе в музыке – простых звуках, рассказывающих о его великой потерянной любви и печали. Возможно, так он дарил ей бессмертие. В его музыке Алиса всегда будет молодой, образом, рожденным из желаний, грез и болезненных воспоминаний. Слушая одно из его сочинений, которое будет тревожить сердце, разум и душу, мир узнает, как сильно он ее любил. Разве это не самое главное предназначение музыки? Сказать то, что нельзя выразить словами.

– Красивая мелодия…

Неожиданное признание от женщины, которая считала музыку воплощенным злом, заслуживающим наказания. Он улыбнулся, потому что знал: ему достаточно выйти из дома и вскочить в седло, чтобы навсегда распрощаться с ней.

Сесили стояла рядом с пианино, склонив голову, как маленькая фарфоровая птичка, и, казалось, испытывала наслаждение. Если только забыть, что она притворялась. Они оба это знали, но ради такой минуты позволили себе ложь.

– Тебе еще почти час до отъезда, Джеймс. Пойдем – отдохнешь, выпьешь со мной чаю.

Она улыбнулась и опять напомнила ему Алису. Он молча смотрел на Сесили, вспомнив последнюю улыбку Алисы, ее мелодичный смех.

Вероятно, именно поэтому он отнял руки от клавишей, оборвав музыку, и, подойдя к ней, предложил руку. Джеймс улыбнулся мачехе и повел ее в гостиную – солнечную комнату, которую она считала своей.

– Ты можешь заставить лошадей бежать быстрее, Питер?

Берни растирала холодные руки Мэри-Кейт. Та сидела, полностью овладевшая собой, но застывшая, словно запрятала всю себя внутрь, где никто ее не увидит.

– Не хочу разбиться на обледеневшей дороге, Берни. И ландо не хочу разбить. – Он обернулся и с кучерского сиденья бросил на нее хмурый взгляд.

– Можешь хотя бы поднять верх? Ужасно холодно!

– Ты хочешь добраться до места или тебе нужны удобства?

– А то и другое – слишком много? Она как ледышка.

Однажды на средиземноморском базаре Берни остановилась в толпе, окружавшей факира. Мудрец рассказывал о демонах и одержимости, когда внезапно впал в транс. Сначала слушатели принялись посмеиваться и подталкивать друг друга, думая, что это трюк, необходимый по ходу рассказа. Но выражение его лица было полно тревоги, кожа на лице натянулась, а рот расслабился. Смешки прекратились, и толпа затихла. Если бы не бившийся на шее пульс, можно было подумать, что он умер. Почти час факир оставался застывшим и недвижимым.

Внешность Мэри-Кейт не имела ничего общего с тем запыленным лысым человеком. Тогда почему выражение ее лица в точности повторило выражение его лица?

– Она похожа на живой труп, Берни.

– О, замолчи, Питер!

– Все будет хорошо, Берни, вот увидишь.

Как он догадался? Только потому, что она испугалась и он заметил это? Она подняла на него глаза, и Питер снова взглянул на нее, и на этот раз его взгляд был гораздо теплее, словно он пытался как-то ее ободрить. Ей удалось улыбнуться в ответ.

Поездка казалась бесконечной. Мэри-Кейт, и верно, больше походила на труп, чем на живого человека. Словно всю ее окутал серый туман. Под своей синей накидкой она была холодной как лед. Она не говорила, не двигалась, глаза ее были открыты, взгляд застыл, но был обращен не внутрь нее, а куда-то вдаль. Она наверняка находилась в трансе, будто готовилась, собиралась с силами к предстоящей схватке, как готовит к надвигающемуся шторму свой корабль капитан или военный высматривает врага, окружившего лагерь.

Нелепое сопоставление! Разве они едут навстречу какому-то сражению? Добра против зла? По спине Берни пробежал холодок, не от возбуждения, а от опасности.

Если бы она не верила, ее бы сейчас здесь не было. Неужели она настолько прониклась ужасом Мэри-Кейт? Рыжеволосая красавица хранила молчание с того момента, как они сели в открытый экипаж. Тревога Берни росла с каждой минутой.

В ее душе рождались недобрые предчувствия, пока она сидела, укрывшись, рядом с Мэри-Кейт под лучами зимнего солнца. Путешествие приведет их к чему-то, изменит их жизнь – к плохому ли, к хорошему. Испытание не минует никого из них, коснется каждого. Как она это поняла, Берни не смогла бы объяснить ни одной живой душе.

Снова этот проклятый звук!

Арчер посмотрел в оба окошка экипажа, оглядел вращающиеся колеса. Ничего. Но его не оставляло ясное ощущение, что звук никуда не исчез, продолжая насвистывать у него над ухом.

Немыслимо! Весь последний час странное чувство не оставляет его. Сначала он думал, что это шутки памяти, напоминание о чем-то несделанном, забытом, оставленном. Чем больше проходило времени, тем сильнее он раздражался. Словно он должен что-то сделать, совершить какой-то поступок, а если не сделает, то это повлияет на всю его дальнейшую жизнь.

Помоги ей…

От этих слов он вздрогнул и сел прямо.

Помоги ей…

Это не стук колес, не его воображение. Мэри-Кейт в опасности!..

Он не стал задумываться об источнике предупреждения, не подумал, что поступает в высшей степени неразумно. Ничто не имело значения, кроме охватившего его чувства – необычайного, властного. Арчер постучал в закрытое окошечко и прокричал Джереми свои распоряжения.

В мозгу Мэри-Кейт повторялись одни и те же слова. Помоги ему… Помоги ему… Помоги ему… Они вторили стуку больших колес ландо. Бьющий в лицо ветер помогал ей держаться прямо, не упасть в обморок, а всепоглощающий ужас, охвативший разум и душу, не давал отвлечься от цели. Иначе она превратилась бы в хнычущего ребенка.

Она как будто находилась в туннеле с блестящими серыми стенами, куда не проникал ни один звук, а было только ощущение того, что они двигаются вперед, что там, куда они направлялись, необходимо оказаться как можно скорее. Пусть лошади мчатся еще быстрее! Там – опасность, смертельная опасность, от которой ее сердце больно сжималось.

Она сидела, судорожно сжав на коленях руки.

Опасность. Обреченность. Голос Алисы, тихий, молящий, исполненный ужаса.

Помоги ему…

Джеймсу Моршему грозила опасность – скорая и смертельная, готовая уничтожить если не его душу, то тело.

Птица смерти простерла свои темные зловещие крылья над горизонтом.

Страницы книги >> Предыдущая | 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 | Следующая

Правообладателям!

Это произведение, предположительно, находится в статусе 'public domain'. Если это не так и размещение материала нарушает чьи-либо права, то сообщите нам об этом.


  • 5 Оценок: 1
Популярные книги за неделю

Рекомендации