Читать книгу "Никогда"

Глава 4

Первая суббота без мамы. Весь прошлый год суббота была нашим особенным днем.

По утрам в субботу мама преподавала в университете, а я занималась на подготовительных курсах. Мама отвозила меня туда, и мы завтракали вместе. В полдень папа с Мэгги забирали меня, и мы ехали за мамой на метро, а потом обедали вчетвером.

По субботам можно было есть что угодно, например, сэндвичи из супермаркета, бургеры или комплето[2]2
  Вид хот-дога, популярный в странах Латинской Америки. Подается с местными ингредиентами: авокадо, томатами, сальсой и другими.


[Закрыть] из ларька на площади – вообще все что угодно.

Не знаю, что мы будем делать по субботам теперь.

Не знаю, что делать в принципе, не только по субботам.

Вообще ничего не знаю, как будто в голове пусто, один воздух. Никак не могу заставить себя думать о привычных вещах. Допустим, сегодня суббота. О чем это говорит? Почему суббота так называется? Я читала, что название как-то связано с греческими богами. Да какая разница? По-моему, когда у тебя умерла мама, дни недели нужно переименовать.

Не суббота, а «Я скучаю по тебе».

Не вторник, а «Плачу без конца».

Не понедельник, а «Нельзя оставлять ее одну в гробу».

Как-то так. Но нет: все называется по-старому, а время идет, как и шло.

Я рано встала и пошла в мамин кабинет. Там все было как при ней. На столе карандаш, множество бумаг. Раскрытая книга лежит обложкой кверху. Захотелось навести порядок и в то же время не трогать ничего. Может, сделаем в ее кабинете музей? Не будем открывать окна, оставим все как есть навсегда.

В комнате было множество листов, исписанных ее красивым почерком – круглым и таким понятным.

Кое-какие мамины привычки я просто обожала. Например, у нее была коллекция карандашей, ластиков и точилок; на каждый проект она выбирала по одному предмету и выкладывала на стол, а мы с Мэгги то и дело таскали их у нее со стола, и она ужасно сердилась.

Теперь на столе лежали карандаш в сердечко, ластик в форме маффина и точилка-крокодильчик. Рядом – стопка распечатанных листов. Это книга, которую мама переводила. Она работала на компьютере, а потом распечатывала файл. Я тысячу раз видела, как она сосредоточенно переводит. Я делала уроки напротив нее за столом, а она читала вслух. Примеряла, какое слово подойдет лучше, стирала и исправляла. Вокруг одного абзаца на верхней странице она нарисовала множество сердечек. Мне стало любопытно:

«Все дети вырастают, кроме одного мальчика. Дети не просто вырастают; они очень рано понимают, что вырастут. Вот как это поняла Венди.

Однажды, когда ей было два года, она играла в саду и сорвала цветок, а потом побежала к маме, чтобы подарить его ей. Дочка, видимо, была само очарование, потому что мисс Дарлинг сложила руки на груди и воскликнула:

– Ах, почему ты не можешь остаться такой навсегда?

Они больше не говорили об этом, но с тех пор Венди знала, что вырастет. Об этом всегда узнаешь в два года. Два года – это начало конца».

– Привет, Фьоре.

– Привет, Ева! Что делаешь?

– Математику с Агос. А ты?

– Ничего особенного…Как дела?

– Нормально.

– Ясно.

Слышу, шепчутся: «Скажи ей», «Сама скажи», «Говори, ну?»

– Мы тебя любим! – протянули хором.

– Я вас тоже.

Молчат.

– До встречи в школе!

– Давай, пока. До скорого!

Не помню, чем занималась Мэгги в эти дни.

Много плакала, звала маму – это я помню. А вот что она делала, пока мы шли за гробом или пока ехали в машине, – не помню. Некоторые воспоминания как фотографии, и я не могу найти на них Мэгги.

Иногда она приходит ко мне и рассказывает всякое. Иногда бегает по квартире или сидит одна на диване. Но чаще всего она играет у себя или рисует, и как будто все по-прежнему.

Так что, когда я вспомнила о ней и стала искать, она оказалась в своей комнате, сидела на кровати.

– Что делаешь?

– Играю.

– А где игрушки?

– Я играю в уме.

– Ясно. Йогурт будешь? Бабушка купила тебе тот, что с наклейками.

– Давай.

– Ты странная.

– Мне не нравится, когда дома тихо.

–Включи музыку, Cataplum plum, например.

– Фьоре…

– Что?

– Мне это не приснилось?

– Нет, Мэгги.

«Займись чем-нибудь другим, Фьоре. Ты часами сидишь у нее в кабинете», – сказал дедушка Уго. Неужели он не понимает, чтó со мной происходит? Даром что психиатр. Как же он не видит: я не хочу ничего делать, уже несколько дней не захожу в инсту[3]3
  Социальная сеть Instagram, проект Meta Platforms Inc., деятельность которой запрещена в России.


[Закрыть], не отвечаю на сообщения. Я сижу одна, взаперти. И мне нормально. Не хочу никого видеть, не хочу ни с кем разговаривать. Хочу, чтобы все умерли.

А это мысль! Запостить фото, просто черный экран, и приписать: «умрите все».

– Во сколько придет бабушка?

– Не знаю, пап.

– Вы завтракали?

– Да. Я дала Мэгги йогурт, сама попила молока.

– Хорошо.

– Заварить тебе чаю?

– Нет, я сам. Не сходишь за хлебом или за печеньем?

– Схожу, дай денег, пожалуйста.

– Куда же я их задевал? Вроде в ящик положил.

– Там нет. Я потому раньше и не купила.

– Тогда не знаю. Ума не приложу.

– Не уходи к себе, пап, останься; я заварю тебе чаю. Не уходи!

Мамин прах в керамической урне красивого серого оттенка на полке. Пока никто не видел, я заглянула внутрь. Это моя мама? Вот это? Что там от нее, в горстке серой золы? Неужели это человек, который целовал мои веки, пока я не усну? По щекам катятся слезы, и некому их утереть.

Мамы не должны умирать, это несправедливо; не должны, не должны, не должны, не должны, не должны, не должны, не должны, не должны, не должны, не должны, не должны, не должны, не должны, не должны, не должны, не должны, не должны, не должны, не должны, не должны, не должны, не должны, не должны, не должны, не должны, не должны, не должны, не должны, не должны, не должны, не должны, не должны, не должны, не должны, не должны, не должны, не должны, не должны, не должны, не должны, не должны, не должны, не должны, не должны, не должны, не должны, не должны, не должны, не должны, не должны, не должны, не должны, не должны, не должны, не должны, не должны, не должны, не должны, не должны, не должны, не должны, не должны, не должны, не должны, не должны, не должны, не должны, не должны, не должны, не должны, не должны, не должны, не должны, не должны, не должны, не должны, не должны, не должны, не должны, не должны, не должны, не должны, не должны, не должны, не должны, не должны, не должны, не должны, не должны, не должны, не должны, не должны, не должны, не должны, не должны, не должны, не должны, не должны, не должны, не должны, не должны, не должны, не должны, не должны, не должны, не должны, не должны, не должны, не должны, не должны, не должны, не должны, не должны, не должны, не должны, не должны, не должны, не должны, не должны, не должны, не должны, не должны, не должны, не должны, не должны, не должны, не должны, не должны, не должны, не должны, не должны, не должны, не должны, не должны, не должны, не должны, не должны, не должны, не должны, не должны, не должны, не должны.

Глава 5

Ее вещи по всему дому. Мы понемногу прибираем их. Андреа говорит: «Сейчас буду мыть в коридоре. Посмотри, что убрать, а что оставить», и я просматриваю все, что найду.

Собираю ее карандаши и вижу, как она правит переводы. Всюду разбросаны книги с закладками: в одной клочок бумаги, в другой нитка, в третьей лента, обертка от чайного пакетика, фантик. Мама читала в постели, на диване в столовой, на кухне, пока готовила, – везде, и даже в туалет ходила с книжкой. Она оставляла пометки и приписки на страницах себе самой или тому, кто будет читать книгу после нее. Ее следы по всей квартире, и я не знаю, что буду делать, когда мы все уберем.

Маргарита ходит за мной хвостом целыми днями, это невозможно. Даже в туалет приходится ходить с ней; я в ванную – и она следом. Она стала как маленькая. Постоянно просится на ручки, чтобы с ней ходили, чтобы ее баюкали. Может не спать часами. Прибить ее хочется! А потом смотрю, как она семенит малюсенькими шажочками, спрашивает обо всем подряд, танцует, и мне так жалко, что она осталась без мамы! Мама не споет ей песенку и не сделает маску Короля Льва, не придет в сад на праздник, не поможет смастерить замок из деревянных палочек от мороженого и не полистает ее альбом с рисунками.

– Вы слишком много времени проводите одни.

– Мы не одни, бабушка. Папа дома, и Андреа приходит чуть ли не каждый день.

– Ясно. Целую, дорогая моя. До завтра! Не засиживайтесь допоздна.

Папа взял урну с прахом и отнес к себе в комнату, поставил на тумбу возле телевизора. Поставил, сел на диван и смотрит на нее. Мы с бабушкой посидели немного с ним, а потом ушли.

Сейчас я у себя. Слышу, как папа плачет.

Все время думаю о том, как поругалась с мамой, проснулась на другой день, а она заболела; я уснула, а ей стало хуже, а потом она уже не проснулась, а еще через два дня у меня уже не было мамы. Два урока физры, и мамы нет. Два урока английского, и мамы нет. Андреа пришла убраться два раза, а на третий мама умерла.

За пять дней

Н

Е

П

Р

О

С

Т

И

Ш

Ь

С

Я

НАВСЕГДА

Глава 6

– Привет, Маргарита! Бабушка Люсия передала тебе эти игрушки.

– Спасибо, дедушка! Бабушка, как обычно, болеет?

– Нет, она не болеет, ей просто очень грустно, она всегда была тонко чувствующей натурой.

– Поэтому она постоянно плачет?

– Мэгги!

– Ей сейчас очень тяжело. Поэтому я решил уйти из больницы и проводить больше времени с ней. А еще у меня будет больше времени на вас!

– Угу.

– Ты не рада, Мэгги?

– Вроде и рада, потому что игрушки очень красивые, и не рада, потому что мама умерла.

– Я не об этом, а о том, что мы теперь будем видеться чаще.

– Дедушка, почему мама не любила бабушку Люсию?

– С чего ты взяла, Мэгги? Они друг друга просто обожали! Только твоя мама любила поспорить, а бабушка спорить ненавидит.

– Ладно тебе, дедуля, мы же видели, как они ругаются.

– Твоя мама была не такая, как все, Фьоре. Очень энергичная была, иногда даже слишком. Помню, какими они с Каролиной были в детстве – ну точно две петарды! Тяжело же им было расставаться, когда ваша тетя переехала в Испанию.

– Да, ей, наверное, пришлось очень плохо.

– Помнишь, Фьоре, какой маскарад она устроила на свой тридцатый день рождения?

– Я помню!

– Ты-то откуда помнишь, Маргарита? Тебя тогда еще не было!

– А вот и помню! Мама была красивая и много танцевала!

– Верно, Маргарита! Характер у вашей мамы был, правда, дьявольский. Вы с ней очень похожи, Фьоре.

– Были похожи, – поправила его я.

– Фьоре, мне не спится.

– Мэгги, отстань, уже поздно. Сходи разбуди папу, а меня не трогай.

– Я будила, он отправил меня спать, он устал. Почитай мне, как мама.

Я села в постели.

– Что мама тебе читала?

– Про фею Тинкер Белл. Дочитали до того места, где они идут домой к Питеру Пэну.

– Ладно, идем к тебе в комнату, дашь мне книжку, и я почитаю.

– Мама читала по бумажкам. Погоди, я принесу.

– Нет, Мэгги… О-ох…

Мэгги принесла кипу бумаг со стола в мамином кабинете – перевод.

– Она это тебе читала?

– Да, сказала, она так репетирует. Всегда читала по бумажкам.

– Я не знала.

– Ну, она тебя позвала как-то раз, а ты ей «ма-а-а-а-а-ам, мне нужно заниматься!»

– Где вы остановились?

– Там, где… Ой, не знаю. Примерно, где у Питера Пэна пропадает тень, и Венди пришивает ему новую, а Тинкер Белл…

– Динь-Динь.

– Ну Динь-Динь, она ругается. И… И папа пьет микстуру.

– Тогда слушай:

«– Что значит – пришить?

– Ничего-то ты не знаешь!

– Это неправда.

Как очаровательно, что мальчик совсем ничего не знает, решила Венди.

– Я пришью твою тень, малыш, – сказала она, хотя он нисколько не уступал ей в росте. Она достала иголку с ниткой и взялась пришивать тень к ноге Питера.

– Будет немножечко больно, – предупредила она.

– Ничего, не заплачу, – ответил Питер; он-то думал, что не плакал ни разу в жизни. Он стиснул зубы и в самом деле не заплакал. И вот его тень накрепко пришита и ведет себя как положено, хотя еще не успела разгладиться.

– Нужно было ее отгладить, – задумчиво сказала Венди, но Питер ведь мальчик, ему решительно все равно, как он выглядит. Вот он уже прыгает от радости. Увы, он совсем позабыл о том, кто пришил ему тень и что своим счастьем он обязан Венди».

– Какой он капризный, этот Питер! Потом посмотрим мультик. – Она достала диск из-под подушки. – Мы с мамой всегда его смотрели.

– Этого я тоже не знала.

– Просто ты была зануда, Фьоре. Все время воображала, потому что скоро пойдешь в старшую школу. – Мэгги поводила ладошкой, дразня меня. – Я на тебя не сержусь, и мама тоже не сердилась.

Она отвернулась и приготовилась спать.

Сегодня бабушка Нильда придет только вечером, Андреа не приходит по выходным.

Папа с трудом встал с постели, поцеловал нас, сказал, что он очень устал, и опять лег.

Мы с Мэгги целый день играли в планшет и читали. Неплохо провели время. Когда проголодались, съели все, что нашли на кухне: йогурт, белый хлеб, какой-то творожный сыр, ореховые батончики из школы, выпили шоколадного молока, потом съели оставшиеся мандарины и яблоки и целую пачку разноцветных шариков из сухого завтрака.

Пришла бабушка, увидела остатки еды на столе, и началось:

– Опять гадость всякую ели!

– Это не гадость, бабушка! Девочки едят такое, – ответила Мэгги.

– Фьоре, ты совсем не соображаешь? А отец?

Я посмотрела на запертую дверь его комнаты. Из-за двери доносились звуки кулинарного телешоу.

– Идите в гостиную, посмотрите телевизор, а я пока приготовлю ужин.

В гостиной было полно оберток и очисток.

– Мэгги, давай приберемся.

– Хочу смотреть телевизор.

– Лентяйка.

Я пошла на кухню за мусорным мешком, а там бабушка режет картошку и плачет.

– Не плачь, ба.

– Мне ведь и в голову не пришло!

– Что?

– Что вам нечего есть.

– Да мы объелись! У меня даже живот болит.

– Ладно. Сварю сосиски с пюре, как Мэгги любит.

– Хорошо.

– Иди к сестре и спроси у папы, будет он есть или нет.

Глава 7

– Привет, а где Мерседес?

– Дома, ее кладут на сохранение до конца срока. Трудная беременность.

– На все время? Это же почти восемь месяцев!

– Да, долго. Повезло, что теща ее навещает, я успеваю работать в клинике.

– Можно тебя спросить?

– Конечно!

– Почему мама умерла?

Хуан начал объяснять то одно, то другое, говорить какие-то слова – как будто выдумывал их на ходу.

– Я ничего не поняла. Переведи-ка мне все это с медицинского на человеческий.

– Я не знаю, как иначе объяснить.

– Ну, когда тебе нужно родственникам в приемном покое что-нибудь сказать, как ты говоришь?

– То пациенты, а ты моя племянница – это разные вещи. Давай-ка поконкретнее, Фьоре. Что ты хочешь узнать?

– Почему мама умерла? Как это произошло? Как случилось, что она была здорова, а потом раз, и умерла.

– Попробую объяснить. Сначала у мамы было такое состояние, само по себе оно не смертельное, но потом начались осложнения из-за ряда факторов, сочетание которых…

– Ага. Ясно, спасибо.

Я задумалась вот о чем: мама всегда знала, что мы всё понимаем. Умела объяснить что-нибудь доступными словами. Например, мы где-нибудь идем, а она говорит: «это такое-то место». Папа ее одергивал, мол, они тебя не поймут, маленькие еще. А она отвечала: «Поймут. Не сразу, но однажды они вспомнят и поймут».

Я понимала все больше и больше, и благодаря маминой вере в меня помнила, что всему свое время.

Из-за стенки слышу, как папа тихонько плачет. Со стороны может показаться, что он поет – у него протяжный ритмичный плач. Подышит немного и опять плачет.

– Пап, ты как? – спрашиваю из-за двери.

– …

– Можно?

– …

– Спокойной ночи, пап. Отдыхай.

В голове крутится один вопрос: если бы умер папа, а не мама, было бы так же?

Я поняла, что больше недели не выходила из дома. Только трусы сменила разок. Не разговаривала ни с кем, кроме домашних. Даже не знаю, как разговаривать с людьми. Бесит, что они ведут себя как ни в чем не бывало, что живут дальше. Бесит, что они счастливы. И шум бесит. У меня внутри все кричит, а если еще и снаружи шум, я просто оглохну.

Андреа прощается:

– Я пошла, Фьоре.

– Пока, Андреа.

– Завтра я приду попозже. Приготовишь Мэгги завтрак?

– Да.

– Я предупрежу Нильду.

– Договорились.

– Люблю тебя. Отдыхай.

Недавно приходила Айелен, принесла свои конспекты, чтобы я переписала, купила мне справочники и тетради. Я все переписала, не говоря ни слова. Айелен ужасно молчаливая, так что и она не проронила ни словечка, пока я переписывала.

Когда я заканчивала, она спросила:

– А что твои подружки?

– Не знаю, мы сегодня не разговаривали.

– Ясно. Хочешь, я передам им привет?

– Нет, не надо.

И мы опять замолчали.

– Твоя подруга останется на ужин? – спросила бабушка.

– Нет, спасибо, я уже ухожу, – ответила Айелен.

И ушла.

Я так и не поблагодарила ее – забыла.

– Бабушка, папа уже три дня не выходит из спальни.

– А чего же ты все это время молчала, Фьоре?

– Не знаю… Думала, ты заметишь.

– И то правда. Пойду спрошу, не нужно ли ему чего. Отведи Мэгги в комнату и побудь там с ней недолго.

Позвонил дедушка Уго.

– Фьоре, бабушка Люсия совсем плоха. Позвони ей, пожалуйста.

– Ну да, плоха, как же.

– Я не шучу, Фьоре. Ей сейчас очень тяжело. Ты должна понимать, твоя мама – это ее дочь, а нет горя сильнее, чем потерять своего ребенка.

«Нет горя сильнее», – так он сказал.

Мама всегда обо мне заботилась.

Обнимала меня и давала советы.

Все время целовала.

Трепала мои волосы.

Отдавала мне свое мороженое.

Разрешала спать в своей постели.

Массировала мне стопы.

Вдыхала мой запах.

Обнимала меня крепко-крепко.

Носила меня на руках, пока мне не стукнуло семь.

Давала красить ногти своими лаками.

Вообще разрешала красить ногти.

Горланила со мной разные песни.

Брала меня за руку, когда мы переходили дорогу, хотя мы с ней уже были одного роста.

Отвозила меня на дни рождения, даже если ехать было далеко и в воскресенье.

«Нет горя сильнее», – сказал дедушка.

Глава 8

С тех пор как мама умерла, дома стало тихо. Мама постоянно слушала музыку; что бы она ни делала, – работала ли, принимала душ, собиралась на пробежку, занималась йогой, – у нее на все был отдельный плейлист, а поскольку работала она из дома, в квартире все время фоном играла музыка.

Бывало, поставит песню, позовет нас, мол, послушайте, и давай распевать. Она очень щепетильно относилась к словам и поправляла меня: «Неправильно, нужно так: „I fought the law and the law won“[4]4
  Я боролся с законом, и закон победил.


[Закрыть]».

Теперь дома тихо. Слышно только телевизор в папиной комнате и папин плач. Даже Мэгги уже не плачет и не смеется.

Придумала!

Хотя бы раз в день буду щекотать Мэгги, чтобы она хохотала взахлеб.

И создам свой плейлист: «Музыка на случай, если у тебя умерла мама». Он будет суперпопулярный.

– Привет, Каролина.

– Привет, солнышко. Хорошо выглядишь, моя красавица. У меня почти все готово. Приеду через несколько дней.

– Каро, ты плакала?

– Плакала, Фьоре. Сильно и много. Не знаю, что бы я делала, если бы не Клаудиа.

– Совсем забыла! Мама написала тебе записку. У меня напрочь вылетело из головы! Прости! Я убрала ее в ящик и совершенно забыла. Ты не сердишься?

– Нет конечно! Что там, в записке?

– Не знаю, она же для тебя; я не читала.

– Принесешь?

– Мне выключить скайп?

– Нет, я подожду.

– Вот она.

– Читай.

– Сейчас. Ты только не плачь, ладно?

«Сестренка, береги их. Не оставляй одних. Им нужна опора, проводник и друг. Нежно люблю тебя».

– Ох, сестренка моя…

– Не плачь, Каро. Не надо.

– Больше не могу говорить. Я позвоню завтра, Фьоре.

– Я люблю тебя.

Со мной происходит кое-что странное; не знаю, насколько это серьезно. Мне больше не снятся сны. Раньше каждую ночь снились; только лягу спать, и вот уже смотрю какой-нибудь сон. Одни были безумные, другие – не отличишь от реальности. То приснится, как я летаю, то Санти наконец меня замечает, и мы начинаем встречаться. То за мной гонятся зомби, то я падаю в пропасть. А теперь ложусь спать и отключаюсь до утра.

Сегодня приходила бабушка с дедушкой Энрике.

До маминой смерти мы с дедом редко виделись. Мама ужасно на него злилась и не пускала на порог. Все говорили, она перегибает палку, но она стояла на своем: «Нельзя вести себя, как он». И добавляла: «У него внучка родилась, а он целый месяц не приходит с ней знакомиться, потому что, видите ли, чемпионат мира идет. По-моему, это не смешно». Кто только не пытался их помирить – все напрасно. Если папа хотел повидаться с отцом, он шел к родителям в гости.

Дедушка зашел в квартиру и отправился прямиком на кухню, чтобы заварить себе матэ[5]5
  Традиционный аргентинский напиток из листьев травы матэ, подается в маленькой тыкве, пьется через трубочку.


[Закрыть].

– Привет, Фьоре. Угостишься?

– Привет, дедушка. Нет, спасибо.

– Как ты?

– Нормально.

– Как дела в школе?

– Я не хожу.

То же самое он спросил у Мэгги.

– Где у вас телевизор?

– Большой в спальне у ро… у папы, маленький в столовой.

– Начало через полчаса, – сказал он, поглядев на бабушку.

Бабушка опустила глаза и отвернулась, что-то бормоча себе под нос.

– Заглянем к папе? – спросил у меня дедушка.

Пришлось пойти с ним.

Я открыла дверь и пропустила его вперед. Он помялся, но вошел, а я следом.

– Привет, Лучо.

Дедушка шел почти на ощупь, потому что в комнате было темно. Он открыл жалюзи и подошел к папе.

– Как ты?

Сел на постель.

Папа привстал и поглядел на него.

– Посмотрим футбол?

Он похлопал папу по плечу. Папа помотал головой.

– Не упрямься, Лучо, идем! Посмотришь, как наши забивают, выплеснешь накопившуюся злость. Давай, взбодрись; я ради тебя и пришел. Помнишь, как ты был маленький и я водил тебя на стадион? Где у тебя пульт?

Папа махнул в неопределенном направлении.

Я пошла к бабушке, она варила лапшу.

– Ба, не рановато ли для готовки?

– Нет, уж лучше готовить потихонечку.

Она как-то натужно улыбнулась. Я ушла играть с Мэгги.

– Лусиано, хватит! Сколько можно лежать?! – закричал дедушка Энрике и так сильно хлопнул дверью, что по квартире прокатилось эхо.

Я велела Мэгги стеречь летающих лошадей, а сама пошла посмотреть. На кухне бабушка чуть слышно говорила:

– Энрике, там дети…

– А что прикажешь делать? Он молчит, ничего не делает, вещи раскидал. Даже канал переключить не может!

– Он твой сын!

– Это все ты! Избаловала его в детстве.

– В гостиной есть телевизор, сядь там.

– Нет уж! Хочу смотреть матч на своем телевизоре, сидя на своем диване, у себя дома!

– Перестань, прошу.

– Нильда, ну серьезно, сколько еще он так пролежит? Он вообще никогда не встанет?

– Не говори глупости.

– Все с тобой ясно. И ты туда же! А-а, делай, что хочешь! Я буду в баре на углу. После матча зайду за тобой.

Я открыла деду. Он обернулся, чтобы поцеловать меня, а я сделала вид, что не заметила и отпустила дверь.