Текст книги "Проект «Джейн Остен»"
![](/books_files/covers/thumbs_240/proekt-dzheyn-osten-273241.jpg)
Автор книги: Кэтлин Э. Флинн
Жанр: Зарубежное фэнтези, Зарубежная литература
Возрастные ограничения: +16
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 3 (всего у книги 23 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]
Глава 2
23 сентября 1815 года
Дом 33 по Хилл-стрит, Лондон
Удивительно скоро своеобразие 1815 года стало восприниматься как нечто обыкновенное. Благодаря газетам, комиссионеру и наличности под рукой мы нашли подходящий дом – полностью меблированный, с уборной не на улице, в фешенебельном районе Вест-Энд – и заключили договор аренды на шесть месяцев. Мы наняли трех слуг, заказали еще одежды и приступили к устрашающему процессу внесения на счета наших фальшивых денег. Но дел впереди еще было немало, а время шло.
У нас сложился режим дня, наметились привычки. Каждый день я спускалась к нашей кухарке-экономке миссис Смит, чтобы обсудить меню, составить список покупок и свериться со счетами. Эта дородная женщина с карими глазами и лицом в оспинах терпеливо объясняла мне даже то, что самой ей, вероятно, казалось совершенно очевидным.
Впрочем, как-то утром, стоило мне только присесть в ее темной комнатушке рядом с кухней, она задала мне новую задачку.
– Мисс, Грейс говорит, что камин в гостиной дымит.
– Да? Ну, ей, наверное, виднее. – Грейс была нашей горничной.
– А вы сами не заметили?
Не заметила. Дым от горящего угля был одним из запахов, свойственных этому дому, – наряду с пчелиным воском, из которого состояли свечи, скипидаром и уксусом, что использовались в качестве чистящих средств, и лавандой, которой ароматизировали мое постельное белье.
– Ваш комиссионер упоминал, когда здесь дымоходы в последний раз чистили? Мне кажется, что и в кухонном очаге тяги не хватает.
– А их чистить нужно? – Мне вспомнились «Приключения Оливера Твиста» и сцена, в которой маленький Оливер едва не становится трубочистом.
Миссис Смит медленно моргнула – так выражалось ее изумление в те моменты, когда я демонстрировала глубину своего невежества. В институте придумали объяснение тому, почему у нас не было ни тетушек-бабушек, ни приятелей, ни знакомых – и это в Англии, где, похоже, все мелкопоместное дворянство знало друг друга или хотя бы состояло в дальнем родстве: мы представлялись осиротевшими братом и сестрой, детьми плантатора с Ямайки. Такая биография была далека от безупречной, но она могла многое объяснить – например, отсутствие знаний о дымоходах.
– Если прикажете, мисс, я пошлю мистера Дженкса за трубочистом. – Лицо у меня, видимо, сделалось сконфуженным, поскольку она добавила: – В такой час они ходят по улицам, кличут тех, кто даст им работу.
– Только велите ему привести того, кто пользуется щетками, а не того, кто засылает в дымоход мальчишку.
Она захлопала глазами.
– Щетками?
– У некоторых есть такие специальные щетки с длинными ручками, которые достают до самого верха трубы.
– Я о таких не слыхала.
– Однако они существуют. – В этом я не сомневалась. – Не забудьте сказать об этом Дженксу.
Сама я с Дженксом, нашим слугой, старалась общаться как можно реже: любое мое столкновение с ним было неприятным. «Он меня недолюбливает, – жаловалась я Лиаму. – О чем бы я его ни попросила, в ответ он презрительно ухмыляется и находит повод этого не делать». Лиам воспринял это со скепсисом – с ним-то Дженкс всегда был услужлив и почтителен.
Позже, в Грин-парке, я размышляла о Дженксе и о нелепой надобности вообще держать слуг. Прогулки по утрам стали еще одной нашей новой привычкой – они давали нам возможность обсудить дела, не опасаясь быть подслушанными. Впрочем, в тот день мы почти не разговаривали, просто шли в гулкой тишине по аллее, вдоль которой росли платаны. Было солнечно, но холодно, свет падал под углом, какой бывает только осенью. Порыв ветра подхватил опавшие листья и закружил их вихрем прямо перед нами.
– Пора мне написать Генри Остену, – ни с того ни с сего вдруг сказал Лиам. – Как думаешь?
Я удивленно посмотрела на него.
– Э-э, да.
Я подстрекала его к этому почти с тех самых пор, как мы прибыли в 1815 год, и с удвоенным усердием – с тех пор, как мы сняли дом на Хилл-стрит и обзавелись приличным адресом для строчки «Отправитель». Лиам все отмахивался от меня, утверждая, что нам следует получше разведать обстановку. Одержимые желанием узнать, как держатся и ведут себя дворяне, какие слова они выбирают и как их произносят, мы совершали долгие прогулки по паркам и улицам с модными магазинами, ходили на художественные выставки и в театры.
С одной стороны, я была с ним согласна. У нас был всего один шанс произвести хорошее впечатление на Генри Остена; если эта попытка закончится провалом, мы упустим лучшую возможность познакомиться с его сестрой. С другой стороны, меня это страшно бесило: времени было в обрез, но выполнить эту задачу мог только чертов Лиам – просто потому, что был мужчиной. Я не могла написать Генри Остену.
– Что ж, хорошо. – Лиам кивнул мне, и только тогда до меня дошло, что этот этап, должно быть, вызывает у него огромное волнение или даже страх.
Но страшиться времени у нас не оставалось. В середине октября Джейн Остен прибудет к Генри в Лондон, и начнут разворачиваться события, в которых нам предстояло оказаться замешанными; было чувство, словно мы пытались поймать волну и уже изрядно отстали.
– Все будет окей. Ты справишься, – сказала я ему, хотя уверенности в этом у меня не было.
Едва войдя в дом, мы услышали вопль и грохот. Переглянувшись, мы направились к источнику звука, который находился в гостиной на втором этаже: в очаге виднелось черное тряпье и чья-то босая нога. Под тряпьем я обнаружила мальчишку, чумазого и неподвижного, и присела, дабы рассмотреть его поближе. Его дыхание было частым и поверхностным; от него воняло гарью. Я потрепала его за плечо.
– Ты меня слышишь?
Его глаза распахнулись и посмотрели на меня. Радужки были карие, а белки сильно контрастировали с черной от сажи мордашкой.
– Ты меня слышишь? – повторила я. Он кивнул и зашевелился, но я не дала ему сдвинуться с места. – Это чувствуешь? – Я стиснула сначала одну его ступню, затем другую. – А это?
– Да, мэм, – произнес он сдавленным голосом и зашелся влажным кашлем.
– Можешь пальцами на ногах пошевелить? А на руках?
Он пошевелил. Я ощупала его позвоночник сквозь обноски, но признаков повреждения не обнаружила.
Я отстранилась и села на пятки, окинула его взглядом, а затем дернула шнур колокольчика, висевшего у камина. Но Дженкс уже стоял в дверях – с ошарашенным видом.
– Можно нам чаю?
Он усмехнулся.
– Откуда взяться кипятку, если трубочист здесь и огня в очагах нет?
– Я начинаю понимать, что ты имела в виду, – процедил Лиам, незаметно подошедший ко мне сзади, а затем громко добавил: – Дженкс! Тогда пусть будет портер. Принеси нам полпинты. Если у нас его нет, то сходи и купи.
– Да, сэр, – бросил тот и исчез.
Мальчишка тем временем успел сесть и теперь растирал глаза своими грязными ручонками.
– Прекрати, – сказала я, но прозвучало это куда жестче, чем мне хотелось. Он застыл, и я протянула ему свой носовой платок. – Держи, утрись этим. Иначе сажа в глаза попадет, и станет только хуже.
А он все глазел на платок. Я сменила тон на более ласковый:
– Не бойся его испачкать, у меня достаточно платков. Голова болит?
– Не-а.
– Как тебя зовут?
– Том, – скорее выдохнул, чем сказал он.
Я поднялась на ноги.
– Меня зовут мисс Рейвенсвуд. Сходишь со мной на кухню, Том? Возможно, мы сумеем тебя отмыть.
Я протянула ему руку, и он схватился за нее своей ладошкой, чем очень меня удивил. Когда он встал, весь в черной саже, оказалось, что он едва достает мне до талии, и у меня сжалось сердце.
В непривычно холодной кухне нашлись миссис Смит – она наводила порядок в пряностях – и Грейс, полировавшая столовое серебро.
– Я велела найти трубочиста, который не отправляет в дымоходы мальчишек.
Обе женщины шокированно уставились на нас с Томом.
– Я передала ваше пожелание, мисс.
– Можешь разжечь камины. Сегодня мы трубы больше чистить не будем. – Ладошка Тома в моей руке дрогнула. – Грейс, мне нужна горячая вода для ванны.
Она не сводила глаз с Тома.
– Ванну принести к вам в комнату?
Купание было действом, в котором фигурировали теоретически переносная медная ванна и множество ведер горячей воды.
– Нет, оставь ее в прачечной. Это для Тома. Думаю, он почувствует себя лучше, когда выкупается и что-нибудь съест.
Мы обернулись на шорох – в дверях стоял мужчина, судя по всему, старший трубочист. Ему могло быть от двадцати до шестидесяти лет; низкорослый и сухощавый, он был одет в костюм из бумазеи, сшитый явно на кого-то покрепче, и чистым выглядел только в сравнении со своим помощником.
– Эт еще чего? – прорычал он, уперев взгляд в Тома. Протиснувшись мимо Лиама, он шагнул в кухню и бросился к мальчишке, который с писком спрятался за мной. – Что тут творится? – Он приближался, и я выставила руку, чтобы его остановить.
– Дело вот в чем, – заговорила я. Все глаза обратились на меня, и я слегка растерялась. Рядом с Лиамом в дверях возник Дженкс с пивной кружкой – вид у него был хмурый. – Ваш мальчик упал и ушибся, мистер… как вас зовут?
– Браун, – буркнул он.
– Ваш мальчик упал и ушибся, Браун, и ему нужно время, чтобы прийти в себя. Поскольку случилось это в нашем доме, думаю… мы оставим его здесь и дадим ему отдохнуть. Мы заплатим вам оговоренную сумму, но сегодня ваши услуги нам больше не понадобятся. – Ни сегодня, ни когда-либо еще, мысленно добавила я.
Все молчали, и я решила было, что возражений не последует.
– Спасибо, Дженкс. Можешь заплатить ему и проводить к выходу? – Я протянула руку к кружке с портером.
Дженкс проигнорировал мой жест и посмотрел на Лиама.
– Сэр? – вопросительно начал он. – Вы же понимаете, что работа не сделана.
– Заплати ему и выпроводи отсюда, – сказал Лиам скучающим тоном, каким обычно общался со слугами, и забрал у Дженкса кружку с портером.
Браун юркнул мне за спину и схватил Тома за локоть. Тот заскулил, а когда Браун выкрутил ему руку и неразборчиво, но грозно что-то прошипел, и вовсе заплакал.
– Отпустите его! – сказала я.
– Без мальчишки нипочем не уйду. – Он тряхнул Тома. – Хорош тебе, гляди веселей.
Том повесил нос. Из-за сажи разобрать, что выражало его личико, было невозможно, но поникший вид говорил о том, что он абсолютно несчастен, – рука, которую схватил Браун, была вывернута под неестественным углом, а сам он сжался в комок, будто хотел уменьшиться до предела либо вообще исчезнуть.
– У вас нет выбора, – резко ответила я. – Подите прочь. Дженкс…
– Я пять фунтов отвалил за него в работном доме, с тех пор и года еще не прошло. Оставить его тут? Вы умом тронулись?
Когда он потянул Тома к выходу из комнаты, я преградила им путь. Браун остановился. На лице у него заходили желваки, он засопел, но отпихнуть меня не решился.
– Я дам вам за него пять фунтов, – сказала я.
В комнате повисла тишина: Грейс застыла у входа в прачечную, Дженкс и Лиам – в дверном проеме, что вел в коридор. В ступор не впала только миссис Смит, которая разжигала кухонную плиту, однако я чувствовала ее напряженное внимание.
– Пять фунтов и ту сумму, которую мы заплатили бы вам за чистку дымоходов. Такое не каждый день предлагают.
Браун долго сверлил меня взглядом, и я успела засомневаться в том, что затеяла.
– Десять. Я кучу времени потратил, чтобы его обучить. Кормил его со своего стола, крышу давал.
– Шесть. – Я скрестила руки на груди и уперлась в него взглядом. – Шесть – или сделка отменяется.
– Семь.
– Договорились.
Он присвистнул.
– Надо же! У богатых свои причуды. – Он отпустил мальчишку и легонько его толкнул. – Том, дружище, ты знаешь, где меня искать, когда тебя вышвырнут в канаву. Если повезет – найму обратно.
Когда Тома отмыли, выяснилось, что у него темно-русые волосы, которые торчат во все стороны, как иглы дикобраза, милое тревожное лицо, шрамы на локтях и коленях и синяки по всему телу. Он робко убеждал меня, что ему десять лет, хотя с виду я дала бы ему шесть. Мы одели его в одну из рубашек Лиама, закутали в одеяло и усадили в углу кухни возле плиты, где миссис Смит дала ему портера, а также хлеба, молока и ветчины. Когда я собралась наверх, она догнала меня в коридоре.
– Можно вас на пару слов, мисс?
Мы зашли в комнатушку, где обычно совещались по утрам.
– Что вы собираетесь делать с парнишкой? – спросила она, закрыв за собой дверь.
– А что вы посоветуете?
Она не ответила.
– Думаете, я поступила неправильно?
– Понимаете, это дитя из приюта. Вот что тот Браун имел в виду, когда сказал, что купил его в работном доме. Мальчик скорее всего сирота, плод какого-то постыдного союза.
– Что, вообще-то, не его вина.
– Никто так и не считает, мисс.
Мы помолчали.
– Дадим ему отдохнуть, а потом? Может, оставим его у нас, нам ведь не помешают лишние руки, не правда ли?
– Еще какая правда. Но он-то едва из пеленок вылез.
– Вырастет. Особенно если его хорошо кормить.
– Мальчишкам это свойственно. – Неожиданно она улыбнулась.
Лиама я нашла наверху, в библиотеке, – он стоял у окна, сложив руки на груди, и, видимо, дожидался меня.
– Ты с ума сошла? – свирепым шепотом осведомился он. – Совсем обезумела?
Лишившись на мгновение дара речи, я закрыла за собой дверь, подошла к большому письменному столу из темного дерева и присела на него. Я все еще пыталась свыкнуться с тем, что наделала, и выволочка этому не способствовала.
– Ты что – историю изменить хочешь?
– Дело не в этом.
Он упер в меня взгляд голубых глаз – те сверкали от гнева, – шумно дышал, лицо его побагровело.
– И тот тип… Браун… Он возьмет наши деньги, пойдет в работный дом и купит себе другого ребенка! Ты думаешь, что сможешь спасти всех маленьких трубочистов в Лондоне?
– Это, по-твоему, весомый аргумент в споре о том, не стоит ли спасти хотя бы одного?
Он не ответил, только продолжал сверлить меня взглядом, но злость его, похоже, рассеялась. Вид у него был подавленный.
– И что мне было делать – отослать его прочь с тем ужасным человеком?
Лиам резко отвернулся, сел за стол, потер глаза и спрятал лицо в ладонях, поэтому следующие его слова прозвучали глухо:
– Что тебе стоило делать – так это не вмешиваться. Как известно нам обоим.
Главной опасностью путешествий по времени, помимо очевидных рисков, грозивших непосредственно путешественникам, был риск настолько изменить прошлое, что значительно изменилось бы и будущее, из которого вы прибыли, отчего запустилась бы некая версия «парадокса убитого дедушки»[5]5
Логический парадокс, относящийся к путешествиям во времени. Его суть заключается в том, что при определенном стечении обстоятельств любая возможность подразумевает отрицание самой себя. Впервые описан в романе Рене Баржавеля «Неосторожный путешественник» (1943), герой которого отправляется в прошлое и убивает своего дедушку до рождения собственного отца, но сам при этом остается жив.
[Закрыть]. В институте мнения на этот счет разделились: в результате предыдущих миссий наблюдались некоторые изменения, но те были скорее рябью на воде, чем цунами. Однажды ночью исчезла статуя поэта Рандольфа Генри Падуба[6]6
Вымышленный персонаж романа дамы Антонии Сьюзен Байетт «Обладать» (1990), по сюжету – поэт Викторианской эпохи.
[Закрыть], много лет простоявшая в центре кольцевой дорожной развязки в Хампстеде, а вместе с ней и все свидетельства ее существования. Как-то зимним утром в западном Лондоне появилась короткая улица, состоявшая ныне из ветхих и пустовавших, но вполне целых георгианских домов рядовой застройки, которые в девятнадцатом веке сровняли с землей ради возведения универмага; тот был уничтожен во время «Блица»[7]7
Бомбардировка Великобритании авиацией гитлеровской Германии, длившаяся с 7 сентября 1940 по 10 мая 1941 года.
[Закрыть], а на его месте построили миниатюрный парк. Недоумевающей публике ее возникновение подали как некий концептуальный арт-проект. Впрочем, институту было известно не все: как эти изменения затрагивали не строения из камня и цемента, а неизвестные факты из частных людских жизней? Этот вопрос иногда занимал меня по ночам, когда мне долго не спалось.
– Год дышать креозотом, недоедать всю жизнь… – Том вряд ли доживет до старости, заведет потомство, оставит в этом мире хоть какой-то след, не говоря уже о том, чтобы исказить поле вероятностей и изменить историю, – вот что я имела в виду. Но оказалось, что спокойно произнести это я не могу: от несправедливости я просто вскипела. – И что же я изменила? Его жалкая короткая жизнь прямо-таки обязана быть наполнена страданием?
Лиам отнял руки от лица.
– Рейчел, – пробормотал он. Я ждала продолжения, но сказать ему, видимо, было нечего; он просто разглядывал мое лицо, будто искал в нем что-то.
– Ну чего? Ты же мог меня остановить. Ты ведь мужчина в доме; ты распоряжаешься деньгами, ты мог бы отменить мое распоряжение. Дженкс пришел бы в восторг. Так почему ты не помешал мне? Это и твоя вина.
Он молчал.
– Не притворяйся, что ты ни при чем.
– Рейчел, – повторил он, и на сей раз это прозвучало так, будто мое собственное имя было ласковым прозвищем, – у меня побежали мурашки.
Я вспомнила, что он актер, и на секунду вообразила, что сейчас последует монолог. Но наступила долгая тишина, на протяжении которой мы не смотрели друг на друга. Что-то только что произошло, но я не поняла, что именно.
– Пожалуй, нам пора написать Генри Остену, – сказал он.
– Да.
Он отпер ящик письменного стола и вынул оттуда лист бумаги, открыл другой ящик и достал перо, ножик, пузырек с чернилами и коробочку с угольным порошком, похожим по консистенции на песок и использовавшимся в качестве промокашки. Все это он разложил перед собой, взял ножик и принялся очинять перо.
– Когда мы тренировались их затачивать, я прямо-таки Шекспиром себя чувствовала, – сказала я, радуясь смене темы.
– Того и гляди сонет напишешь… Ох, я его испортил.
– Тише-тише, давай я попробую. Дай ножик.
Я подошла с пером к окну, где было светлее, сделала новый продольный надрез и вернула его Лиаму. Он открыл пузырек с чернилами, обмакнул в него перо и принялся писать. Я нагнулась и прочла вверх ногами:
Дом 33 по Хилл-стрит, 23 сентября
Уважаемый сэр,
Лиам замер; большая капля чернил шлепнулась на бумагу, и он с досадой застонал.
– Во время подготовки у меня такого не случалось.
Он подул на бумагу и, скрипнув пером, продолжил:
Я осмелился написать вам, не имея чести быть с вами знакомым, посему прикладываю рекомендательное письмо, а также письмо о том, коим образом семья моя связана с Хэмпсонами на острове Ямайка, откуда я родом, ибо прибыл я в Лондон, не имея здесь положительно ни одного знакомого.
Он остановился и перечитал написанное.
– После смерти моего отца…
Лиам насупился.
– Я помню. – И принялся писать дальше:
После смерти моего отца, который унаследовал обширную кофейную плантацию, отдал всю свою жизнь и все свое состояние и пожертвовал добрым именем ради человечного обращения с рабами и постепенного их освобождения, равно как и сеяния слова Божьего среди невежественных жителей того острова…
– Неужели он в такое поверит? – Меня охватили сомнения. – Это же абсурд. Кто добровольно освобождает рабов?
Лиам все писал и ответил не сразу.
– В огромную ложь поверить не сложнее, чем в незначительную. Все решает убедительность повествования.
– Я все равно не понимаю, почему нас сделали рабовладельцами. Это же люди, у которых руки по локоть в крови. Даже те, у кого больше нет рабов.
– Покуда у тебя есть деньги, всем плевать на твои руки.
Если у вас не будет возражений против моего визита[8]8
Пер. И. Маршака.
[Закрыть]…
– Меня всегда бесило это предложение. Мы будто хотим напомнить ему о мистере Коллинзе. – Это была прямая цитата из письма, которое знаменует появление чванливого священника на страницах «Гордости и предубеждения».
– Возможно, его позабавит мое абсурдное письмо. – Лиам перечитывал написанное.
– Но серьезно. Ты уверен, что нам стоит так писать?
Лиам оторвался от письма и посмотрел на меня.
– Предлагаешь отойти от сценария и отправить ему письмо собственного сочинения? – Прозвучало это не злобно, но все же резковато.
У меня словно пол под ногами дрогнул – я осознала, что наше разногласие насчет спасения Тома никуда не делось, просто изменило форму.
– Нет. Я такого не предлагала. Продолжай.
Надеюсь посетить Вас 28 сентября в 4 часа пополудни.
С почтением, дорогой сэр, и проч.,
доктор Уильям Рейвенсвуд
Он переписал письмо дважды и лишь тогда остался доволен результатом. Тем временем я, вооружившись чернилами другого цвета и бумагой редкого сорта, занялась рекомендательным письмом. Его, как и то, что было адресовано Генри Остену, сочинили участники команды проекта, а мы заучили наизусть. Написано оно было якобы сэром Томасом-Филипом Хэмпсоном, владельцем огромного имения на Ямайке и дальним родственником Остенов.
Это был дерзкий, гениальный ход. Пятый и шестой баронеты Хэмпсоны провели большую часть жизни на Ямайке. Седьмой же, нынешний, баронет родился в 1763 году, но учиться был отправлен в Англию, где позже и обосновался. Времена менялись: к началу девятнадцатого века большинство хозяев имений в Вест-Индии в своих поместьях не жили. Погоды там были суровыми, тропические болезни – смертельными, а с жестокостью, которая требовалась для управления плантациями, учтивые люди лицом к лицу сталкиваться не желали. Но более ответственные – или скаредные – преодолевали опасный путь, чтобы лично проверить состояние дел, подобно сэру Томасу Бертраму из «Мэнсфилд-парка».
В процессе исследования обнаружилось, что несколько лет назад седьмой баронет побывал на Ямайке, где вполне мог с нами повстречаться. Более того, он находился на острове и сейчас и должен был пробыть там еще несколько месяцев. Если все пойдет по плану, письмо от сэра Томаса-Филипа Хэмпсона, человека реального, уважаемого и знакомого с Остенами, должно стать нашим входным билетом в местное общество.
Переписать письмо набело мне пришлось только один раз, и я залюбовалась своим почерком – стремительным, размашистым и уверенным. Еще одной непростой задачкой было правильно свернуть и запечатать послание, затем вложить его в письмо Лиама. Когда мы закончили, письменный стол скорее походил на поле битвы: он был весь закапан воском, засыпан угольным порошком, завален обломками неудачных сургучных печатей и смятыми черновиками – уликами, которым предстояло сгореть в камине.
Через два дня пришел ответ. Он дожидался нас подле кофейника, когда мы спустились к завтраку: сложенный тугим конвертом лист хлопковой бумаги, на который мы уставились не мигая. Как же странно то, чем я сейчас занимаюсь, подумала я, – подобного ощущения я не испытывала даже в тот миг, когда очнулась в Летерхеде. Мы вмешались в ход истории. Мы отправили Генри Остену письмо, которого прежде не существовало; он прочел его, а затем сел и написал ответ – в то время, когда должен был заниматься чем-то другим. Например, любоваться солнечным днем за окном? Мурлыкать песенку, разглядывая собственное отражение в зеркале? У меня было подозрение, что он окажется самодовольным франтом; это сочеталось бы с другими известными нам его чертами: обаянием, неумением хранить секреты, нежеланием выбрать один карьерный путь и придерживаться его.
Я взяла письмо, разломила восковую печать и развернула аккуратно сложенный втрое лист. Почерк был безупречный: никаких клякс, ровные строки, слова одинакового размера. Мы провели много времени за изучением технических аспектов написания писем – именно по ним судили о принадлежности автора к определенному классу. И хотя то письмо, что отправилось к Остену, вышло неплохим, с ответом его было не сравнить.
Дом 23 на Ханс-плейс, 25 сентября
Уважаемый сэр,
С радостью получив ваше письмо от двадцать третьего числа, я с нетерпением жду нашего знакомства. Почтите ли вы меня визитом в мой клуб в среду, двадцать седьмого, в шесть часов пополудни?
– То есть дома он тебя принимать не захотел.
– Наверняка существует масса людей, которых он не захотел бы принимать у себя дома.
– Он должен удостовериться в твоей благонадежности.
– Как уроженца колонии, рабовладельца, приятеля какого-то дальнего родственника? – Лиам вгляделся в письмо. – Надеюсь, в его клубе не состоят врачи, которых мне следовало бы знать со времен учебы в Эдинбурге.
– Выкрутишься как-нибудь, – произнесла я с уверенностью, которой не ощущала. – Вдруг годы, проведенные в тропиках, сказались на твоем цвете лица и повлияли на твою внешность? – Я взглянула на него: ровная бледная кожа с розоватым подтоном. – Ну или что-то вроде того.
В день икс Лиам перемерил абсолютно всю одежду, приобретенную им с тех пор, как мы прибыли в 1815 год, – его спальня и гардеробная были завалены отвергнутыми вещами. Он ходил взад и вперед по лестничной площадке третьего этажа, что-то бормотал себе под нос, забегал ко мне в комнату и недовольно изучал себя в единственном ростовом зеркале в доме и спрашивал моего мнения о каждом своем наряде.
– Я должен произвести впечатление богатого человека. Но не кричаще богатого. Джентльмена. Но не хлыща. Как тебе этот жилет?
– Я думаю, тебе стоит отдать предпочтение сдержанному образу.
– Пожалуй, ты права.
Лиам скрылся в своей комнате, но почти сразу же снова призвал меня и потребовал вынести приговор брюкам. Некоторое время назад он заказал новый парик – тот прибыл утром в сопровождении человека, который слегка завил и припудрил его. К 1815 году парики успели выйти из моды; теперь их носили только старики и представители определенных профессий – в том числе врачи.
Coup de grâce[9]9
Здесь: финальным аккордом (фр.).
[Закрыть] сборов Лиама стала ванна. Запах чистоты сигнализировал о его появлении в гостиной, где я шила сорочку – ну или пыталась шить; его волнение заразило и меня, и я никак не могла сосредоточиться хоть на чем-нибудь.
– Ну как? – Лиам совершил передо мной пируэт – другого названия этому не было.
Все переживания того стоили: костюм смотрелся превосходно, подчеркивая его стройную, но широкоплечую фигуру; в нем была стать, которую я до сего момента и не замечала, поскольку не особенно вглядывалась. Он был не моего типажа, но я знала, как людей в экстремальных ситуациях притягивает друг к другу. Такое случалось со мной и в приемном отделении, и – особенно часто – во время гуманитарных миссий. Перед отправкой в Перу нам устроили неформальную лекцию на эту тему, которая, как мы тогда шутили, предназначалась для того, чтобы избавить людей в браке от чувства вины за измену супругам. То, что вы испытываете, не имеет отношения к реальности. Лиам – сухарь, ему была присуща типичная для исконных британцев холодная отстраненность, он не имел привычки демонстрировать эмоции. Я подозревала, что он относится ко мне, американке, с высокомерным снисхождением, а еще он редко понимал мои шутки. В постели он будет ужасен. Я прикинула, что вероятность переспать с ним до конца миссии составляет семьдесят процентов.
– Впечатлился бы даже Бо Браммел.
– Нет ощущения, что я перестарался? – Он поправил парик, скривился при виде себя в зеркале над камином и стряхнул что-то с лацкана. – Браммел умеет выглядеть непринужденно – в этом весь его секрет.
– О нет. – Он был настолько поглощен собой, что я еле сдерживала смех. – Выглядишь великолепно. Но ты наметил темы для бесед?
Лиам оторвался от собственного отражения и посмотрел на меня. Наши взгляды встретились; мы замолчали, и я поняла, что нервничает он ничуть не меньше прежнего, просто хорошо это скрывает. Он расправил плечи, глубоко вдохнул, затем выдохнул.
– Что-нибудь придумаю.
Сердце у меня ушло в пятки.
Я посмотрела в окно – Лиам сел в портшез и растворился в дорожной суете. Я представила, как он прибывает в клуб, называет свое имя распорядителю и его приглашают внутрь. Но домыслить то, что должно было за этим последовать, мне не удавалось. Я сидела с шитьем в руках и невидящим взглядом смотрела в стену.
Тусклое освещение, темная обшивка на стенах? Дым и тени, вздымающиеся в свете сотен восковых свечей, горящих в канделябрах, как те, что в магазинах на Бонд-стрит? Выпивка? Карты? Воображение рисовало мне компании мужчин, раскатисто хохочущих или поднимающих тосты за прелести какой-нибудь актрисы. Генри Остен – в углу, не один; такой человек не остается без собеседников надолго. К нему подводят Лиама, они обмениваются рукопожатием…
Я так живо все это представила, что у меня разболелась голова, но дальнейшее развитие событий было мне неведомо. Хотела бы я очутиться там; мне казалось, что в одиночку Лиаму такое не осилить. Но инструкции команды проекта на этот счет были четкими: первыми познакомиться друг с другом должны мужчины, поскольку общение между ними протекало в менее формальном тоне. Если Уильям Рейвенсвуд сойдет за джентльмена, то и сестру его сочтут за леди, достойную знакомства с Генри Остеном, – или даже потенциальную партию, ведь я была состоятельна и не замужем. Если мы ему понравимся, то он, возможно, представит нас сестре. Возможно, представит – вероятно, представит.
Я тяжко вздохнула, поднялась и подошла к окну. В комнате было темно, что делало меня невидимкой, и я могла свободно разглядывать все что угодно: продавца устриц, фонарщика, прогрохотавший мимо экипаж, слепца с гармоникой, которого под руку вел мальчишка.
Первая встреча должна была стать краткой и церемонной; Лиам мог вернуться в любой момент, однако, когда часы пробили восемь, его все еще не было. С одной стороны, я не то чтобы жаждала его возвращения – во мне рос страх, что это знакомство окажется провалом. Покуда Лиам отсутствовал, провал фактом не был и существовал в состоянии неопределенности, как кот Шредингера.
Часы пробили девять. Возможно, все закончилось катастрофой, и Лиам бродит по Лондону, не решаясь принести домой дурную весть. Либо что-то случилось уже после того, как он вышел из клуба. Что-то свалилось ему на голову: кто-то выронил ночной горшок, кусок черепицы соскользнул с крыши, – и теперь Лиам без сознания лежит на какой-то грязной улочке. Или бандиты зажали его в угол близ доков и его попытки сойти за джентльмена встретили грубыми насмешками. И теперь он зарезан, избит, ограблен, брошен умирать.
Нет. Все это бред. Генри Остен опоздал – он явно из тех, кому это свойственно. А может, Лиам сумел расположить его к себе, и они увлеклись беседой – не так уж это было невероятно. Он умело обращался с прислугой, ничем не выдавая, до чего же странно ему жить с людьми, которые для него готовят, заправляют его постель или носят ведра с горячей водой на три лестничных пролета вверх, чтобы он смог помыться. Мне пока не удавалось привыкнуть к такому положению дел.
Я расхаживала по гостиной, мысли играли в чехарду. Если встреча пройдет как надо, Лиам аккуратно намекнет на наше состояние – мы только что продали кофейную плантацию – и потребность инвестировать средства. Возможный богатый клиент должен привлечь внимание Генри Остена, но грань тут была очень тонкой. Нам надлежало стать не просто клиентами, но заинтересовать его чисто по-человечески, иначе о знакомстве с его сестрой можно было и не думать. А еще через несколько месяцев его банку предстояло разориться – то есть деньги, которые мы ему доверим, будут утеряны навсегда; мы должны были дать ему достаточно, чтобы привлечь его внимание, но все же не слишком много. Мы сумели распределить большую часть нашего поддельного состояния по вкладам в дюжине банков и купили государственные облигации. На время нашего пребывания здесь этого должно было хватить с лихвой, но то, что будет потрачено, мы уже не вернем.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?