Текст книги "Уходи и будь счастлива"
![](/books_files/covers/thumbs_240/uhodi-i-bud-schastliva-174449.jpg)
Автор книги: Кэтрин Сэнтер
Жанр: Современная зарубежная литература, Современная проза
Возрастные ограничения: +16
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 3 (всего у книги 20 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]
Глава 4
Лишь когда я покинула отделение интенсивной терапии, я начала пробуждаться к жизни. И лишь когда я начала пробуждаться к жизни, я начала осознавать, насколько плохо обстоят мои дела.
Например, в тот день, когда меня перевозили из реанимации, все утро ушло на то, чтобы пересадить меня в кресло-каталку. Медсестра по имени Нина постепенно осторожно приподнимала изголовье моей кровати, чтобы перевести меня в сидячее положение. Я так долго находилась в лежачем положении, что мое кровяное давление было в критическом состоянии. Это могло вызвать обморок или даже инфаркт. Когда вы неподвижны и находитесь в бессознательном состоянии, вы быстро теряете мышечную массу. Я потеряла за неделю двадцать фунтов. И была похожа на маленькую, сморщенную старушку.
Я помню, как волновалась из-за того, что Чип будет в шоке при виде меня. И я была рада, что его там не было. Словно нескольких дней мне хватит для того, чтобы полностью восстановиться.
Но тем не менее я спросила:
– Где Чип?
Я задала этот вопрос маме по меньшей мере три раза, прежде чем она ответила:
– Он сегодня себя плохо чувствует, солнышко мое, – сказала она.
– Плохо себя чувствует? – спросила я.
– Напился, – пояснил папа.
– Клифф! – Мама ударила его по плечу.
Нина могла с легкостью поднять меня и посадить в кресло, но они совсем по-другому обращались с пациентами в период реабилитации. Они заставляли вас самостоятельно делать разнообразные вещи – невозможные вещи, – прежде чем вы были к этому готовы. И вот, едва покинув отделение интенсивной терапии, я уже должна была самостоятельно садиться, двигаясь дюйм за дюймом.
– Не могли бы вы просто поднять меня? – спросила я.
– Я не могу помочь вам самостоятельно подняться, – сказала Нина так, что ее отказ прозвучал скорее как согласие.
Родители были рядом со мной, сочувственно глядя на меня. Клифф и Линда. Я много раз видела, как они стоят рядом, плечом к плечу, но никогда они не выглядели такими встревоженными. Их обуревало желание подойти ближе и помочь, но Нина не подпускала их. Она держала кресло, и я должна была переползти в него в моей сорочке и странных больничных трусах. К тому же у меня еще не удалили катетер. Со всеми этими трубками, повязками и головокружением было чудом то, что я вообще смогла принять сидячее положение.
А мои ноги? Я все еще не чувствовала их и не могла ими пошевелить. Они были похожи на гигантскую японскую рисовую лапшу, безжизненно свисавшую с моих колен. Нина сама сдвинула их с места и свесила их через край кровати. Я только наблюдала за тем, как они болтаются в воздухе.
– Когда восстановится чувствительность моих ног? – спросила я.
– На это вам может ответить только ваш доктор, – сказала Нина.
К тому моменту, когда я очутилась в кресле и Нина поставила мои ступни на подножку, я уже едва могла отдышаться, словно пробежала целую милю.
– Вот молодчина! – воскликнул папа, когда я, наконец, села в кресло. Точно так же он восклицал, когда я первой приходила на соревнованиях по бегу.
Нина взялась за ручки кресла и покатила меня из палаты. Мы проехали, казалось, несколько миль по лабиринтам коридоров, прежде чем найти мою новую палату. Это была комната на двоих, и обе кровати были не заняты, что означало, что я могу выбрать любую. Но мама наверняка решит за меня, как она обычно поступала. Она спрашивала, чего ты хочешь, ждала ответа, а потом объясняла, почему это не получится, и заставляла тебя делать то, что хотелось ей.
Я выбрала кровать, расположенную ближе к ванной комнате, но моя мама тут же сказала, что она читала статью, в которой говорилось, что вид природы очень помогает процессу выздоровления, и не кажется ли мне, что лучше будет занять место у окна?
Как обычно: я выбирала одно, а заканчивала совсем другим.
Около моей новой кровати мы проделали всю процедуру с креслом в обратном порядке, чтобы я могла лечь. На это ушел час, и в конце я едва дышала, и меня тошнило. Мои родители все это время стояли в ногах кровати и наблюдали за мной.
– Так где же Чип? – спросила я.
– Отсыпается с похмелья, – сказал папа, и на этот раз мама промолчала.
Я повернулась к Нине.
– Когда удалят этот катетер? – спросила я, когда она, наконец, укрыла меня простыней и я откинулась на похрустывающую больничную подушку.
– На это тоже вам может ответить только доктор.
У меня было такое чувство, что она слишком часто говорит это.
Как только Нина ушла, папа отправился вниз за кофе, а мама принялась украшать комнату. Это было частью ее работы. Они с папой вдвоем управляли строительной компанией, и в то время как папа обычно занимался непосредственно стройкой, мама брала на себя дизайн. Так что это было ее профессиональной ответственностью – в любой ситуации сделать так, чтобы все выглядело как можно лучше.
Она принесла стеганое одеяло из дома, в сине-белую клеточку, и пушистый плед. Она всю неделю собирала открытки с пожеланиями выздоровления от друзей и родственников и теперь с помощью скотча прикрепила их на стенку. Она принесла кучу журналов, которые разложила на боковом столике, и нашла на чердаке моего любимого игрушечного кролика. Когда она, наконец, угомонилась и села на стул, она принялась критиковать убранство палаты.
– Не знаю, о чем они думали, когда покрасили стены в этот ужасный сиреневый цвет. Прямо как в восьмидесятые годы.
Я только что пережила авиакатастрофу и, естественно, это была самая подходящая тема для разговоров. Ничто так не выводило из себя Линду Якобсен, как плохой декор.
– Сиреневый и серый, – продолжала она. – Это яд. Они визуально отравляют вас.
– Это не так уж плохо, – возразила я, чтобы поддеть ее. – Это же больничная палата.
Но она вздернула подбородок:
– Человек, который декорировал эту больницу, должен быть в тюрьме, – объявила она с достоинством женщины перед лицом несусветного кошмара.
Я медленно втянула в себя воздух.
– Ты можешь раздвинуть шторы, – предложила я.
Она повернулась к окну с таким видом, словно забыла о нем.
– Конечно. Да.
Мама подошла к окну, постукивая каблуками. Этот звук я слышала всю свою жизнь. Она решительно раздвинула шторы.
Я не знаю, что мы ожидали увидеть, но окно выходило на стоянку автомобилей и вентиляционную шахту.
Мама повернулась ко мне.
– Так хуже.
Действительно.
И в этот момент тяжелая дверь в палату открылась, и врач, которого я до этих пор ни разу не видела, вошел в палату и направился прямо к моей кровати, ухватив по дороге стоявший на тележке компьютер и везя его за собой. Он спросил:
– Как вы себя чувствуете?
Потом наклонился ко мне, чтобы проверить повязку на моей шее.
Я не знала, как ему ответить.
– Странно. Сюрреалистично. Как в тумане.
– Боли? – уточнил он.
– Не уверена.
– Это лекарства. Они дезориентируют. Но мы постепенно отменяем их. Так что завтра вы сможете точнее определить, что у вас болит.
– Не уверена, что хочу точнее определять это.
Это была слабая попытка пошутить. Но он пожал плечами:
– Я вас понял.
Он повернулся к компьютеру, приложил к нему свой бейдж и стал проверять мою медицинскую карту.
– Хорошие новости, – сказал он. – Никакого отторжения.
О! Так это он делал мне операцию. Похоже, мы все-таки уже встречались.
– Мы сняли кожу с двух участков прямо под вашими ключицами. – Он указал на повязку на моей груди, и я на самом деле в первый раз обратила на нее внимание. – Мы снимем повязку через пять-шесть дней и дадим ране подсохнуть. Потом корочка отвалится, и все заживет. Конечно, останется шрам, но когда нарастет новая кожа, можно будет использовать разные мази, чтобы сделать его менее заметным. А лет через десять вы даже не будете видеть его.
Десять лет! Если бы в этот момент я что-нибудь пила, я наверняка подавилась бы.
Но он невозмутимо продолжал:
– Мы пришили кожу с груди на переднюю часть шеи и на трапециевидную мышцу. Там, конечно, будут еще шрамы. Но вы сможете прикрывать их волосами. – Он улыбнулся. – Так что завязывать волосы в хвостик вы больше не сможете.
– А почему нет повязки на моем лице и на шее? – спросила я.
– Как только начинается процесс заживления, мы предпочитаем оставлять эти участки открытыми и просто накладывать на них мазь. Их не нужно бинтовать. Но вам какое-то время придется носить одежду с открытым плечом с этой стороны. Просто покупайте дешевые футболки и отрезайте левый рукав и горловину. – Он рассмеялся. – Вы будете выглядеть как подравшийся футбольный фанат.
Но мою мать это не развеселило.
– А что будет с лицом?
У меня расширились глаза. С лицом? Я не помнила, чтобы кто-нибудь упоминал мое лицо.
Врач посмотрел на мою маму так, словно только что заметил ее. Потом обратился ко мне:
– Наверное, вы рады, что ваша мама здесь.
– Рада, – ответила я.
Но мама продолжала трагическим шепотом:
– Я даже не могу спокойно на нее смотреть.
И в этот момент я осознала, что она была права.
– На лице были ожоги второй степени, – сказал врач. – Сейчас это волдыри, которые превратятся в корочки и будут страшно чесаться, но если она не будет их расчесывать, шрамы будут минимальными. Через три недели все заживет.
Моя мама подходила ко всему основательно:
– Минимальные шрамы означают отсутствие шрамов?
Но она хотела слишком многого.
– Я не даю никаких обещаний, – сказал врач, отвозя тележку с компьютером на место. – Мы сделаем все, что от нас зависит, и, надеюсь, этого будет достаточно.
После того как он ушел, в палате воцарилась мертвая тишина. Здесь не было сводящей с ума какофонии звуков, как в реанимации. Только тихое гуденье кондиционера. Внезапно я услышала мамино всхлипывание.
Я повернулась к ней. Она стояла лицом к окну, крепко сжав пальцы в кулаки.
– Мама, прекрати, – сказала я.
– С тобой все будет в порядке, – ответила она мне, словно возражая.
– Возьми себя в руки. – Я снова закрыла глаза. Я очень устала.
– Ты была безупречно красива, – сказала она, наконец. – Неудивительно, что Чип слишком подавлен, чтобы навестить тебя.
У моей мамы был удивительный талант ухудшать ситуацию. Она во всем могла найти плохую сторону. И когда она ее находила, она должна была поделиться со своим открытием со всеми.
– Знаешь что? – сказала я. – Я ужасно устала.
Но она еще не закончила:
– У тебя еще вся жизнь впереди.
Вот так. На самом деле, весьма неутешительно.
– Я читала статистику, – продолжала она. – О том, что в подобных случаях происходит с взаимоотношениями.
– Мам.
– Знаешь что? Женщины не бросают мужчин, но мужчины бросают женщин.
– Чип не собирается меня бросать.
«Нелепо» было слишком мягким словом, чтобы выразить мое отношение к ее предположениям.
– Нет, – сказала она, – он тебя не бросит. Потому что мы тебя приведем в порядок.
Я слишком хорошо знала это ее выражение лица.
– Бог наделил меня такой энергией не зря, – заявила она. – Ты восстановишься, моя милая девочка. Ты станешь у нас как новенькая. У меня уже целая папка со статьями о чудесных исцелениях и о людях, которые бросили вызов самым мрачным диагнозам.
А мой диагноз был мрачным? Что-то подсказывало мне, что лучше не спрашивать.
Мама обернулась и уставилась на одеяло, лежавшее у меня в ногах.
– Ты поправишься и всем покажешь, что ты сильная, – сказала она, чем-то напоминая мне Скарлетт О’Хара. – Мы найдем лучшего в мире пластического хирурга. Мы не остановимся ни перед чем. Если я и папа должны будем потратить каждый сэкономленный нами цент – продать дом! – мы сделаем это.
Мне следовало бы промолчать. Но что-то во мне требовало убедить ее.
– Чип не собирается меня бросать, – сделала я еще одну попытку. – Он любит меня.
– Тебя прежнюю, возможно, – сказала она. – Но сейчас? – Она нахмурилась. – Но мы не позволим этому случиться. Я ночами сидела в Интернете, изучая истории людей, попавших в похожую ситуацию и выкарабкавшихся из нее. Я знаю, что больше всего требуется решимость и упорство. Одна девушка нырнула в слишком мелкий бассейн на вечеринке и сломала шейный позвонок. Она должна была умереть – но она боролась изо всех сил и теперь преподает синхронное плавание. А одна женщина! Ее практически переехал грузовик. Сломал все кости в ее теле. А теперь она инструктор по аэробике в Сан-Бернардино. Еще одну девушку сбила машина, когда она переходила улицу. А теперь она модель, демонстрирует нижнее белье.
– Я все поняла, мам.
Но остановить ее было нельзя.
– Что общего было у всех этих людей? Воля. Мужество. Сила. А у тебя все это есть в избытке. И, кроме того, у тебя есть я.
Это обнадеживало. Было приятно знать, что она всегда подставит мне свое плечо. Кроме того, она сказала правду – эта женщина была сильной, как бык. Но почему-то ее слова породили во мне странные эмоции – их трудно объяснить, это было частично беспокойством, частично воодушевлением, а частично паникой. Как и всегда было при общении с моей мамой – вы никогда не получали в точности того, чего хотели. Я хотела силы без страха. Я хотела решимости без контроля с ее стороны. И я хотела откровенного разговора без моделей, демонстрирующих нижнее белье.
Но больше всего в тот момент я хотела закрыть глаза.
К счастью для меня, в палату вошел папа с подносом, на котором стояли стаканы с кофе. Он сразу же понял по царившей в палате атмосфере, какого рода у нас был разговор.
– Посмотрите на эту комнату! – воскликнул он, желая направить наши мысли в другое русло. – Линда, ты, как всегда, творишь чудеса.
Но Линду так просто остановить было невозможно:
– Приходил врач. Он сказал, что нет никаких гарантий, что ее лицо восстановится.
– По-моему, он сказал, что будет минимальное количество шрамов, – попробовала возразить я.
– Знаешь что? – спросил папа, прекрасно оценив обстановку. – Я думаю, что нашей девочке требуется немного отдохнуть.
Он прожил с мамой тридцать лет. И знал, как минимизировать нанесенный урон.
– А как же кофе? – возразила она.
– Мы выпьем его в машине.
Он подошел ко мне, посмотрел на мое обожженное лицо и улыбнулся, пожимая мне руку.
– Отдохни немного, милая.
– Пап? – спросила я.
– Да?
– Где все-таки Чип?
Но папа лишь добродушно хмыкнул:
– Я уверен, что он просто отсыпается. И тебе следует сделать то же самое. Это будет твоя первая спокойная ночь за все это время, – потом, увидев, как я нахмурилась, он похлопал меня по руке. Он знал, о чем я спрашиваю. – Иногда, когда тебе больше всего нужно, чтобы мужчина был сильным и мужественным – как раз тогда мы раскисаем.
– Я ни разу не видела, чтобы ты раскисал, – сказала я ему.
Он уголком глаза взглянул на маму:
– Я берегу это на потом.
О’кей, подумала я, когда они ушли. О’кей. Первая спокойная ночь. Я могу себе это позволить. По крайней мере, мне было к чему стремиться, хотя бы только к этому – к отдыху. К спокойному сну в тихой темной комнате.
Легче мечтать, чем сделать это. Медсестры все равно постоянно заглядывали в палату, проверяя мониторы, опустошая пакеты, прикрепленные к катетерам, переворачивая меня. На меня не надевали бандаж – по настоянию хирурга, – поэтому меня было особенно трудно переворачивать. И не успела я заснуть, как появился сам хирург, чтобы проверить мое состояние. А когда я снова начала засыпать, пришел социальный работник и разбудил меня, чтобы узнать, как я себя чувствую.
– Хорошо, – сказала я.
– У вас нет депрессии?
– Депрессии? – Я еще не окончательно проснулась.
– Депрессия часто случается в подобных ситуациях. Этого не стоит бояться. И если потребуется, от этого есть лекарства.
– О нет.
– Мысли о самоубийстве?
– М-мм, – сказала я, словно задумавшись. – Пока нет.
Но я продолжала думать о том, куда подевался Чип.
По правде говоря, я пока вообще ничего не чувствовала. По крайней мере, тогда, когда рядом не было мамы. Словно мои эмоции отключились. Словно я не совсем отдавала себе отчет, где я. Что-то происходило со мной и вокруг меня, и я как бы со стороны наблюдала боль, дискомфорт и усталость, но на самом деле не чувствовала их. Будто я стояла в дальнем углу комнаты и наблюдала, как течет чья-то жизнь, но даже не очень интересовалась этим. Даже если бы я постаралась, подозреваю, я не смогла бы понять, что именно происходит. У меня не складывалась картинка. Я воспринимала каждое мгновение как отдельную единицу времени, и эти мгновения были отделены друг от друга, так что я не понимала, что они означают и к чему ведут меня.
Возможно, это был своего рода эмоциональный шок. Я уверена, что это было неким способом самозащиты – мозг отказывался осознавать то, с чем он не смог бы справиться. Но когда ситуация, в которой я оказалась, стала для меня более-менее ясной, я посмотрела на нее с отстраненным интересом. Как бы говоря: «А-аа? Мое лицо покрыто ожогами? Да уж». Или: «Мои ноги ничего не чувствуют? О’кей». Или: «Мама собирается руководить действиями врачей? Очень мило с ее стороны».
И я совершенно не осознавала, что жизнь больше никогда не будет прежней.
Пока я не заснула.
Когда вы засыпаете после того, как произошло что-то страшное, самое ужасное состоит в том, что во сне вы об этом забываете. Что вообще-то хорошо, пока вы не проснулись. В эту ночь я видела свой первый кошмарный сон об авиакатастрофе. Я была пилотом. Я была одета в свадебное платье и фату, и я направляла самолет на большой скорости прямо к земле, что, несомненно, должно было убить нас обоих. Чип кричал: «Поднимись вверх! Поднимись вверх!» Но штурвал не слушался. Я проснулась как раз в тот момент, когда мы должны были рухнуть на землю. По моему лицу текли слезы, и в голове крутилась лишь одна мысль: «Слава богу! Слава богу! Мы не разбились!»
Но на самом деле мы разбились.
Я стала приходить в себя и осознала, что лежу одна в темной комнате. Это была реальная жизнь, и все было намного хуже, чем во сне. Сердце выпрыгивало из груди от охватившей меня паники, мои глаза были широко раскрыты. Я уставилась в потолок и попыталась дышать ровно и глубоко. Но это меня не успокоило. «Я не умерла», – твердила я себе.
Но вдруг все, что случилось со мной, было еще хуже?
Я попыталась сложить все кусочки мозаики, но мне это не удавалось. Жизнь, которую я знала, была окончена. И этого было более чем достаточно, чтобы я не смогла уснуть всю ночь. Я не знала, чего ожидать или на что надеяться. Долгие часы я лежала в темноте, глубоко дыша. В какой-то момент я подумала, не вызвать ли медсестру, но чем она могла помочь? Мне нужно было поговорить с кем-нибудь, но с кем? Я мучительно старалась подумать о чем-нибудь хорошем, о чем-нибудь обнадеживающем, но напрасно. И несколько бесконечных часов я боролась с отчаянием по мере того, как до меня доходил ужас моего положения.
Глава 5
В шесть утра я все еще не спала, когда пришли Нина и санитар, чтобы перевернуть меня.
Я в это время еще была настолько неспособна двигаться самостоятельно, что по-прежнему существовал риск возникновения пролежней. Они включили все лампы и стали говорить со мной о дорожных пробках и о погоде, словно ничего в мире не изменилось. Они дали мне болеутоляющее и сменили повязку на груди. Потом с помощью шпателя смазали ожоги. Они были почти чрезмерно жизнерадостными и шутили друг с другом и со мной. Нине нравилось называть меня «леди».
– Эй, леди, как вам спалось?
Я даже не знала, что ответить.
– Сегодня вам предстоит позаниматься, – продолжала Нина. – В реабилитационном центре. – Она заглянула в мою карту на компьютере.
– М-мм, – промычала я.
– Ой, – неожиданно сказала она.
– Что? – спросила я.
– Здесь ошибка.
– Что за ошибка?
– Здесь вам неправильно указали нагрузку. Я поговорю с ними.
Я собиралась было спросить: «Какую нагрузку?» – но прежде чем я успела открыть рот, дверь распахнулась и в палату ввалился Чип.
Мы все уставились на него. Его светлые волосы выглядели грязными. Лицо заросло щетиной. На его сорочке было огромное коричневое пятно. Соевый соус? Вустерский соус? Кровь? А его брюки были разорваны. И на одном ботинке был развязан шнурок.
Он направился прямо ко мне и поцеловал. От него пахло пивом. Он был грязным и, по всей видимости, недосыпал.
Я задержала дыхание, внезапно осознав, каким важным был этот момент. Я ждала ответа на простой, ясный вопрос, который постоянно задавала. Где был Чип?
В баре.
Я оттолкнула его.
– Ты что, пьян?
Чип несколько раз моргнул.
– Думаю, что да. Наверное.
– Еще только шесть утра.
Но он принялся изучать мое лицо:
– Ты была такой красавицей – а теперь ты похожа на пиццу.
Он рассмеялся, и мы с Ниной уставились на него. Он сложился почти пополам, и его плечи тряслись от смеха. Потом он выпрямился.
– Но я все равно поцеловал тебя! Потому что ты… – он сделал жест рукой, словно поднимая бокал за здравие, – ты любовь всей моей жизни!
Я посмотрела на Нину. Она подняла брови, словно спрашивая, остаться ли ей или уйти.
Я махнула рукой, словно говоря, что все это ерунда. Что бы он ни собирался сказать, я, безусловно, не хотела, чтобы она слышала это. Я даже не хотела слышать это сама.
Нина подвинула кнопку оповещения сестры поближе к моей руке перед тем, как уйти.
– Вызовите меня, если я понадоблюсь.
Я снова повернулась к Чипу:
– Где ты был? Я ждала тебя.
Мне самой было неприятно услышать нотку отчаяния в своем голосе. На собственном опыте я давно уяснила, что отчаяние никак не поможет в таких делах. Нельзя просить кого-либо любить тебя или находиться рядом с тобой – и, безусловно, нельзя давить при этом на чувство вины. Человек либо будет рядом, либо нет. Я могла бы поклясться, что Чип был из тех мужчин, которые не оставят тебя в беде. Во всяком случае, я так думала до катастрофы.
И внезапно я усомнилась в этом.
– Ты знаешь, что я не получил ни царапины? – спросил Чип. – Самолет разбился вдребезги. И ты, – он издал горький смешок, – и ты разбилась вдребезги. А я? Ничего. На мне нет даже ни кусочка лейкопластыря.
– Чип, что ты делаешь?
При этом вопросе он рухнул около кровати – буквально плюхнулся на колени на больничный пол, и его руки сжались в кулаки. А потом он разразился рыданиями.
Это было шокирующим зрелищем. Я никогда не видела, чтобы он так плакал. Или какой-нибудь другой мужчина. Мой отец никогда не плакал. Иногда на похоронах у него на глаза наворачивались слезы, но всегда он держался стоически. А Чип рыдал по-настоящему. Его плечи тряслись, все его тело содрогалось. Я потянула руку и погладила его по волосам.
– Эй, – сказала я, когда он начал затихать. – Может быть, тебе лучше пойти домой и поспать?
– Я не могу спать, – сказал он. – Я больше не сплю.
Я сказала нежно:
– Уверена, что ты сможешь заснуть, если попытаешься.
Но Чип отшатнулся от меня, вскочил на ноги и отошел к дальней стене.
– Не будь такой доброй ко мне.
– Ты переволновался. Тебе нужен отдых.
Он взвился:
– Не говори мне, что мне нужно!
– Чип, – сказала я. – Это был несчастный случай.
Но мои слова только еще больше взбесили его. Он уставился на мое лицо:
– Я сломал твою жизнь.
– Нет. Во всем виновата погода. Это просто был сильный ветер.
– Ты винишь во всем ветер?
А что еще мне оставалось делать?
– Ты склонна к самообману даже больше, чем я предполагал. Ты себя видела? Ты видела свое лицо?
На самом деле, я еще не видела. Мама завесила зеркало в ванной наволочкой. Хотя я в любом случае не смогла бы встать на ноги и посмотреться в него.
– Ты похожа на чудовище из фильма ужасов! Из-за меня! Я это сделал с тобой.
М-да. О’кей.
– Врач сказал, что останется очень мало шрамов.
– Но не на твоей шее. Там были ожоги третьей степени. Они никогда не заживут. Они будут выглядеть как шпаклевка, до самой твоей смерти. И тебе нужно благодарить за это меня – меня, и мое эго, и мою неуверенность в себе.
Он прошелся пятерней по своим волосам. Его лицо позеленело, словно алкоголь давал о себе знать.
– Это был несчастный случай, – настаивала я.
Но он посмотрел мне в глаза:
– Я сломал твой позвоночник. Это ты понимаешь? Они сказали тебе об этом? Ты не хотела лететь на том самолете. Меньше всего на свете ты хотела этого, а я заставил тебя. И ты доверилась мне. А теперь – из-за меня – ты никогда, никогда…
Может быть, впервые в жизни я не смогла предугадать его следующие слова.
– …не сможешь ходить.
На секунду мне показалось, что я ослышалась.
И потом до меня дошло, что это правда.
Мне показалось, что в комнате не осталось кислорода. Мои легкие сплющились. Я пыталась сделать глубокий вдох, но мне это не удавалось. Я могла лишь потихоньку хватать воздух ртом.
Чип разрыдался, глядя на мое лицо.
– Они все еще не сказали тебе об этом?
У меня кружилась голова, и я все еще не могла вздохнуть. А потом я почувствовала соленый привкус во рту, который всегда появляется перед рвотой.
Чип отступил на шаг:
– Бог мой! Они не сказали тебе, что ты парализована!
Слова «парализована» я тоже не могла предугадать.
А что потом? Меня вырвало. На пол, на кровать, на мой больничный халат. Хотя стеганое одеяло, которое мама принесла из дома, каким-то чудом осталось незадетым.
И тут, словно по сигналу, дверь палаты открылась, и вошел мой папа, держа над головой коробку французских пирожных, как официант держит поднос. Он объявил:
– У нас здесь… – но, увидев нас, он остановился и тихо закончил: – круассаны.
Чип повернулся к нему:
– Ей ничего не сказали?
Но папа быстро оценил ситуацию. Он выглянул в коридор и крикнул:
– Может нам кто-нибудь здесь помочь?
Потом поставил коробку на стул и наклонился ко мне. Я все еще продолжала оставаться в полусогнутом состоянии на случай, если меня снова вырвет. Но теперь я боялась пошевелиться. То, что я согнулась, могло повредить моей спине? Не ухудшила ли я свое положение? Не могла ли я случайно сделать себя еще более парализованной?
Папа схватил полотенце и нагнулся, чтобы вытереть мое лицо.
А Чип, похоже, даже не подумал о том, чтобы помочь мне. Он остался стоять у дальней стены, на безопасном расстоянии.
– Она парализована – и никто не сказал ей об этом? – требовательно спросил Чип моего отца слегка заплетающимся языком.
– Похоже, ты только что сделал это, – сказал папа, заправляя мне за ухо прядь волос.
– Она имеет право знать, не так ли?
– Конечно, – сказал папа, начиная сердиться, и повернулся к нему: – Но не так. Мы ждали подходящего момента.
– Какого? – спросил Чип агрессивно. – В День благодарения, поедая индейку? Или рождественским утром?
– Ты самодовольный маленький клоун!
Папа был крупным мужчиной, похожим на медведя. Бывший моряк. А Чип был скорее жилистым. Все знали, что отец может согнуть Чипа в бараний рог, если захочет. И внезапно я поняла, что, возможно, именно этого и хочет Чип.
– Папа! – крикнула я. – Он пьян. Он пил всю ночь. Просто отвези его домой.
– Я не могу оставить тебя.
– Я в порядке.
– Мне так не кажется, солнышко.
– Просто выведи его отсюда, папуля. – Я уже много лет так не называла его. – Пожалуйста.
Папа глубоко вздохнул, и в этот момент в палату поспешно вошла Нина с чистым халатом и новыми простынями. За ней шел санитар со шваброй и с жидкостью для мытья пола.
Я не мешала Нине хлопотать вокруг меня, переодевать меня и заново укладывать в постель. Я в это время следила за тем, как санитар мыл пол, размышляя о том, заметит ли он брызги в дальнем углу. Мне казалось, что комната окутана туманом, вызывавшим онемение. Словно мой мозг не мог смириться с реальностью происходящего и собирался попросту игнорировать его. Я слышала разные звуки и отрывки разговора, я слышала, как отец и Чип что-то бормочут и шипят друг на друга, потом открылась и закрылась дверь, потом снова открылась и снова закрылась. Но этот момент, казалось, разбился на кусочки, словно детали головоломки, рассыпанные на столе.
После того как Нина закончила свою работу, я очень долго лежала неподвижно, боясь пошевелиться и ухудшить свое состояние. Когда я, наконец, приподняла голову, чтобы посмотреть вокруг, единственным человеком, оставшимся в комнате, была я сама.
Туман, окутавший меня, не рассеивался очень долго.
Никогда больше не ходить. Что это вообще означало? Откуда они могли это знать? Как они могли быть в этом уверены? Кто они были такие, чтобы предсказывать всю мою будущую жизнь? Разве человеческое тело не было полно загадок и чудес? Разве могли они просто заявить такое обо мне, а потом оставить меня жить с этим?
Конечно, они могли. Очевидно, я сломала позвоночник. Вот что случается с людьми, сломавшими позвоночник. Они проводят всю оставшуюся жизнь в инвалидных креслах. В прошлом году я видела документальный фильм об этом. О команде непобедимых подростков, которые попали в автокатастрофу или нырнули на мелководье, после чего были приговорены провести остаток жизни в инвалидном кресле. Но они собрали баскетбольную команду из таких же инвалидов. Что могло бы быть вдохновляющим примером для меня, только я никогда не любила баскетбол.
Парализована. Пытаться осознать это было все равно что пробовать всосать шар для боулинга через соломинку для коктейлей.
Невозможно.
Не возможно.
И тем не менее Чип смирился с этим. И папа даже не спорил с ним. Очевидно, это был установленный факт, который знали все, кроме меня. Подсознательно я даже не была удивлена. Я боролась со своими неподвижными, мертвыми ногами уже две недели. Но все залечивается. Все всегда залечивается. У меня было предостаточно повреждений, которые со временем залечивались. Парализована. Я не могла осознать это. Как я буду водить машину? Как я буду готовить обед? Принимать душ? Покупать продукты? Ходить с друзьями в ресторан? Работать? Руководить тем, чем я предполагала руководить? В моем мозгу произошло короткое замыкание. Я чувствовала, как он искрится и дымит.
Я попыталась глубоко дышать, чтобы успокоиться, но в результате случайно перенасытила легкие кислородом.
И в этот момент появился мой реабилитолог. Как раз тогда, когда я почти отключилась.
На нем была светло-голубая пижама и кроссовки, и он был коротко пострижен, так что его волосы торчали на макушке «ежиком». Он вошел и сказал:
– Меня зовут Ян Моффит. Я ваш тренер.
Но это показалось мне просто набором звуков, которые не увязывались в слова.
Он приложил свой бейдж к компьютеру и секунду смотрел в мою медицинскую карту, прежде чем сказать:
– Итак, вы Маргарет.
Но снова это было лишь набором звуков.
Когда я не ответила, он помахал рукой у меня перед глазами и сказал:
– Привет?
Это я поняла.
– Пора заняться физическими упражнениями, – сказал он.
– Что? – спросила я.
– Что «что»?
– Я вас не понимаю, – пробормотала я, слегка потряхивая головой, словно пытаясь избавиться от воды, залившейся в ухо.
– Никто меня не понимает. Я шотландец.
Вау! Это все объясняло. Конечно, он шотландец. Я думала, что мой мозг отказывается работать, но дело было не во мне, а в нем. Он был супершотландец. Настолько шотландец, что разговаривал так, будто рот у него был набит печеньем.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?