Текст книги "Уходи и будь счастлива"
![](/books_files/covers/thumbs_240/uhodi-i-bud-schastliva-174449.jpg)
Автор книги: Кэтрин Сэнтер
Жанр: Современная зарубежная литература, Современная проза
Возрастные ограничения: +16
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 2 (всего у книги 20 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]
Наушники затрещали:
– Роджер Сессна три два шесть танго дельта Чарли, следуйте тем же курсом.
А потом земля стала удаляться от нас. Мотор неожиданно заревел, как газонокосилка, накачанная стероидами. Мы поднялись в воздух и развернулись, чтобы снова попытаться зайти на посадку. На юге небо было безоблачно голубым, а на севере – багровым. Еще одна вспышка молнии.
– Боковой ветер из-за грозы? – спросила я.
Чип не ответил. Капелька пота скатилась из-за его уха и впиталась в воротник футболки.
Со второй попытки он начал снижаться еще вдали от полосы, словно давая себе возможность подправить курс, если в этом будет необходимость. Что он и сделал. Дважды полоса под нами ускользала в сторону, и дважды Чип возвращал самолет на место.
– Очень хорошо, – сказала я, чтобы подбодрить его, отчаянно надеясь, что ему не придется снова подниматься в воздух и начинать все сначала. Я чувствовала, что меня вот-вот стошнит, но это меньше всего волновало меня в тот момент.
Я хотела только одного – чтобы мы коснулись бетона.
Наверное, это было самое медленное снижение в истории авиации. Чип еще раз поправил курс, и мы стали приближаться к земле. Я видела асфальт, который приглашал нас опуститься на него. И я стала молиться, чтобы мы коснулись его.
А потом мы приблизились к той части полосы, где рядом с ней стоял ангар для самолетов. Его размеры были достаточно большими, чтобы немного задерживать ветер. Мы были примерно в десяти футах над полосой, когда пролетали мимо здания – так близко, – и я почувствовала, как ветер затих, когда мы оказались в его тени. Все как-то затихло. Даже мотор стал работать не так громко. Чип немного расслабился. Земля была настолько близко, что, казалось, можно было дотянуться до нее рукой.
«Мы сделали это», – подумала я.
А затем мы вылетели из-за ангара, обратно на открытое место, и в этот момент резкий и сильный порыв ветра ударил в бок самолета с моей стороны, и он проделал то, что авиаторы называют «переворотом через крыло».
Я помню это, словно все происходило как в замедленной съемке. Я помню, как в меня впились ремни безопасности, жесткие, словно деревянные доски. Крыло с моей стороны взмыло вверх, и самолет перевернулся. Я помню, как противоположное крыло скользнуло по полосе с разрывающим барабанные перепонки звуком, когда металл соприкоснулся с бетоном. Я помню, как Чип крикнул в ужасе:
– Держись!
Хотя я понятия не имела, за что держаться. Я помню, что я истошно закричала, и Чип тоже закричал. Мы в шоке посмотрели друг на друга, словно говоря: «Не может быть, чтобы это происходило с нами!» Я помню, как в моем сознании промелькнула мысль о том, что кричать было бессмысленно, так как было ясно, что нам никто и ничем не мог помочь. А потом все заслонила другая мысль:
«Это момент нашей смерти».
Мы, безусловно, не могли никак повлиять на то, что происходило. Мы были совершенно беспомощны, и, когда я это осознала, меня пронзила мысль, что все, чего я так ждала, закончилось, еще не начавшись. Чип и я, и свадьба на берегу, которой у нас не будет, и бигль, которого мы уже не спасем из приюта, и дети, которых мы никогда не родим. Говорят, что в такой момент перед глазами проносится вся жизнь, но я видела не свою прожитую жизнь. Я видела ту жизнь, которую так ждала. Ту жизнь, которую у меня больше не было шанса прожить.
Будущее просочилось сквозь мои пальцы в тот момент, когда я уже почти держала его в руках.
Внезапно я закипела от злости. В тот момент я не думала ни о родителях, ни о друзьях, ни о том, как тяжело отразится моя смерть на ком-либо. Я просто не могла поверить, что мне осталось жить считаные секунды.
Я не могу сказать вам, сколько полных вращений совершил самолет, который гнало по взлетной полосе, как потерявшегося воздушного змея. Не зря это называлось переворотами через крыло. Крылья превратились в спицы гигантского колеса, а мы стали чертовой осью вращения. В какой-то момент я полностью утратила ориентацию и перестала чувствовать вращение. Мне казалось, что нас просто качает взад-вперед. Я помню, что сосредоточила все силы на том, чтобы меня не стошнило, потому что контролировать что-либо еще уже не было никакой надежды.
Я уже была готова извергнуть все содержимое желудка, когда крыло с моей стороны отвалилось с ужасающим, леденящим кровь треском. Струя горючего ударила в окно, словно мы были внутри мойки для автомобилей, и мы, наконец, плюхнулись в канаву. Я оказалась лежащей внизу, а Чип болтался в воздухе.
Мы остановились.
Все замерло.
И тогда меня вырвало прямо на окно, которое было подо мной.
Глава 2
Спустя тысячу лет я услышала Чипа, который сдавленным голосом произнес:
– Маргарет? Ты в порядке?
– Меня вырвало, – сказала я, не вполне осознавая причины его беспокойства.
– Маргарет, топливо – мы должны выбираться отсюда. Ты ранена?
– Не думаю.
Чип начал двигаться, отстегивая ремни и пытаясь открыть дверь кабины. С его стороны самолет, похоже, был не так поврежден, как с моей. Дверь немного заклинило, и ему пришлось опереться на сиденье и ударить в нее ногой. Она довольно легко поддалась, широко распахнулась и несколько секунд со скрипом покачалась.
Он вылез наружу, затем протянул руку ко мне.
– Пошли!
Но я даже еще не отстегнула ремни. Все, казалось, двигалось, как в замедленной съемке. Мои руки словно мне не принадлежали. Я видела, как они поднялись, чтобы открыть застежку на плече, и только в этот момент я осознала, что она уже отстегнута. Потом я попыталась справиться с застежкой на животе, которая, напротив, никак не хотела расстегиваться.
Но в любом случае это было неважно. Самолет с моей стороны был сильно помят. Я даже уже не сидела в кресле – я скорее была зажата между ним и приборной панелью.
Я попыталась повернуться, но безуспешно. Я попробовала пошевелить ногами, но они намертво застряли.
Чип находился снаружи и смотрел на меня сквозь окно.
– Давай же, Маргарет! Быстрее!
– Я не могу! – крикнула я. – Я застряла!
Он протянул руку ко мне, чтобы я за нее ухватилась.
– Я вытащу тебя!
– Я не могу! Мои ноги зажаты.
Чип какое-то время молчал – может быть, секунду, может быть, час – трудно сказать. Потом он произнес:
– Я побегу за помощью.
И в первый раз от перспективы остаться одной я почувствовала страх.
– Нет! Не оставляй меня!
– Эта штука может взорваться в любой момент!
– Я не хочу умирать одна!
– Нам нужны пожарные!
– Вызови их по телефону!
Голос Чипа был странным; я услышала в нем панику.
– Я не знаю, где он!
– Не уходи, Чип! Не уходи! Не уходи!
Мой голос тоже звучал странно – словно принадлежащий кому-то другому, кому-то, кто мне не нравился и не вызывал у меня сочувствия. Это кричала какая-то истерическая и жалкая девчонка.
Но Чип уже уходил.
– Я должен позвать на помощь. Просто потерпи. Я вернусь чрез две минуты.
И он оставил меня одну.
Я оказалась одна, в сплющенном самолете, вдыхая насыщенный парами топлива воздух. Он был таким кислым, и отравленным, и едким, что мне казалось, будто мои легкие плавятся.
– Две минуты, – шептала я, пока эти слова не утратили смысла. – Две минуты. Две минуты. Две минуты.
А потом раздался сильный удар грома, от которого задрожали приборы на панели.
После чего пошел дождь.
Тяжелые капли истерически барабанили по металлическому корпусу самолета. Дверь со стороны Чипа все еще была открыта, и вода полилась прямо на мои оголенные плечи, холодная и зловещая.
Прошло больше двух минут, но не могу сказать вам, сколько именно. Десять? Тридцать? Сто?
Я не знала, хорошо это или плохо, что идет дождь. Предотвратит ли он пожар – или сделает все еще ужаснее? Я хотела лишь одного – чтобы весь мир замер до тех пор, пока я не выберусь из самолета и не окажусь в безопасности. В канаве было темно, словно кто-то выключил свет. Вскоре я начала дрожать. Капли дождя стучали по металлу, как маленькие камешки. Я слышала какое-то тиканье. Я даже могла услышать свое дыхание. И я думала о том, сколько времени понадобится, чтобы канава заполнилась водой и я утонула бы в результате авиакатастрофы.
Я продолжала попытки высвободиться. Но безрезультатно.
Я чувствовала себя одиноко много раз в своей жизни – иногда в хорошем смысле, иногда в плохом – но я никогда не чувствовала себя настолько потерянной.
– Вернись, – шептала я Чипу. – Вернись.
Но мои слова тонули в шуме дождя.
А потом я услышала самый прекрасный звук, который когда-либо слышала в своей жизни – до этого момента и даже до сих пор.
Сначала вдали, потом все ближе. Сирена.
Пожарная машина.
Чип не вернулся, но у меня теперь было кое-что получше.
И в этот момент, словно почувствовав их приближение, дождь утих и превратился в легкое накрапывание.
Слышимость внутри самолета была довольно хорошей. После того как выключили сирену, я могла слышать, как пожарные снаружи разговаривали и выкрикивали друг другу команды. Их было пять или шесть человек. Я слышала звуки, которые не могла идентифицировать – звяканье, клацанье, лязг. Один парень обозвал другого болваном. Прошло несколько минут, потом еще несколько. Я не могла понять, почему никто до сих пор не пришел вытащить меня.
А потом я услышала новый звук – нечто другое. Вспышку. Словно спичку поднесли к газовой горелке и она вспыхнула пламенем.
Я услышала его за полсекунды до того, как начался пожар. Достаточно для того, чтобы успеть немного съежиться и прикрыть лицо руками.
А потом все смешалось: шум, ветер, жара. Я низко склонила голову, потому что это было единственным, что я могла сделать. Я почувствовала, как мне обожгло шею, а спустя несколько секунд пожар стих. Кабина была наполнена дымом и пахла барбекю и палеными волосами.
Следующими звуками, которые я услышала, были лязг и звон металла, по которому кто-то наносил удары. Я слышала хлопки, мужские голоса, шум мотора и какое-то жужжанье. А потом, спустя несколько секунд, крыша самолета, которая после нашего приземления стала скорее стеной, отвалилась. И рядом со мной появился стоявший на коленях пожарный в полном обмундировании и с маской на лице. А позади него был снег. И только в этот момент я заметила, что снег был и в кабине.
Пожарный снял маску и оказался дамой. Женщина-пожарный! Она назвала мне свое имя, но я понятия не имела, что она сказала. Иногда, даже сейчас, когда я не могу уснуть, я пытаюсь вспомнить, что это было за имя. Карен? Лора? Дженни?
– У нас живой пациент, – объявила она.
Мне показалось, что я уловила в ее голосе удивление.
Она придвинулась ко мне, в то время как остальные продолжали отламывать крышу.
– Скажите, что у вас больше всего болит.
– У меня ничего не болит, – сказала я.
Она протянула руку, чтобы проверить мой пульс. На лице у нее отразилось сомнение.
– Совсем ничего?
– Я в порядке, – заверила я. – Просто застряла, – а потом спросила: – Почему идет снег?
– Это не снег, – ответила она. – Это пена. Для тушения пожаров.
Пена! Для пожаров! Я на секунду забыла о пожаре! И только сейчас я почувствовала жжение на шее и на руке.
– На самом деле, у меня могут быть кое-какие ожоги, – сказала я.
Она улыбнулась мне:
– Вам очень повезло. Пожар начался в тот момент, когда мы уже развернули шланги. Мы потушили его за одну минуту.
– Похоже, мне действительно повезло, – согласилась я.
– К тому же, – продолжала она, светя крошечным фонариком мне в глаза, – лежа лицом вниз в канаве, вы оказались в самом лучшем положении, когда огонь охватил кабину.
– Значит, мне повезло вдвойне, – сказала я.
– Вы шутите? Не вдвойне, а вчетверо. Я поражена, что вы не превратились в брикет угля.
– Я тоже, – ответила я.
– Мы собираемся положить вас на доску, – сказала она. – Чтобы ваше тело было неподвижным, пока мы будем перевозить вас в больницу.
– Я думаю, что я на самом деле в порядке, – возразила я. – Просто застряла.
Но она уже достала кислородную маску и собралась надеть ее на меня.
– Сейчас мы дадим вам немного кислорода. Чтобы вам было легче дышать.
– Но я и вправду в порядке.
– Это просто мера предосторожности, – сказала она, подмигнув мне. – Так положено. Вы же не хотите, чтобы у меня были неприятности?
Этого я не хотела. Хотя у женщин-пожарных в любом случае должны были быть железные нервы, и они не очень боялись неприятностей.
И я притихла и стала послушно вдыхать прохладный кислород, а она тем временем осторожно, сантиметр за сантиметром, просовывала мне за спину длинную доску. Она также надела мне на шею фиксирующий воротник, хотя мне было абсолютно ясно, что он не нужен. На последний этап, после того как меня надежно закрепили на доске, ушло довольно много времени. Нужно было разобрать всю переднюю часть самолета, чтобы освободить мои ноги. Этим занялись сразу трое пожарных, которые вовсе не спешили.
Но я была благодарна им за их осторожность. Никто не торопился, все действовали предельно аккуратно. А моя безымянная дама-пожарный все это время оставалась рядом со мной, снова и снова заставляя меня пошевелить пальцами рук и ног и мило болтая, чтобы отвлечь меня. Она сказала, что, если бы разбился большой самолет, вызвали бы сразу огромное количество спасателей и карет «Скорой помощи». Но «эти маленькие самолетики больше похожи на игрушки из фольги».
Еще до того, как меня вытащили, я услышала шум подлетающего вертолета.
– А вот летит ваше такси, – сказала моя новая подруга.
– Но я же в порядке, – снова попыталась убедить ее я.
– Вам понравится. Это очень интересно.
– А где Чип? – спросила я.
– Это ваш бойфренд?
– Мой жених, – ответила я, впервые произнося это слово.
– Он около кареты «Скорой помощи».
– Он ранен?
– Они сейчас осматривают его. Но, похоже, на нем нет ни царапины.
Когда меня, наконец, окончательно освободили и погрузили на каталку, они повезли меня к карете «Скорой помощи», где с меня осторожно ножницами срезали всю одежду, а потом поставили капельницу с морфином.
Гроза стихла, и теперь небо было совершенно безоблачным. Я видела над собой миллионы звезд, и я благодарила их всех. Я благодарила их за удачу, за пожарных, за сирены, за огнетушители, за канавы, за болторезы, за кислород и за надежду, за чудеса и за то, что я не превратилась в уголь.
Парамедики не переставали возиться со мной. И всякий раз, когда я заверяла их, что я в порядке, они лишь пожимали плечами и отвечали:
– У нас такие правила.
Согласно инструкции, они повезли меня в карете «Скорой помощи» к вертолету, который приземлился всего в двухстах футах от нас. И они не позволили Чипу сопровождать меня, хотя в кабине было много места.
– Мне нужно, чтобы ты был рядом со мной, – сказала я, когда меня везли к вертолету.
– Я не могу, – ответил он.
– Сделай это!
– Я встречу тебя в больнице, – крикнул он мне вслед.
Если я собиралась лететь, а он ехать на машине, я подумала, что ему придется поторопиться. Но он не торопился. Я бросила не него последний взгляд, когда меня грузили в вертолет. Он стоял все на том же месте, неподвижно, как статуя.
Я не могла поверить, что вокруг меня поднялась такая суматоха. Честно. Из-за пустяков.
Ну, может быть, не совсем из-за пустяков. Я была на волосок от смерти. Самый мой страшный кошмар сбылся. Крушение, дождь, огонь. Может быть, я не смогу перестать дрожать.
Но мы все-таки выжили.
К тому моменту, когда меня погрузили в вертолет, я уже засыпала. Я подумала, что это из-за перенесенного страха. Или, может быть, они что-то вкололи мне. Или я надышалась кислорода. Перед тем как окончательно отключиться, я подумала, не придется ли мне провести в больнице всю ночь. Я надеялась, что не придется. И если я смогу покинуть ее как можно быстрее, может быть, мы с Чипом все-таки успеем на поздний ужин в ресторан.
Несмотря на крушение, у нас еще было что отпраздновать.
Глава 3
Я проснулась, когда в отделении экстренной помощи поднялся дикий шум, но это не было первым, что я осознала. Первым, что я почувствовала, было то, что моя спина горела, как в огне. И как только я осознала, что мне больно, я вдруг поняла, что мне было больно все время – даже в первые моменты после катастрофы.
Я понимаю, что это кажется невероятным, но лишь в тот момент, когда я заметила эту боль, я ее вспомнила.
– У меня болит спина, – сказала я, не обращаясь ни к кому конкретно.
Я даже не смогла бы понять, кому именно сказать это, потому что уголком глаза видела, как по меньшей мере двадцать человек беспорядочно сновали по комнате, переговариваясь так быстро, что их слова просто сливались в однообразный шум. От этой комнаты у меня в памяти остались лишь звуки и зрительные впечатления – звуки и впечатления, которые я не могу даже упорядочить. Люди в голубых пижамах сновали туда-сюда, приборы пищали, яркий свет огромной лампы надо мной бил в глаза, заставляя меня щуриться. Кто-то менял пакет с лекарством в моей капельнице. Кто-то просил катетер. Я слышала слова «рентген» и «томография».
Моей шее было неудобно в корсете, и я попросила толстого санитара с добрым лицом снять его с меня.
– Нельзя, до тех пор, пока мы не обследуем позвоночник, – сказал кто-то.
– Потерпи еще немного, милая, – сказал санитар.
Есть ли у меня аллергия на лекарства? Нет. Были ли у меня какие-нибудь заболевания, о которых им следует знать? Нет. Не беременна ли я? Господи, надеюсь, что нет.
– Я здоровая, как лошадь, – сказала я.
Какой-то мужчина, который, как я узнала позже, был нейрохирургом, остановился рядом со мной, чтобы сказать, что они измеряют мое давление и проверяют чувствительность с помощью булавочных уколов. И они будут вводить мне стероиды, чтобы предотвратить отек, потому что положительное действие стероидов перевешивает возможные побочные эффекты.
– О’кей, – сказала я. Но только когда он ушел, мне пришло в голову спросить: – Отек чего?
Но мне никто не ответил.
После осмотров и компьютерной томографии ко мне снова подошел нейрохирург и стал говорить какую-то бессмыслицу:
– У вас взрывной перелом поясничного позвонка. Мы отправляем вас на операцию в хирургическое отделение. Оценка ваших жизненных показателей произведена, и обнаружились некоторые отклонения от нормы, а крестцовый отдел спинного мозга позвоночника немного сдавлен. Но есть и хорошие новости – ваша подвздошно-поясничная мышца функционирует, и мы надеемся, что повреждение неполное. Конечно, мы узнаем больше, когда проведем операцию.
– Неполное повреждение чего? – спросила я.
Он удивленно моргнул, словно думал, что я уже это знаю.
– Вашего спинного мозга.
Я на секунду задержала дыхание.
– Поэтому у меня болит спина?
Он отвернулся и что-то спросил у санитара. Потом он снова повернулся ко мне и сказал:
– Вам повезло. Позвонок поврежден, но не задел спинной мозг. А теперь нам нужно лишь добраться до него и удалить все осколки.
– Прямо сейчас? – спросила я.
Он кивнул:
– Мы перевозим вас в операционную. И пока вы будете находиться там, мы вызовем пластического хирурга, чтобы он оценил состояние вашего лица и шеи и, может быть, удалил омертвевшие участки кожи. Вам, конечно, потребуется еще одна операция. После того, как ваше состояние стабилизируется. Но первым делом нужно разобраться с вашим позвоночником.
– А зачем вторая операция?
– Трансплантация кожи. Из-за ожогов.
Трансплантация кожи. Из-за ожогов.
Нейрохирург уже собрался уходить.
– У вас еще есть вопросы ко мне?
Я хотела кивнуть, но у меня это не получилось. Да, у меня были вопросы. По меньшей мере тысяча. Но я не могла их сформулировать. И вместо этого я задала лишь один, который пришел на ум:
– Пожалуйста, может кто-нибудь найти мою маму?
Обычно воспоминания имеют какую-то хронологию. Даже если у вас выпадают из памяти какие-то моменты, все равно остается некое чувство логической связи – вот это привело к тому-то. Но мои воспоминания об отделении интенсивной терапии представляют собой лишь какую-то мешанину образов, звуков и ощущений таких смутных, что их трудно выразить словами.
Говорят, что все теряют чувство времени в отделении интенсивной терапии. Все напоминает Лас-Вегас, не хватает только полураздетых девочек и игральных автоматов. Во-первых, отсутствуют окна. Гудят яркие флуоресцентные лампы и ночью, и днем. Иногда они становятся более тусклыми, но не намного. В любое время дня и ночи по палате разгуливают врачи, медицинские сестры, технический персонал, реабилитологи, социальные работники, координаторы медицинских услуг, администраторы, родственники пациентов и все, кому это взбредет в голову. Приборы пищат и гудят. Щелкают клавиатуры компьютеров. Скрипят чьи-то ботинки. Звонят телефоны.
Все это по меньшей мере полностью уничтожает ваш циркадный ритм.
И вы сами. Периоды сна сменяются периодами бодрствования. Вы одурманены лекарствами и болевыми ощущениями. И вас будят то и дело в любое время суток – чтобы принять лекарство, чтобы перевернуть во избежание пролежней или просто потому, что кто-то хочет задать вам какой-то вопрос. Вы становитесь пассивным, одуревшим элементом какой-то несусветной экосистемы, которая день и ночь борется за то, чтобы вы оставались живы – но вы настолько далеки от жизни, насколько это возможно.
Почти что мертвы.
Мои родители приехали в больницу сразу после того, как меня отвезли в операционную (и застали в приемном отделении Чипа, который «выглядел подавленным, совершенно подавленным»). Я знаю со слов матери, что операция длилась около двух часов, и они прикрепили шины в области моего поясничного позвонка, чтобы обездвижить позвоночник.
На следующий день мое состояние было достаточно стабильным, чтобы провести вторую операцию, по трансплантации кожи. И об этом я тоже узнала гораздо позже от моей мамы. Она всегда была педантичным человеком и все это время старательно вела записи, чтобы потом не только поведать мне историю моей жизни, но и обогатить мой словарный запас разнообразными медицинскими терминами.
Она сообщила, что в некотором смысле мне повезло, что ожоги были такими сильными. Ожоги третьей степени не вызывают болевых ощущений, поскольку нервные окончания повреждены. Она также рассказала, что нейрохирург специально приходил в операционную уложить меня на столе таким образом, чтобы при обработке моего лица и шеи не повредили мой позвоночник. Еще она объяснила мне, как пластический хирург специальным инструментом, вроде того, которым чистят морковь, снял с меня обожженную кожу. А потом пересадил на эти участки кожу, которую сняли с моей груди, прямо с того места, которое находится чуть ниже ключиц.
Они пришили новую кожу обычным швом – «крестиком», каким простегивают лоскутные одеяла.
После двух операций я провела семь дней в палате интенсивной терапии, и все это время к моей шее была прикреплена аспирационная трубка, чтобы отсасывать жидкость из-под трансплантированной кожи. Мама сфотографировала меня на свой телефон, но потом решила, что это «дурной тон». Она показала мне фотографию спустя несколько недель, прежде чем удалить ее. На фотографии я выглядела так, будто к моей шее присосалась огромная минога-альбинос.
Похоже, что первым, о ком я спросила, очнувшись после операций, был Чип. Он приходил после первой операции (хотя я не помню этого), но после второй он отправился домой спать, и вместо него ко мне впустили мою маму.
Я знаю теперь многое из того, чего совсем не помню. У меня был установлен постоянный катетер для отвода мочи. То, что осталось от моих волос, мешало делать перевязки на шее и лице, поэтому кто-то бесцеремонно остриг мои волосы под корень, даже не спросив меня – возможно, когда я спала. И я приняла больше лекарств за эти семь дней, чем за всю мою предыдущую жизнь – огромные дозы самых разных препаратов, некоторые заставляли меня забыть обо всем. Посетители допускались ко мне только на десять минут. И большую часть времени я была совсем одна, в окружении приборов и толпы незнакомых людей.
Один из болеутоляющих препаратов вызывал у меня рвоту. Это я помню.
Я также помню лица. Мама, склонившаяся надо мной с опухшим от слез лицом. Папа, сжимавший губы, чтобы не расплакаться, и постоянно показывавший большие пальцы, словно одобряя все происходящее. Чип, застывший, слово статуя, стоявший рядом с кроватью, но, казалось, бывший где-то далеко, за много миль от меня. И еще я помню странные вещи, которые разные врачи в голубых пижамах проделывали с моими ногами, сгибали их, вытягивали, поворачивали. Я могла видеть, что они делают, но я ничего не чувствовала.
Все это было похоже на длинный, странный сон. С периодами рвоты.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?