Текст книги "Жемчужина Санкт-Петербурга"

– Аркин.

Механик сидел на бетонном полу гаража на корточках, смывая с колес «Турикума» грязь и лошадиный навоз и натирая до блеска синие спицы. С тряпки на его ботинки капала грязная вода. Он поднял голову.

– Чего тебе, Попков?

Казак вошел в гараж неслышно. При его огромном росте передвигался он на удивление бесшумно, как волк по лесу.

– Хозяйка тебя зовет. К себе. Поговорить хочет.

– Насчет того, что случилось сегодня?

– Откуда мне знать?

Жизнь в селе посреди Богом забытых степей учит терпению. Там не бывает спешки, поэтому Аркин с детства умел ждать. Из дому он уехал шесть лет назад, когда ему было семнадцать, и собирался найти работу в Санкт-Петербурге. И в городе он почувствовал, как бьется сердце России. Здесь идеи великих людей, таких, как Карл Маркс и Ленин, набирали силу и ширились, как корни деревьев. От этого города, он был убежден, зависело будущее России.

Механик отвернулся, чтобы закончить работу, потом прополоскал тряпку и аккуратно повесил ее на крючок. Когда повернулся снова, Лев Попков, как он и ожидал, все еще стоял рядом. Аркин считал, что этот здоровяк был себе на уме, и потому недолюбливал его.

– О чем ты думал, черт побери? – зло произнес Попков.

Аркин снял длинный коричневый фартук и повесил его на другой крючок.

– Думал? Я защищал их.

– Когда позволил им самим убежать? Это, по-твоему, защита?

– Они не дети, Попков. Они сами принимают решения, правильные или неправильные.

– В городе опасно.

– Опасно? Для них? Или для рабочих, которые каждый день гибнут на заводах?

– Идиот! – фыркнул Попков. – Ты ничего не понимаешь!

– Нет, – ничуть не смутившись, ответил Аркин. – Я просто выполняю свою работу.

До сих пор Аркину приходилось бывать только на кухне. Впервые он оказался в хозяйской части, и тут было чему подивиться. «Зачем кому-то может понадобиться так много вещей?» – думал он. На стенах – картины выше его роста, на раме зеркала – рубины блестят кровавыми капельками, на постаменте каждой статуи – золоченые ленты. Лакей провел его в небольшую гостиную. Войдя, Аркин поразился тому, насколько помещение это было проникнуто женским духом. Ничего похожего он раньше не видел. Все здесь было нежных лиловых и кремовых оттенков, экзотические цветы наполняли воздух неведомыми ароматами.

Елизавета Иванова сидела, выпрямив спину, в элегантном кресле, со стаканом теплой воды в руке. Она сама походила на большой цветок. Он поклонился и стал ждать, пока дама заговорит. Однако та не спешила. Прошла целая минута, прежде чем она произнесла:

– Аркин, объясните, что произошло.

– Да, сударыня. Я повез Валентину Николаевну и Катерину Николаевну в «Гордино» пить чай, но мы не доехали, потому что улица была перекрыта. По Морской шла толпа забастовщиков.

– Продолжайте.

– Мы не могли развернуться, потому что нас окружили другие автомобили и кареты, но мне все-таки удалось выехать, и мы поехали в другое заведение по выбору хозяек.

– Вам нужно было сразу отвезти их домой. На улицах было опасно.

– Я предложил им, но они отказались и не захотели возвращаться.

– Почему-то меня это не удивляет, – вырвалось у Елизаветы. – Но вот что мне непонятно: где были вы, когда они вышли из ресторана? Работая водителем в этой семье, Аркин, вы имеете определенные обязанности. Я думала, вам это объяснили, когда… – Не договорив, она поднесла стакан к губам, но так и не отпила. – Упрямицы, – задумчиво пробормотала она.

Он слегка улыбнулся.

– Вы знаете своих дочерей, сударыня.

– Да уж.

– Мне жаль, что так вышло, но из-за этих забастовщиков пришлось оставить «Турикум» не прямо у ресторана, а на боковой улочке. Когда я пришел в ресторан, там была паника, а Валентины Николаевны и Катерины Николаевны уже не было.

– Вы искали их?

– Конечно, сударыня.

Искал ли он их? Звал ли их по именам? Бегал ли, как дурак, по улицам от дома к дому, от магазина к магазину? Хватал ли прохожих за грудки, спрашивая, кто видел инвалидную коляску? Да, он делал все это, пока у него не заболели легкие. Он проклинал этих девчонок, пока не осип, но так и не нашел их.

Елизавета Иванова кивнула.

– Я верю вам. Я же вижу, вы – надежный и ответственный молодой человек.

– Я прошу прощения, сударыня, что из-за меня вам пришлось волноваться.

– И как же в конце концов вам удалось их найти?

– Я вернулся сюда и собрал людей на их поиски.

Она молча смотрела на него, и ему против воли пришлось продолжать.

– Попков отыскал их, – неохотно признался механик. – Он проследил по следам коляски на снегу.

Этот казак прочесывал улицы, как ищейка, уткнувшись носом чуть ли не в саму мостовую и замечая малейшие отпечатки шин, даже там, где снег был утоптан.

Наконец Елизавета Иванова завершила допрос. Когда она отпила воды, горло в жемчужном ожерелье дернулось.

– Кате нездоровится, – помолчав, сказала она.

– Вот беда-то.

– Это не ваша вина.

Искренность, с которой были произнесены эти слова, изумила его. Большинство хозяев любили обвинять во всем слуг. Он подождал, но она больше ничего не сказала.

– Может быть, вам угодно поговорить об этом с самим Попковым? – спросил он.

Она едва заметно вздрогнула.

– Нет.

Было три утра. Вот уже два часа Валентина сидела в темноте. Когда Соня, медицинская сестра, наконец вышла из Катиной комнаты и ее шаги затихли, девушка выждала еще несколько минут и выскользнула в коридор. Босые ноги ступали почти бесшумно, и ручка на двери в комнату больной повернулась, издав лишь легкий щелчок. За каминной решеткой потрескивал огонь, а толстое одеяло на кровати было скомкано и откинуто в угол, где возвышалось, точно цепь скал. Худое тело сестры неподвижно лежало под тонким покрывалом, хотя голова ее беспокойно металась из стороны в сторону по подушке, как будто жила отдельной от тела жизнью.

– Катя, – шепотом позвала Валентина.

В ту же секунду светловолосая голова приподнялась.

– Валя?

– Как ты?

– Мне скучно.

Валентина присела на колени рядом с кроватью.

– Ты же догадываешься, отчего у тебя жар.

– Отчего?

– Оттого что ты поцеловала того грязного ребенка.

– Оно стоило того, – улыбнулась Катя.

– Ты ведь не рассказала маме или Соне об этом?

– Конечно нет. Что я, глупая, что ли?

– Давай будем считать все это приключением, только таким, которое мы не будем повторять. Это я виновата, что так произошло. Я слишком испугалась, прости меня.

– Не говори так. Не говори, что больше не будешь меня брать с собой в новые приключения.

– Если ты и вправду хочешь побывать в новых приключениях, Катя, ты должна выздороветь. И тогда я буду брать тебя с собой, – пообещала Валентина. – Только те приключения, конечно, будут не такими опасными.

– Если приключение не опасное, это никакое не приключение. Я ни капельки не жалею, что мы с тобой попали в него. – Катя убрала с глаз влажную от пота прядь волос. – Скажи, а какой на ощупь был шрам у той женщины, когда ты потрогала его?

– Как теплое стекло. Твердый и скользкий.

– Мне тогда стало так жалко ее.

– А мне нет.

– Я не верю.

– Это правда, Катя. Я ненавижу их. Мне все равно, как они себя называют – меньшевики, большевики или социалисты-революционеры, – для меня они все на одно лицо. Я ненавижу их за то, что они сделали с тобой. – Она наклонилась к сестре и поцеловала ее в горячую щеку.

Катя подняла руку и нежно погладила темные волосы Валентины.

– Это пройдет. В конце концов ты перестанешь ненавидеть.

– А ты перестала?

– Да.

Валентина не сказала Кате, что уже слишком поздно. Что ненависть уже просочилась ей под кожу и впиталась в кости.

Она постучала в дверь отцовского кабинета. Сегодня настало время сообщить ему о своем решении.

– Входите.

Валентина открыла дверь. Отец сидел за широким, обитым кожей письменным столом. Оторвав взгляд от бумаг, он поднял глаза.

– Ты хотела меня видеть? – спросил он.

Похоже, отец был недоволен тем, что его отрывают от работы.

– Да.

Мужчина сложил руки. Незажженная сигара нетерпеливо закачалась в пальцах. Он все еще хорошо выглядел, хоть и отяжелел немного от слишком частых пиров в Зимнем дворце, но она помнила его стройным и поджарым, каким он был, когда служил армейским генералом. Волосы его были зачесаны назад, из-под густых бровей глядели глубоко посаженные проницательные глаза, такие же темные, как у нее. И сейчас они были устремлены на дочь.

– Садись.

Она села на стоящий у стола стул и сложила руки на коленях.

– Папа, я хотела извиниться за то, что вчера отвезла Катю на Ржевку. Я просто старалась спасти ее от бастующих, которые…

– Я принимаю твои извинения. – Он провел рукой по темным бакенбардам, словно избавляясь от каких-то мыслей. – Ты поступила неразумно и даже глупо, – сказал он. – Но я понимаю, ты стремилась защитить сестру.

Валентина ожидала худшего.

– Это все? – спросил он. – Я сейчас занят.

– Нет, – ответила она. – Не все.

Он положил сигару в пепельницу, стоявшую четко на одной линии с лежащими перед ним пером и красным карандашом, и посмотрел на свернутый табак так, словно сейчас ему больше всего на свете хотелось выкурить его в тишине. Отец Валентины был человеком строгой дисциплины и порядка, поэтому и занимал свою должность. Валентине не было известно точно, в чем заключались его обязанности на посту министра, она лишь знала, что это как-то связано с финансами. Когда-то она представляла его себе сидящим в правительственном кабинете и пересчитывающим царские деньги – огромные, до потолка, бумажные пачки и столбики монет.

Наконец ему надоело слушать ее молчание.

– Что еще? – спросил он нетерпеливо. – Мне нужно работать.

– Папа, я не хочу возвращаться в институт.

Он удивленно посмотрел на дочь. Валентина ожидала, что отец рассердится, но этого не случилось. Во взгляде его не было и намека на злость. Он улыбнулся.

– Надеюсь, ты одобришь мое решение, папа, – добавила она торопливо.

– Очень даже. Мы с твоей матерью обсуждали положение и уверены, что тебе бессмысленно продолжать учиться. Учеба не даст тебе ничего нового. Настало время подумать о твоем будущем.

Валентина ощутила едва заметный укол беспокойства, но на радостях не обратила на это внимания.

– О да, папа, я тоже так думаю. Я так рада. Я все уже продумала. У меня есть идея.

Он откинулся на спинку стула и с видимым удовольствием снова взял сигару. Сорвав ленточку и отрезав кончик сигары, он втянул в себя запах табачных листьев и принялся неторопливо раскуривать ее. У Валентины возникло такое ощущение, будто он что-то празднует.

– Итак, Валентина, – произнес министр, – сейчас я считаю тебя прекрасной дочерью и рад, что наши помыслы сошлись.

От ее внимания не ускользнуло это «сейчас», но для начала и так было неплохо.

Взглянув на нее, он удовлетворенно кивнул, и ей захотелось, чтобы этот миг длился как можно дольше.

– Так что эта твоя идея, ты уже обсуждала ее с матерью?

– Еще нет, папа. Я хотела сначала обсудить ее с тобой.

– Что за глупости?! – Он улыбнулся и выдохнул в ее направлении струю дыма. – Я ведь ничего не смыслю в платьях.

– В платьях?

– Ну да, в платьях, о которых ты говоришь. Будет намного лучше, если ты поговоришь об этом с матерью, а не со мной. Для того матери и нужны, чтобы решать с дочерьми такие вопросы.

Она быстро вдохнула, ощутила запах дыма.

– Папа, я ничего не говорила ни о каких платьях.

– Не беспокойся. Я не сомневаюсь, что твоя мать сама захочет об этом поговорить. – Он снисходительно кивнул головой. – Я знаю, какими становятся барышни, когда речь заходит о нарядах.

Он встал и прошелся по комнате. Сюртук его натянулся на выпирающем животе. Прохаживаясь, он издавал много шума: шуршал рукавами, шаркал по полированному полу, барабанил пальцами по рубашке на груди. Валентина знала, что это верный признак того, что он чем-то очень доволен. Чем? Что-то в их разговоре шло не так.

– Мне понадобится всего пара платьев, – осторожно заметила она.

– Нет, моя дорогая. Если не хочешь прогадать с партией, я думаю, тебе понадобится самое меньшее тридцать-сорок платьев. Впрочем, пусть твоя мать решает. Самое важное, что решение принято и мы уже составили для тебя небольшой список имен.

– Папа, о какой партии ты говоришь?

– О муже, конечно!

– О муже? – Руки Валентины упали с колен.

– Да, моя дорогая. Разве не об этом речь? Ты ведь собираешься оставить институт, чтобы выйти замуж? – Он с наслаждением сделал очередную затяжку, снова прошелся по комнате и стряхнул с груди табачные крошки. – Тебе скоро исполнится восемнадцать, Валентина. Настает время, когда нужно становиться ответственнее. Подыщи подходящего мужа в этом сезоне и выходи замуж. Я знаю многих достойных офицеров из хороших семей.

– Я не собираюсь выходить замуж, папа.

– Давай без глупостей, Валентина. Что ты задумала на этот раз?

– Я не выхожу замуж.

– Но ты только что сказала, что хочешь подумать о будущем.

– Да, но я говорила не о замужестве.

– О чем же другом ты могла говорить, черт побери? Мы с твоей матерью… – Он вдруг остановился, как будто ему пришла в голову неожиданная и неприятная мысль. Как только отец перестал двигаться, Валентине показалось, что он вдруг сделался еще толще, одежда на нем натянулась еще сильнее, вены на щеках налились кровью. – И как ты, позволь узнать, представляешь свое будущее?

Она встала и твердо посмотрела ему в глаза.

– Папа, я и пришла для того, чтобы сказать тебе об этом. Я хочу стать санитаркой.

Ее усадили, словно преступницу перед судьями. Но не в кабинете и не в гостиной, где обычно происходили важные разговоры. Родители отвели ее в музыкальную комнату, комнату, с которой она так много лет связывала свои надежды. Ей указали на фортепианный стул с кисточками, которые она всегда дергала и трепала от злости, когда не удавалось что-то сыграть. Мать выбрала кресло у окна. Лицо ее, как всегда, оставалось непроницаемым, но пальцы скрутили носовой платочек в тугой шарик. Молчание матери было даже хуже отцовского взрыва.

– Валентина, – серьезно произнес он, – немедленно выбрось эту глупейшую затею из головы. Меня поражает, как подобная нелепость вообще могла прийти тебе на ум. Подумай о своем образовании. Подумай о музыкальных занятиях. Ты хоть представляешь, во сколько это нам обошлось?

Он расхаживал перед ней, хлопая полами сюртука. Ей захотелось протянуть руку и пригладить их, успокоить отца.

– Пожалуйста, папа, попытайся понять меня. Я говорю на четырех языках, я играю на фортепиано и умею красиво ходить. Но зачем мне все это?

– Чтобы выйти замуж. Для этого и воспитывают барышень.

– Извини, папа, но я уже сказала. Я не хочу выходить замуж.

Полный отчаяния вздох матери она не могла вынести. Валентина повернулась лицом к роялю, к родителям спиной и подняла крышку. Пальцы сами подобрали мягкий аккорд. Потом еще один, и, как всегда, звуки музыки успокоили ее. Дрожь в груди поутихла. Она сыграла отрывок из Шопена, и вдруг ей представился огненноволосый Викинг. За спиной девушки прекратилось всякое движение. Должно быть, родители обменялись взглядами.

– Ты прекрасно играешь, Валентина.

– Спасибо, мама.

– Любой муж гордился бы, если бы после обеда ты могла развлечь его гостей чем-нибудь из Бетховена или Чайковского.

Валентина оторвала руки от клавиатуры и сжала пальцы.

– Я хочу стать санитаркой, – негромко и спокойно произнесла она. – Я хочу ухаживать за Катей. Соня не останется с нами на всю жизнь.

Вздох пролетел по комнате, и неожиданно высокая темная фигура отца оказалась прямо за ней. Его рука погладила ее по волосам и опустилась на плечо. Валентина замерла. Впервые за полгода, прошедшие с того дня, когда в Тесово взорвалась бомба, отец прикоснулся к ней. Она боялась, что теперь, если у нее дрогнет хотя бы мускул, он не сделает этого еще полгода.

– Валентина, дорогая моя девочка, послушай меня. Ты же знаешь, я хочу тебе только добра. Быть санитаркой – жалкое занятие. В санитарки идут алкоголички и шлюхи. Приличной барышне не пристало заниматься этим делом.

– Прислушайся к словам отца, – мягко подхватила мать.

– У них бывают вши, различные болезни. – Отец произнес слово «болезни» так, будто подразумевал не просто оспу или брюшной тиф.

– Но сестра Соня не алкоголичка и не шлюха, – заметила Валентина. – И болезней у нее никаких нет. Она – уважаемая женщина.

Отцовские пальцы сжались сильнее на ее плече, и ей показалось, что в эту секунду ему бы хотелось сжимать ей не плечо, а мозг.

– Ты можешь помочь Кате другим способом, – сказал он.

– Как?

– Это несложно.

– О чем ты говоришь, папа? Что я могу для нее сделать?

– Удачно выйти замуж.

Она резко снова повернулась к роялю, едва не заплакав от разочарования. Вступать в спор с отцом она не хотела.

– Ты слышала, что я сказал, Валентина. – Его голос зазвучал тверже. – Дьявол, ты должна выйти замуж. Как можно скорее. Я настаиваю на этом. Ради доброго имени семьи Ивановых.

7

Поэтому он и принял теорию Льва Троцкого о перманентной революции. Как-то раз они с Сергеевым видели выступление Троцкого на каком-то митинге, и их настолько поразил этот прозорливый человек с копной неуправляемых волос и в блестящих очках, что они после этого долго ходили по улицам и возбужденно обсуждали его выступление. Он показал им новый мир. Мир, в котором справедливость и равенство были не пустыми словами, а живой, дышащей повседневностью для каждого человека. С того дня они не только сами уверовали в идеи социализма, но и собирали вокруг себя единомышленников.

– Народ России! – страстно вещал Сергеев. – Мы должны сами бороться за свои права. Железный кулак царизма должен… – Тут он остановился и обвел взглядом слушателей. – Должен быть разбит.

Раздались крики одобрения.

– Чтобы усмирить нас, нам подсовывают Думу, – насмешливо произнес Сергеев. – Но премьер-министр Столыпин презирает ее. Он предпочитает на каждого несогласного надеть свой, столыпинский галстук. – Сергеев задрал собственный галстук и скорчился, изображая повешенного.

Толпа возбужденно загудела. К общему шуму Аркин добавил и свой голос:

– Скажите, есть ли дело Столыпину до того, что ваши дети голодают?

– Нет! Нет!

– Беспокоится ли Столыпин о том, что вам приходится трудиться в невыносимых условиях?

– Нет! Нет!

– Есть ли дело Столыпину…

– Товарищ Сергеев! – поднявшись, выкрикнул невысокий щуплый человек с торчащей в углу рта сигаретой.

– Сядь! – произнес чей-то голос.

Сергеев поднял руку, призывая к тишине.

– Говорите, товарищ. Здесь каждый имеет право голоса.

– Товарищи! – повысив голос, заговорил человек. – Все эти разговоры ни к чему не приведут. Мы не можем воевать с таким врагом, поэтому должны заключить с ним соглашение. Дума была только первым шагом. Давайте пойдем на уступки и продолжим работать. Александр Гучков, глава октябристов в Думе, сейчас пытается добиться соглашения о том, чтобы улучшить условия работы в шахтах…

– Александр Гучков – не более чем орудие в руках тирании! – загремел Сергеев.

Это вызвало восторг у собравшихся.

– Да! Да!

Сергеев вытянулся во весь свой немалый рост.

– Для рабочих единственный выход – взять власть в свои руки. Даешь союзы!

Зал взорвался оглушительными аплодисментами, загудели голоса. Несогласного стали толкать со всех сторон, тянуть за одежду, и в конце концов он, пригрозив всем «столыпинским галстуком», протиснулся к двери и под насмешливые крики и свист вышел из зала.

– Власть рабочим! – заорал Сергеев.

Стоявший у стены Аркин зажег сигарету и одобрительно кивнул. Диктатура пролетариата, так назвал это Лев Троцкий. Кровавой и беспощадной битвы было не миновать. Вопрос только: когда?

Поп был умен, в этом сомневаться не приходилось. Отец Морозов понимал людей. Тех, у кого сводило от голода желудки, он заманивал в церковь котелком горячей похлебки. Без мяса, разумеется, только овощи, но благодарность несчастных не знала границ. И похлебка эта не только согревала их тела, она распаляла их гнев, гнев, вызванный тем, что их довели до такого состояния. Она пробудила в людях чувство справедливости еще до того, как они стали собираться в залах, чтобы слушать выступления товарища Сергеева. Единственный изъян отца Морозова – это отсутствие веры. Веры в Бога и в то, что Он любит каждого из людей, даже самых жалких представителей человеческой расы. Иногда это мешало.

Поп в своем черном одеянии, точно ворон, стоя за дымящимся котлом, разливал похлебку в кружки, выслушивал жалобы, давал советы и произносил слова утешения. Он не знал усталости. Он всегда выглядел одинаково: высокая фигура в черной рясе из грубой домотканой материи… Легкая сутулость, густая борода. Вероятно, ему было не больше сорока, но выглядел он значительно старше. Волосы его утратили цвет. Причиной, возможно, была людская боль, которая годами вливалась ему в уши, а возможно, и смерть жены.

Аркин стоял рядом с отцом Морозовым, выжидая, когда того хотя бы на минуту оставят в покое обступившие голодные люди, протягивающие миски и кружки.

– Отец, мы достали все, что нужно.

– Здесь?

– Внизу. Спуститесь, когда освободитесь.

Священник кивнул и благостно улыбнулся следующему подошедшему. Аркин про себя восхитился его выдержке. Никто не заподозрил бы, что этот человек несет смерть.

Изготовление бомб – занятие, требующее особого подхода. Отец Морозов был в их компании мозгом, именно он задумывал и разрабатывал планы. Михаил Сергеев добывал все необходимое, не задавая лишних вопросов. Сам же Аркин был руками. Остальные в их группе предпочитали не прикасаться к взрывчатке.

Эта троица работала слаженно, но сегодня Аркин заметил, что товарищ Сергеев чем-то обеспокоен. Он постоянно то вскакивал из-за стола, за которым работал Аркин, то садился, что немало раздражало. В конце концов, не выдержав, он отложил плоскогубцы. В подвале было до того холодно, что дыхание клубами пара подымалось вверх каждый раз, когда они что-то говорили. Аркин даже начал побаиваться, что, если температура упадет еще ниже, замерзнет гелигнит. Он посмотрел на Сергеева. На том был грязный пиджак, весь в прорехах, засаленный шарф обвивал шею таким количеством колец, что походил на уснувшего толстого удава.

– В чем дело? – спросил Аркин. – Речь сегодня ты произнес отменную. Ты должен быть доволен. Что случилось?

Сергеев покрутил в пальцах сигарету, наполнявшую небольшое закрытое помещение неприятным запахом дешевой махорки. Аркин запретил ему курить рядом с детонаторами. Сейчас перед ним на столе лежало два капсюля, и он не отводил от них взгляда, даже когда обращался к Сергееву. В длинных и тонких медных трубках содержалось небольшое количество гремучей ртути. Крайне взрывоопасное вещество. Аркин всегда прикасался к ним очень осторожно, с уважением. Он любил класть их на ладонь и любоваться несущими смерть предметами, которые выглядели так же безобидно, как сигареты Сергеева. От осознания того, какая сила находится в его руках, у него захватывало дух.

В свое время он очень удивился, когда узнал, насколько доступны сведения о том, как изготовить взрывчатку. В городской библиотеке он подробно изучил гениальное изобретение Альфреда Нобеля, чтобы лучше понимать природу и суть пяти неровных палочек, спрессованных из серого гелигнита, которые лежали сейчас перед ним на столе. Гелигнит – это взрывчатое вещество, получаемое путем растворения нитроцеллюлозы в нитроглицерине. На двенадцать процентов мощнее динамита. Черт возьми, это огромная сила! К тому же смесь эта была не подвержена влиянию сырости и не производила ядовитого дыма при детонации. Он взял в руку одну из палочек, почувствовал кожей прикосновение холодной гладкой поверхности. «Господин Альфред Нобель, – подумал он, – был человеком исключительным. Кто еще мог дать миру вещество такой разрушительной силы и после этого спокойно лежать в могиле?»

– Я прошу прощения, – произнес Сергеев, – но мне нужно уйти.

Аркин повел бровью.

– Что случилось? Ты нервничаешь?

– Нет. Из-за жены. Ей скоро рожать, но она продолжает ходить на работу на свою клееварню. От этого она постоянно плохо себя чувствует.

– Ясно! Семья.

– Не говори так.

Аркин улыбнулся.

– Сергеев, скоро настанут времена, когда семья будет считаться пережитком прошлого. – Он посмотрел на священника. – Религия тоже. Опиум для народа, как назвал ее Карл Маркс. Лишь одно будет иметь значение – государство. При идеально устроенном государстве население будет довольно. Государство должно быть важнее семьи. Оно станет нашей общей семьей.

– Я, конечно, согласен с тобой, – сказал Сергеев и неловко пожал плечами. – Только не сегодня. – Он встал и направился к двери. – Смотрите, не взорвитесь тут, – усмехнулся он и быстро вышел, пока его не успели остановить.

Аркин и священник повернулись к столу.

– Он хороший человек, – заметил священник.

– Да, оратор, каких поискать, и делу предан всей душой, – согласно произнес Аркин, вставляя огнепроводный шнур в открытую часть капсюля-детонатора, и очень осторожно плоскогубцами сжал открытый конец детонатора. Сдави слишком сильно, и он может взорваться. – Только слаб он. Не пойдет на убийство.

– А ты? – спросил поп.

– Я готов делать все, что от меня потребуется.

– Даже работать в семье, которую презираешь? В семье министра Иванова?

– Да, я работаю на этого паразита и шпионю за ним. Я, как и вы, святой отец, делаю то, чего требует от нас цель. В семье Иванова тридцать слуг потакают четырем изнеженным бездельникам. Если бы собрать всех слуг по всему Петербургу и пустить их силы на полезное дело, мы бы жили совсем в другом городе!

– Ты предлагал это Ивановым? – обронил Морозов.

Шутка рассмешила Аркина. Он засмеялся и стал обматывать проволокой палочки гелигнита и два детонатора. Потом отмерил запал. Он состоял из свернутого хлопкового волокна с мелким порохом внутри и был покрыт сверху не пропускающим влагу белым лаком. Такой запал горел медленно, два фута за минуту. Это давало время на то, чтобы отойти на безопасное расстояние. Аркин отрезал четыре фута.

Сердце билось спокойно и равномерно, и это радовало его. Отец Морозов прочитал над бомбой молитву и осенил ее крестом.

Он всегда так делал.

Перед тем как они шли убивать.

Йенс углубился в темноту. Шум в туннеле стоял оглушительный, и все равно инженер испытывал радость, наведываясь сюда. Ему нужно было периодически спускаться в коллектор, чтобы проверить, насколько быстро продвигается работа, и самому убедиться, что рабочие не покладая рук создают подземные галереи по составленным им чертежам.

Воздух здесь был удушливый, и под низким потолком приходилось сгибаться чуть ли не пополам. На плечи Фриису капала вода. Подсвечивая себе мощным фонарем, Йенс внимательно осматривал кирпичную кладку и через каждые несколько шагов поднимал руку и обследовал изогнутые стены и потолок. Глаз ему было недостаточно, поэтому он проверял все на ощупь. Откуда-то спереди донесся гул. Под ногами у него проходили рельсы, по которым из туннеля вывозили землю и камни, и он почувствовал, что они завибрировали.

– Вагонетка! – крикнул он.

Трое шедших следом людей отпрыгнули к стенам туннеля и прижались к ним спинами.

Звук, с которым мимо них пронеслась груженная камнем тележка, был оглушительным. Двое рабочих, которые натужно толкали ее, были одеты в одинаковые спецовки и головные уборы, защищающие от капающей сверху воды. Лица их были черны от грязи. Толкать вагонетку было нелегко, тем удивительнее было видеть, что делали это женщины. Мужчины здесь работали кирками и лопатами.

– Линия свободна! – крикнул Йенс.

Однако в движении тележки он успел уловить некоторую нестабильность. Он отошел от стены, ударил ногой по рельсу, тот слегка подвинулся. Йенс повернулся к одному из сопровождавших его людей:

– Закрепите. Мне несчастные случаи не нужны.

И действительно, ему меньше всего хотелось, чтобы здесь, на его проекте, стряслась беда. Проблема была в темноте. Рабочие трудились почти вслепую. Подземные каналы были слишком длинны, орудия – тупы, а оплата слишком мала. Случись что, и он будет первым, кого обвинят рабочие.

От крови все в небольшом деревянном домике, который служил рабочим кабинетом Йенса, стало скользким. Силой инженеру удавалось удерживать на стуле раненого. На крики и проклятия несчастного внимания он не обращал. Стоя за спиной бедняги, Фриис одной рукой прижимал его к стулу, а другой крепко держал его локоть. Тело человека изгибалось от боли, он судорожно дергал головой из стороны в сторону, ударяя затылком в челюсть Йенса.

– Держите его, – быстро проговорил доктор Федорин.

После того как тело в очередной раз изогнулось и раздался душераздирающий стон, Федорин выпрямился. Его руки с закатанными до локтя рукавами рубашки были красны от крови. Пот блестел на лице доктора, и по лбу шел кровавый след в том месте, где он провел по нему рукой.

– Все, Сергеев. Больше ничем помочь тебе не могу.

Сергеев затуманенными от невыносимой муки глазами покосился на свою правую руку и застонал. Сквозь окровавленные куски мяса еще была видна белая кость, но она уже не торчала в разные стороны острыми осколками. Йенс почувствовал, что тело пациента задрожало, и отпустил его.

Инженер положил руку на плечо проходчика.

– Все в порядке, доктор прекрасно справился.

В порядке? Какой может быть порядок в этом кровавом месиве? Фриис понимал, что Федорин сделал все, что было в его силах, но что, черт побери, будет с этим человеком? Как ему теперь зарабатывать на жизнь?

– Дайте ему еще морфия, – сказал Йенс.

– Зачем мне морфий, – простонал Сергеев, – если я не могу работать?

И все же он выпил несколько капель, которые поднесли ему на ложке.

– Заживет, – заверил его доктор. – Может, рука будет не такая ровная или крепкая, как раньше, но заживет. Ты достаточно молод, так что быстро выздоровеешь.

После этого он промыл изувеченную конечность кипяченой водой и раствором йода и стал зашивать раны. Йенс пережимал руку в локте, чтобы уменьшить кровотечение. После того как руку обмотали корпией, обвязали бинтом и поместили в шину, Йенс достал из ящика стола бутылку коньяку. Плеснув в три кружки, он сказал:

– На-ка. Выпей.

Одну кружку он вставил в здоровую руку Сергеева, вторую протянул доктору. Половину Федорин выпил одним глотком, а остальное вылил себе на руки над металлическим тазиком. Йенс знал, что такие несчастные случаи не должны иметь место. Кто-то где-то решил ускорить работу в ущерб технике безопасности. Инженер налил рабочему еще коньяку, и теперь, когда худшее было позади, разум пострадавшего начал проясняться.

– Спасибо, господин Фриис. – Он поднял кружку перед Йенсом, потом посмотрел на доктора и повторил: – Спасибо.

– Сергеев, вот тебе деньги на дрожки. – Йенс достал из стола несколько купюр. – Езжай домой. Накормишь семью.

Рабочий поставил кружку на стол и принял деньги. Пальцы крепко сжались на бумажных рублях, оставляя на них кровавые отпечатки. Возникла неловкая пауза. Йенс положил руку на плечо пострадавшего.