Текст книги "Надломленные. Хроники пикирующей Цивилизации"
![](/books_files/covers/thumbs_240/nadlomlennye-hroniki-pikiruyuschey-civilizacii-253663.jpg)
Автор книги: Кирилл Ляпунов
Жанр: Социальная фантастика, Фантастика
Возрастные ограничения: +12
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 6 (всего у книги 23 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]
Сны о чем-то большем
![](i_012.jpg)
К сожалению, с бизнесменом пришлось повозиться. Видимо, привычка критично относиться к любой информации сделала свое паскудное дело, и Глеб все никак не хотел входить в потустороннее состояние. Но, как уже говорилось выше, Кузнецов не зря ел свой хлеб. Повозившись, он все ж таки прогнал сознание клиента через очистительную процедуру, слегка увеличив даже время пребывания в небытии, чтобы закрепить эффект. После ухода миллионера и его охраны, подозрительно зыркнувшей на психолога, Аркадий остался наедине с легкой усталостью, всегда сопровождавшей его в моменты тяжелых случаев.
За окном продолжал лить противный мерзкий дождик из тех, что кажутся незначительными, но, если поверить в это, обмануться очень легко. А в качестве расплаты получить полностью мокрые ноги или даже подкладку верхней одежды. Кузнецов был уже немолод, чтобы недооценить последствия и, поддавшись искушению, нырнуть в холодную водную стихию, добежать до кафе и позавтракать второй раз, попутно убив время до визита следующего клиента, которым, кстати, должен был быть уже известный нам отец Серафим. Нет, нет и нет. Слабая мысль абстрагироваться от «летнего» дождика и рвануть в пампасы была убита психологом в зародыше.
Аркадий распластался в кресле для посетителей и полез в телефон. Однако повестка дня не отличалась разнообразием: все те же, что и всю последнюю неделю, месяцы, годы, проклятия в адрес мерзкой погоды, невыносимых условий бытия и властей, запрещающих расшатывать режим в той манере, которая бы приносила наибольшее удовлетворение гражданам с активной гражданской позицией. Даже котики и салаты куда-то пропали. Тоска… Психолог и не заметил, как уснул.
Обычно он никогда не ощущал своих сновидений. Но в этот раз объятия Морфея были настолько осязаемыми, что Кузнецов не поручился бы по пробуждении, какая из реальностей была более настоящей. Во сне ему было необычайно хорошо. В нем Аркадий переживал свой будущий отпуск в глухой деревеньке на Сицилии, вдали от крупных городов, в спокойной бухте с доминантой красивейшего собора на замшелых горах, помнящих и финикийцев, и древних греков, и римлян, а может быть, даже людей палеолита. И за все эти века и тысячелетия остающихся такими же зелеными и спокойными – немыми созерцателями бирюзы Тирренского моря и одиноких вулканов, сиротливо торчащих из водной стихии в ясные дни, а в не очень ясные скрывающихся за пеленой белых облаков, в смешной попытке раствориться в них без следа. Кузнецову снилось, что он только что вылез из теплой воды в приятное августовское пекло, сдабриваемое робким, но от этого не менее морским ветерком. Покинуть зыбкую стихию было даже приятно, потому что, приглядывая за дорвавшимися до моря мальчишками, ему пришлось проторчать в ней почти два часа, чтобы одновременно успокоить в себе гиперответственного родителя и вволю наиграться с детьми и, как следствие, успеть подмерзнуть. Но это было сущим пустяком. Потому что солнце в сочетании с аперолем не дает задумываться о бытовых мелочах. Оно провоцирует впитывать в себя счастье и источать его наружу.
Именно за этим занятием психолога и застал отец Серафим. Конечно, архимандрит не мог знать, каким думам предается Аркадий, но по его блаженному лицу догадался, что каким-то очень важным. Поэтому не стал мешать Кузнецову и, сев в хозяйское кресло, погрузился в себя, периодически поглядывая на своего спящего визави. Впрочем, длилось это недолго. Телепатически уловив чужое присутствие, Аркадий проснулся и ужасно сконфузился.
– Серафим, извините, ради Бога! Оплошал.
– Ради Бога – обязательно извиню! – улыбнулся монах. – Ничего страшного, – поспешно добавил он, – хорошему человеку не грех и поспать.
– Но мне все равно ужасно неудобно, – все же попытался оправдаться Кузнецов. На что батюшка только махнул рукой.
– Погода ужасная. Спал бы и спал.
– Не могу с вами не согласиться. Льет не переставая. Шереметьево намедни смыло.
– Да, я тоже видел картинки в интернете. Ужас!
– Будете чай? – спросил Аркадий и, не дожидаясь ответа, направился в кухонную зону.
– С удовольствием. Мне как обычно.
– Как вы сегодня? Что-то очень задумчивый, – ответил на свой же вопрос психолог, совершая традиционные чайные манипуляции.
– Есть такое. Только сам не пойму, чего больше в моем состоянии – духовного или психологического. Хотя раньше я бы не задумываясь ответил на этот вопрос.
– Значит, ответ все же очевиден? И вы зря себя накручиваете?
– Нет. Просто стал умнее и научился не рубить сплеча при выборе стратегических ответов, – с улыбкой сказал монах.
– Тогда давайте разбираться!
– Обязательно. Но для того чтобы понять природу моих страданий, нужно, чтобы вы тоже ответили на один вопрос.
Кузнецов как раз поставил чай перед клиентом и сделал приглашающий жест рукой.
– Итак, Аркадий, скажите, знаете ли вы, что такое Мамврийский дуб?
– Уфф… Ну и вопросы вы задаете, батюшка. Куда мне? Нет, не знаю.
– А между тем это очень интересное дерево. И, думается, его изображение вы видели неоднократно. По крайней мере, если когда-нибудь видели икону Троицы. Но поскольку вы русский человек, то смею предположить, что рублевский вариант вам точно должен быть знаком?
– Можете не сомневаться, – заверил собеседника Аркадий.
– Тогда вы видели и изображение дерева из дубравы Мамре, или, как его еще называют, Мамврийского дуба. Растение это примечательно тем, что, согласно Ветхому Завету, именно под ним Троица в виде трех ангелов явилась патриарху Аврааму и пообещала ему рождение сына, от которого произойдет великий народ. И там же был заключен первый договор между Богом и людьми, знаком которого стало обрезание.
– Как интересно! Но какое отношение это дерево имеет к нашей с вами беседе?
– Очень даже прямое. – Монах задумался, как бы подбирая слова или пытаясь принять решение, стоит ли продолжать начатую мысль. Но, решив, что и так уже очень далеко зашел, продолжил: – Дерево это существует до сих пор.
– Да вы что! Сколько же ему лет?
– Чуть больше четырех тысяч.
– Как такое может быть? Деревья, если только они не секвойи, так долго не живут.
– Ваш скептицизм вполне понятен, но здесь предание вполне точно – дуб есть, и он тот самый, под которым Авраам говорил с Богом. Только дерево очень, очень старое и за двадцатый век практически полностью высохло. Тем не менее еще пару десятилетий назад умудрялось сохранять живые листья.
– Не очень похоже на правду. Вы эти листья своими глазами видели?
– Нет, я видел фотографии, где они еще есть, датируемые девяностыми годами прошлого века. Фотографии цветные, ошибиться невозможно. И сам дуб, точнее то, что от него осталось, я тоже видел. К сожалению, он весь высох, правда успев дать два небольших отростка. Я застал их в тот момент, когда они были не длиннее двадцати-тридцати сантиметров и, честно говоря, не внушали оптимизма. Сейчас, насколько мне известно, дети дерева из дубравы Мамре уже подросли и выглядят более уверенно.
– Смотрите, как хорошо. Почему же тогда вы впадаете в пессимизм?
– И до этого дойдем, доктор.
Отец Серафим продолжал упорно называть Кузнецова доктором. Тот поначалу отнекивался от медицинской степени, но потом понял, что бороться бесполезно, и перестал обращать внимание на свой новый титул.
– Дело в том, – продолжил монах, – что дуб помимо живого напоминания о временах патриарха Авраама имеет еще одну функцию. Для всего православного мира он служит своеобразным индикатором, наравне с Благодатным огнем и Афоном. Потому что существует предание, возникшее на волне всеобщего увлечения эсхатологией где-то в конце Средних веков. Тогда заканчивалась Пасхалия, которую никто не решался продлевать, а также подходило к концу шестое тысячелетие от сотворения мира, начиналось седьмое, и очень многие, как в православном, так и в католическом мире, ждали неизбежного Апокалипсиса. Волнительные ожидания привели к тому, что возникла, если можно так сказать, система индикации, знаки которой должны просигнализировать, что вот оно – конец мира близко. И дуб вошел в число этих маркеров.
– Как интересно! – с некоторым возбуждением перебил инока Аркадий, любивший на досуге покопаться в изотерической литературе – привычка, приобретенная им на излете перестройки вместе с покупкой журнала «Феномен» – странного желтого издания, распространявшегося в метро. Тогда оно поразило Кузнецова до глубины души, поскольку выгодно отличалось от «Пионерской правды» и даже от любимого «Юного натуралиста». В нем были алогичные тайны, тайное пристрастие к которым психолог приобрел на всю жизнь. – Дайте попробую угадать – дерево должно засохнуть?
– В точку! – подтвердил отец Серафим. – Афон должен быть затоплен, а Благодатный огонь перестать сходить. Собственно, этим объясняется повышенное внимание всего православного мира к этому безусловному чуду.
– Простите мне мой скептицизм, но свечи разве не патриарх зажигает?
– Нет. И здесь я вам не как служитель Церкви говорю, а как обычный паломник, видевший чудо своими глазами. И никто ни при каких обстоятельствах не заставит меня поменять свое мнение по этому поводу. Это чудо. На уровне физики его природу я объяснить не могу. Да, думается, никто из современных ученых этого сделать не сможет, они еще слишком неразвиты для того, чтобы правильно оценить данное явление. Но, по моему личному мнению, это что-то сродни электричеству. Потому что всем известный момент, когда иерусалимский патриарх выходит из Кувуклии со свечами, предваряют так называемые сполохи, чем-то похожие на электрические разряды. Они бегают по стенам храма, по иконам. А потом, в какой-то момент, на Гроб Господень опускается как будто электрический шар из них. И только после этого начинают зажигать свечи. Мне, кстати, всегда было странно, что момент, когда весь храм объят пламенем от зажженных свечей, по телевидению показывают, а сполохи нет. Хотя я это видел и тысячи, если не миллионы людей это видели. И я знаю, что есть фильмы, где время перед схождением Благодатного огня хорошо запечатлено и можно понять, что это не «огонь» в прямом смысле слова. А нечто совсем другое, впоследствии принимающее форму огня. В общем, объяснил как сумел.
Монах широко улыбнулся, всем своим видам приглашая посмеяться его несовершенству. Потом замолчал ненадолго, собираясь с мыслями, и продолжил уже спокойно:
– Так вот. То, что дуб практически засох, я знал уже давно. Но этой весной стали появляться новости о том, что высохший остов развалился от собственного веса. Меня это очень потрясло. Можно сказать, что я стал просто объят эсхатологическими настроениями. С тех пор они меня буквально сжирают.
– Почему же вы сразу мне об этом не рассказали?
– Мне надо было к вам присмотреться, Аркадий. Согласитесь, довольно странно вывалить столько специфической информации на неподготовленного человека. Вы могли бы совсем неправильно оценить ситуацию и отнестись ко мне предвзято. Теперь же вы знаете, что я, конечно, с чудинкой, но в общем и целом адекватный товарищ. – Монах снова заулыбался.
– Убедили. Адекватнее человека еще поискать. Честно говоря, я даже не знаю, зачем вы ко мне ходите. На мой взгляд, с теми проблемами, которые вы до сих пор описывали, вы в силах справиться самостоятельно. Исключительно нежелание потерять хорошего собеседника до сих пор не позволяло мне вам этого сказать, – сделал словесный реверанс Аркадий.
– Шутите. Это хорошо. Я заметил, что юмор только помогает понять действительно сложные вещи. А это нам обоим сейчас понадобится. Потому что, несмотря на высокую оценку, которую вы дали моей скромной персоне, с моими, как вы выражаетесь, «незначительными» проблемами в одиночку я справляться не собираюсь.
– Принято. Еще чайку?
Монах согласился, в потом опять замолчал, параллельно размешивая сахар в очередной чашке чая, любезно приготовленной Кузнецовым. Потом, решив, что молчание несколько затянулось, продолжил:
– А все потому, Аркадий, что моя эсхатология возникла не просто так. К сожалению, сформировалась она на очень прочном и неприятном фундаменте. Вы же помните, что я вам рассказывал во время нашей самой первой встречи о моих проблемах с исповедью?
– Да, конечно.
– Поскольку я принял сан уже больше двадцати лет назад, то, как вы понимаете, за это время умудрился такого наслушаться, что и вспоминать не хочется. Но самое главное не это. А то, что помимо прихожан мне, в силу статуса, пришлось в какой-то момент начать принимать исповедь и у братии нашего монастыря. И вот это оказалось для меня еще большим негативным откровением. Только не подумайте, я не собираюсь ругать Церковь. Она свята! И это не обсуждается. Но мы все, кто ее составляет – и духовенство, и миряне, – к сожалению, чем дальше, тем больше далеки от идеала. И я вижу, что все только ухудшается. И я никого не осуждаю, потому что сам кровь от крови и плоть от плоти нашей страны. Другими мы просто, наверное, не могли бы получиться. Разница только между нами (в данном случае я имею в виду тех христиан, что в сане и что без оного) в том, что первые пытаются не грешить, а если уж и грешат, то старательно маскируют свои грехи, чтобы паства не заметила, а вторые зачастую даже не пытаются остановиться, а таинство исповеди используют как своего рода способ подчистить отчетность. А такой подход, естественно, не работает. Потому что покаяние должно быть деятельным. Мне кажется, я уже это как-то говорил?
Кузнецов кивнул.
– Но поскольку данная мысль очень важна, не грех и повториться. Так вот, – продолжил отец Серафим. – Я, пришедший в Церковь на волне всеобщей эйфории, всеобщего неофитства, яростного и горячего, сейчас могу констатировать, что мы потеряли первоначальный импульс. Именно поэтому над нами смеется общество. Потому что мы не делаем того, что декларируем. Но самое ужасное, что нас это не особенно волнует.
Вместо того чтобы показать такую альтернативу миру, к которой хотелось бы тянуться, мы пошли с ним на компромисс. Как результат – теплохладность и девальвация нас как христиан и потеря новой свежей крови в Церкви. Мы перестали быть интересными, так как стали такими же, как все. Только в старомодных тряпках.
– Сурово. Кстати, что такое теплохладность?
– Это из Откровения Иоанна Богослова: «И Ангелу Лаодикийской церкви напиши: так говорит Аминь, свидетель верный и истинный, начало создания Божия: знаю твои дела; ты ни холоден, ни горяч; о, если бы ты был холоден или горяч! Но, как ты тепл, а не горяч и не холоден, то извергну тебя из уст Моих». Надо сказать, что в славянском варианте в последнем предложении используется глагол «изблюю», который мне кажется более емким.
Монах еще немного подумал.
– Очень авторитетные толкователи из признанных отцов считают, что в этом месте речь идет о последних временах и о качестве людей, которые будут составлять всю Церковь. Не только Лаодикийскую. Поэтому в связке с этим отрывком очень важно изречение Христа, называющего нас – Своих последователей – солью земли. То есть людьми, призванными облагородить мир, исправить его. В одной из проповедей Он говорит о том, что мы просто не имеем права быть другими. Иначе с нами поступят как с солью, потерявшей силу, – выбросят вон. Это очень категоричное заявление, как, кстати, большинство Его заявлений. Но я, как верующий человек, не могу считать его каким-то иносказанием. И знаю, что так и будет в какой-то момент. Вопрос времени.
А после истории с дубом мне стало казаться, что время пришло. И эта мысль не дает мне покоя. Как миллионам до меня. Мозгами я понимаю, что все неоднозначно и что у Бога «тысяча лет как один день и один день как тысяча лет» и не такие уж мы все ужасные, что-то в нас теплится хорошее. Но не могу избавиться от тревожности. Все, что читаю помимо служебной необходимости, касается эсхатологии. Апокалипсис так вообще стал моей настольной книгой. Но от этого становится только хуже. Все время мне видятся знаки.
– Где же, батюшка? – удивился Аркадий.
– Да повсюду. В новостях, в разговорах на исповеди, на собраниях духовенства. Но в обычном информационном потоке их больше всего. И это пугает.
– Ну, вы даете! – рассмеялся психолог. – Верить средствам массовой информации – последнее дело.
– «Не читайте перед обедом советских газет»?
– Именно!
– Оно понятно. Но речь немного о другом. Как бы мы ни относились к СМИ, но они фиксируют исторические события. Нужно только очищать каждое такое событие от шелухи, которой оно обрастает благодаря личности автора каждого материала. Для этого нужно читать не одну заметку на одну тему, а сразу несколько, и желательно в источниках с разной жизненной позицией. Тогда становится понятно, что именно приврали и в каком количестве.
– Хорошее средство, если есть время.
– Знаете, на самом деле это не отнимает слишком много времени, так как действительно стоящие события случаются не очень часто, в основном на нас вываливают сплошной информационный шум.
– Извините меня, но для архимандрита вы слишком хорошо разбираетесь в медиа, – сказал Кузнецов с улыбкой.
– Одно время было послушание – делать портал для монастыря, пришлось поднатореть и в этой науке. Ничего сложного на самом деле. Но не суть. Суть в том, что события, на которые стоит обращать внимание, происходят довольно часто. И для меня многие из них стали коррелироваться с Книгой Откровения. А внутренне я к этому не готов. Банально боюсь. Мне страшно.
Монах как будто весь сжался. Взгляд его стал затравленным. Аркадию даже показалось, что место благообразного серьезного мужчины занял какой-то странный подросток с бородой. Напуганный и жалкий.
– Все еще осложняется тем, что у меня есть привычка к аналитическому мышлению, – продолжил отец Серафим. – На любую вещь я люблю смотреть под разными углами, а, например, исторический процесс не могу не воспринимать как бы сверху, как некий свиток причин и следствий. – Он опять замолчал и погрузился в себя. – Это сложно объяснить, но такой подход не позволяет отогнать чувство тревожности, а, наоборот, усугубляет его. Потому что я не могу абстрагироваться от происходящего. Как в том фильме: «Зима близко!»
Кузнецов не стал ничего говорить, но внутренне подивился тому, что монах смотрел «Игру престолов» – сериал, мягко говоря, не самого целомудренного содержания.
– А по мне, она не то что близко. Она уже вовсю завывает своими холодными ветрами. Мы в самом конце пути. И скоро Он спустится к нам опять. Только теперь уже в статусе Царя, а не проповедника. И будет нас судить. И одной своей половиной я очень жду этого момента, а другой – боюсь до невозможности. Не готов я.
Отец Серафим поник. А через пару секунд Аркадий понял, что он беззвучно, но очень горько плачет. Для психолога это было откровением. Такого поворота Кузнецов совсем не ожидал. Для него архимандрит был образцом выдержки, а тут такое! К тому же Аркадий недолюбливал, когда люди плачут, а мужчины особенно. Он сам был слишком сентиментальным, чтобы спокойно это терпеть. Надо было срочно что-то делать.
– Серафим, ну что же вы! Давайте-ка успокоимся, позвольте угостить вас валерьянкой, – сказал Кузнецов.
Поднявшись, он достал из аптечки в глубине шкафа классический пузырек с корнем валерианы. Накапал показавшуюся ему оптимальной дозу в 30 капель и протянул монаху. Убедившись, что рюмка пуста, дал запить водой. И только после этого решился продолжить:
– Почему вы так во всем этом уверены? Поверьте, я не хочу вас мучить, но мне нужно понимать, какая именно информация является для вас основанием думать, что Апокалипсис уже наступил.
Серафим стал очень тихим, но готов был продолжать.
– Да много разной. Начать хотя бы с той стадии, в которой мы сейчас все оказались. Я имею в виду – хлипкого мира после Второй мировой. На мой взгляд, картина мира очень напоминает упомянутую в Откровении стадию, после того как Агнец снял третью печать с заветной книги, запускающей процесс Апокалипсиса. В этой главе говорится о том, что после снятия второй печати люди начнут убивать друг друга, а когда будет снята третья печать, то жизнь цивилизации начнет вертеться исключительно вокруг денег. «Хиникс пшеницы за динарий, и три хиникса ячменя за динарий; елея же и вина не повреждай». Это, конечно, определенный символизм. Но суть данного символа вполне четко прослеживается – мерой всего будут деньги. При этом, честно признаться, я не знаю, что за мера такая хиникс, но не думаю, что это очень большой объем. В то время как динарий в эпоху, когда писалось Откровение, был довольно крупной монетой и уж чего-чего, а пшеницы на него можно было купить очень много.
– И что?
– А то, что это может свидетельствовать о желании автора сказать нам, что все будет вертеться вокруг денег, хотя сами деньги сильно обесценятся по сравнению с временами Христа, потеряют свою стоимость.
– А они потеряли?
– Определенно. Пятьсот лет назад на тридцать рублей можно было целую деревню купить. Сейчас вам и на литр бензина не хватит. То же самое с другими валютами. Фунт стерлингов или доллар в конце девятнадцатого века совсем не то же самое, что в начале двадцать первого. Но на самом деле даже не это самая говорящая деталь в этом коротком предложении. Самое важное, что говорится про вино и елей, то есть масло.
– И что же?
– А то, что они как бы выводятся за скобки. И эта интересная деталь становится еще интереснее, если знать, что пшеница и рис торгуются на мировых товарных биржах, а вино и масло – нет. Казалось бы, всего-навсего штрих, но для меня он очень говорящий. Он вопит просто. Может быть, конечно, я и ошибаюсь, но не думать об этом не могу. Особенно потому, что после того, как Агнец снимет четвертую печать, должен появиться знаменитый «бледный всадник».
– Имя которому – «смерть»?
– Да. «И ад следовал за ним…»
– Этак, батюшка, вы и меня напугаете, – сказал Аркадий, откидываясь в кресле. – Вы так об этом говорите, что у меня аж мурашки по телу.
– Мой дорогой Аркадий! А я с этим живу! Никак не могу заставить себя перестать думать об этом. Хотя и понимаю, что нельзя. Что сам мешаю и своей телесной, и своей духовной жизни. Потому что даже если оно и так, мне-то – монаху с двадцатилетним стажем – какая разница! Если я правильно жил и достойно служил, то должен, наоборот, ускорять Апокалипсис: «Ей, гряди, Господи Иисусе!» А я боюсь… Помогите, доктор!
– Ну и задачку вы мне подкидываете.
– Но вы же доктор!
– Батюшка, миллион раз вам говорил, что я не доктор. Но поскольку, думается, что специалист я все же не самый плохой, то буду стараться вам помочь. В сущности, если опустить детали, то имеем дело с банальной тревожностью. А эта беда вполне поддается корректировке. Давайте так поступим, я сейчас вам набросаю небольшую схемку, какие манипуляции вам желательно было бы поделать и какие травки попить. Подчеркиваю – травки. Не медикаменты. А к следующей нашей встречей продумаю последующую терапию. Такую, чтобы вам обязательно помогла. Договорились?
– Конечно, доктор… Извините.
– Ладно уж. – Кузнецов покачал головой.
Оставшиеся пять минут до окончания сеанса Аркадий провел в начертании «схемки», передав которую благодарному клиенту вздохнул с некоторым облегчением, поскольку после этого успевший изрядно напугать психолога монах покинул кабинет. Как только Кузнецов остался один на один с собой, он сразу же открыл интернет и нашел Откровение Иоанна Богослова.
– «Посмотрим, что это за Сухов», – пробормотал он цитату из известного кинофильма, начиная чтение.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?