Текст книги "Урбан"

Незаметно летели недели, и где-то в середине лета навестить меня приехал отец, у которого выдалось несколько выходных дней. Я взахлёб рассказывал ему о своем новом друге и о нашей войне, а еще сказал, что моё прозвище Урбан, чему отец очень удивился. Бабушка всё это время стояла с нами рядом и, прервав очередной мой рассказ, с озадаченным видом, попросила меня сбегать посмотреть, чем занимается дедушка, в то время как ей нужно кое о чем «взрослом» поговорить с отцом. Я, не колеблясь, побежал в спальную, где дед, усевшись на стул, просто смотрел в окно.

– Деда! – крикнул я на всю спальню, чем, судя по всему, испугал старика. – Бабушка просила узнать, чем ты занимаешься?

– А то она не знает? Чем обычно… мечтаю! – ответил дед.

– А о чем? – меня заинтересовало, о чем он может фантазировать в таком преклонном возрасте.

– Обо всем подряд, – улыбнулся дед. – Что хихикаешь? Не веришь?

– Верю! – ответил я.

Потому что я сам регулярно мечтал обо всем подряд и понимал деда как никто другой.

Я развернулся и побежал обратно к бабушке с докладом о времяпрепровождении старика. Но, как только вбежал в комнату, отец моментально ввел меня в ступор вопросом:

– Слушай, а можешь познакомить меня с Максом?

Я знал, где сейчас находится Макс, хотя он просил никого не приводить в Штаб, так как объект очень засекреченный, и незваные гости могут ненароком оказаться шпионами из стана врага. Я колебался. Мне невероятно хотелось познакомить отца с Максом, и в то же время друг просил меня не приводить посторонних. Но ведь отец не посторонний, он-то уж точно не шпион, хотя, возможно, что это и не мой отец вовсе, а лазутчик, им переодетый, поэтому я задал, как мне показалось вопрос, на который шпион точно не знает ответ, а именно спросил имя мамы. Отец удивился, однако мгновенно ответил, и у меня не осталось больше сомнений в том, что передо мной находится родной человек, а не враг, поэтому мы отправились в Штаб.

По дороге в наше логово отец рассказывал мне про свое веселое детство и огромное число игр, в которые они тоже играли.

– А ты и в «заразу» играл? – спросил я папу.

– «Зараза»? Что это?

Я поведал отцу историю о том, как, сидя на бабушкином сарае, я люблю наблюдать за игрой соседских мальчишек и девчонок, и мне интересно, правильно ли я понял правила игры.

– Это не «зараза», – засмеялся, отец. – Название вполне себе подходящее, если бы не одно но. Если в жизни человек заражает другого человека, то сам не избавляется от болезни, поэтому мы называли эту игру «салочки» или просто «догонялки», а вот правила ты понял верно.

Догонялки, как по мне, так какое-то слишком простецкое название, а первое вообще непонятное. Салочки – русалочки. Они же не в воде играют?

Быстро добравшись до Штаба, я с невероятным разочарованием обнаружил, что Макса нет на месте.

– Обычно всегда здесь, – начал оправдываться я. – Очень странно.

Отец лишь молча пожал плечами.

– Вот его рация, смотри, – я взял с земли металлическую деталь непонятного происхождения и показал отцу.

– Ты не хочешь поехать домой? – предложил он мне в ответ.

Я задумался. Мне очень хотелось домой: я соскучился по маме, по своим игрушкам, которые забыл взять с собой в поездку – в то же время я весело проводил время, мне было интересно с Максом, я впервые встретил друга, который понимает меня. Поэтому я отказался.

– Всего на пару дней, – не унимался отец. – А потом вернешься обратно и продолжишь свои игры.

Такой вариант событий меня вполне устраивал и я, забрав с собой рацию, отправился домой.

Я быстро собрал немногочисленные вещи и, взяв одной рукой папу, другой помахав старикам, отправился на жёлтый автобус, который отвез меня домой, где ждала мама, и ненавязчивые вопросы о моих летних развлечениях в деревне. В этом году мне предстояло идти в школу, и в узком семейном кругу было принято решение, что неплохо было бы остаток лета посвятить подготовке к этому важному этапу жизни.

Мы ходили по школам, сдавали экзамены, покупали учебники, ещё проходили медкомиссию, в рядах которой мне более всего запомнился необычный доктор, ожидающий нас в кабинете с забавной табличкой «Психиатр», зайдя к которому, я обнаружил улыбающегося человека. На нём не было ни классического халата, ни маски для рта, ни смешного белого колпака. Передо мной сидел абсолютно обычный мужчина, однако я безошибочно мог забиться на любую сумму, что напротив меня самый настоящий врач. Как это происходит? Я не знаю.

– Здравствуйте, – сказал я, едва переступив порог. Мама учила меня быть вежливым.

– Здравствуй. Заходи.

Доктор говорил очень обрывисто, при этом дружелюбно, не убирая с лица улыбку.

Мама погладила меня по голове и сказала, что должна ненадолго отлучиться. Я кивнул в знак согласия. Сейчас я уверен, что это была какая-то договоренность между ними, чтобы врач побыл со мной наедине.

– Меня зовут Герман Викторович, – представился мне врач. – Хотя ты можешь называть меня просто – доктор. Я хочу задать тебе несколько вопросов, если ты, конечно, не против?

Я отрицательно покачал головой. Хотя отрицательное качание головой обычно означает несогласие. В этот раз это почему-то значило, что я согласен. Хм.

– Моё имя ты уже знаешь, а как ты хочешь, чтобы я называл тебя? – продолжил доктор.

– Урбан! – выкрикнул я.

– Урбан? Почему именно так?

– Мой лучший друг меня так называет!

– Макс?

Я удивился и восторженно закивал головой. Интересно, откуда он знает про Макса? Он что, тоже с ним знаком?

Доктор, записав что-то в своей зеленой тетради, продолжил:

– Хорошо, Урбан. Ответь мне тогда на такой вопрос, вот эта женщина, которая тебя привела, кто это?

– Это моя мама! – радостно крикнул я, потому что знал ответ на вопрос.

– А ещё кто-то есть в вашей семье?

– Ещё есть папа! – я всё больше радовался своим ответам.

Врач продолжал что-то очень быстро записывать, при этом не убирая с лица улыбку и оставаясь чересчур дружелюбным.

– Скажи, пожалуйста, вот у вас в семье есть мама и папа. А ты для них кто?

– Я их сын! – я был готов взорваться от упоения собой. Я ответил уже на третий вопрос доктора!

– Урбан, я вот здесь сижу за столом и постоянно что-то записываю, давно уже не выходил на улицу. Можешь ли ты мне помочь?

Я опять одобрительно закивал.

– Скажи мне, пожалуйста, какое там время года за окном?

– Лето!!! – теперь не скрывая эмоций, взвизгнул я. Да, я чертов гений! Я знаю ответы на все вопросы!

Врач опять что-то записал.

– Ты ещё не устал? Можно ещё вопрос? – мило улыбался Герман Викторович.

– Да!

– Что ты любишь больше всего?

Я задумался. Таких вещей было полным полно. Я любил маму, папу, бабушку, дедушку, моего друга Макса, я любил конфеты, я любил играть; любил, когда солнышко греет, любил ходить с папой поплавать или кататься с ним на велосипеде, любил смотреть на облака и искать в них животных, любил Тома Сойера; любил, когда дождь идет, а я под ним прыгаю, чтобы поскорее вырасти, любил смотреть с дедом на ночное небо, любил сидеть с закрытыми глазами; любил свою новую рубашечку, любил бабушкиных соседок, особенно ту, которая подарила мне книгу, она очень по-доброму со мной разговаривает, любил гладить котов и собак… я мог перечислять в своей голове это бесконечно.

– Так что, Урбан? Или ты не хочешь мне это рассказывать?

Я смущённо покачал головой в разные стороны. И мне почему-то стало стыдно. Врач это заметил, и, что-то записав, решил меня подбодрить:

– Всё в порядке. Я тоже не люблю говорить о таких вещах, но, может быть, ты мне скажешь тогда, что тебе не нравится?

– Киви! – быстро ответил я.

– Киви? Что это?

– Это монстр.

– Монстр? Ты говоришь про птичку или про фрукт?

– Я говорю про монстра.

Я и сейчас их терпеть не могу. Кто их придумал? Уверен, что этому фрукту точно не нашлось бы места в райском саду. Я так ни разу и не осмелился его попробовать, хотя знаю наверняка, что он такой же отвратительный на вкус, как и по внешнему виду. Волосатое чудовище, внутри которого мерзкая зеленая составляющая, и черная оболочка семечек, которая образует глаз, смотрящий прямиком на меня.

Этот день я не забуду никогда. Я вышел встречать родителей, которые вернулись с работы пораньше, и мама, стоя в коридоре, достала из сумки и протянула мне «это». Я закричал и пустился со всех ног подальше от злосчастного фрукта. В моём богатом воображении он рисовался мне коричневым мохнатым монстром, его противные мелкие волосики шевелились, и я прямо чувствовал, как они, касаясь меня, превращались в острые иглы, впивающиеся в мою детскую кожу. Фрукт ждал, когда я, потеряв бдительность, решу взять его и в тотчас атаковал бы меня. Родители лишь посмеялись над моей необычной реакцией, и от этого становилось обидно. Чуть позже мама позвала меня на ужин, и я, усевшись за стол, стал уплетать за обе щеки то, что она приготовила, чтобы поскорее расправиться с едой и получить долгожданный десерт, о котором я грезил прошедший день. Осилив, наконец, многострадальный ужин, я показал маме пустую тарелку, и она достала из шкафа блюдце, на котором виднелись, конфеты, печенье и…О, Боже!… порезанные тонкими пластинками киви! Я сразу узнал их по кожуре. Этот фрукт настолько богомерзкий, что даже внутри него нет ничего святого. Кислотно-зеленая и блестящая от влаги мякоть, по одному только виду которой, можно понять, что к ней не стоит прикасаться. А ещё белая сердцевина, окруженная черными семенами, образующими вместе нечеловеческие зенки, коих на тарелке лежало порезанными бесчисленное множество. И все они сверлят меня насквозь, до дрожи внутри, до нестерпимого желания убежать от их взора. Мама же говорила мне:

– Ну, чего ты так пугаешься, сынок? Попробуй!

Все взрослые так делают. Ну, чего ты капризничаешь, сынок? В баню нужно ходить, чтобы хорошенько попариться. Ну, чего ты нос воротишь от рыбьего жира, сынок? Это полезно для твоего здоровья. Ну, чего ты пугаешься, сынок? Это лишь волосатые глаза, которые пришли, чтобы забрать твою душу. Послушайте, никогда не связывайтесь с киви. Никогда!

Ещё раз ответив, что это монстр, мне опять стало стыдно перед таким добрым доктором, и я снова огорчился. Врач ещё раз что-то записал в своей тетради, а потом достал из своего деревянного стола кучу интересных игрушек: всевозможные картинки, цифры, множество букв и огромные пазлы. Мы долго играли с доктором, а он между делом задавал мне вопросы. Он интересовался моей жизнью в деревне, моими увлечениями, домашними делами и, особенно, Максом. Мне понравилось играть с таким милым врачом как Герман Викторович. Когда я закончил собирать пазл, доктор попросил меня выйти глянуть, не вернулась ли мама, и если она на месте, то пригласить её, а самому оставаться в коридоре. Мама к моему удивлению уже вернулась, и я, следуя наставлению Германа Викторовича, попросил её зайти, а сам уселся ближе к окну и решил наблюдать за небом, попутно в своем воображении продолжая играть с врачом. Не знаю, сколько прошло времени, но мама вышла озадаченная, а вместе с ней вышел и доктор. Он сказал, что был очень рад познакомиться с таким интересным ребенком как я, и играть со мной довольно увлекательно. Сказал, что я могу приходить в любое время, если станет скучно. Мама качнула головой, поняв намек врача. Мы ещё раз поблагодарили Германа Викторовича и отправились домой.

Я очень сожалел, что не увижусь теперь с Максом, ведь всё предстоящее лето мне придётся провести дома. Мама даже взяла отпуск для такого события, чтобы чуть поднатаскать меня перед школой, и изучить что-то новое, да и вдобавок бабушка с дедом, наверняка устали от меня. Надеюсь, что Макс зайдёт ко мне домой, и бабушка скажет ему, что я уехал, и он не будет меня каждый день ждать в Штабе. Мне было ужасно стыдно, что я вот так вот уехал, не попрощавшись со своим лучшим другом. Ничего страшного, я ещё обязательно приеду к бабушке, и встречусь с Максом.

Глава 2

Я грезил мечтами о школе, о том, как там будет весело и интересно. Мои мысли теперь были заняты только предстоящей учебой, мне казалось, что это будет увлекательно! По крайней мере, со слов моих родителей всё выглядело многообещающе. Попав в школу, я огляделся и понял, что это лишь большая копия детского сада, в которой собраны всё те же безумные дети, что окружали меня раньше. Раздосадованный я отправился на последнюю парту, на которой и просидел всё своё дальнейшее обучение. За время, проведенное в школе, у меня была еще уйма возможностей подружится с другими школьниками, но я каждый раз с сожалением убеждался в том, что мои фантазии гораздо интереснее.

Год за годом я молча наблюдал за происходящим, бывало, конечно, с интересом, но чаще просто думая о своём. Если спросить моих одноклассников, помнят ли они меня, то большая часть задумчиво отведёт глаза вбок и наморщит лоб, а затем отрицательно покачает головой. Остальные же скажут: «А это случайно не тот странный паренёк, который сидел на последней парте в крайнем ряду? Да, точно-точно, это он. Или не он… погодите.»

В то время как учителя пытались донести до меня фундаментальные основы, о которых я непременно, как им казалось, должен знать, я сидел и считал ворон. Как им казалось. Из-за этого, начиная с самых младших классов, у меня появились проблемы с учёбой. Точнее проблем с учёбой у меня не возникало, так как я схватывал на лету весь материал, который проходили. Более того мог запомнить и, что самое главное, понять всю ту информацию, которую нам давали на занятиях. Единственное, что я не мог понять, какую пользу эти знанию несут? Как раз поэтому я до сих пор уверен, что проблем с учёбой у меня не было, – проблемы были с учителями. Моих родителей на этой почве регулярно вызывали в школу, однако они, зная мои особенности, лишь утвердительно кивали головой, глядя в глаза преподавателям, и обещали заняться моим воспитанием. Придя же домой после таких вот разговоров, родители в очередной раз просили меня быть более сосредоточенным, или хотя бы делать заинтересованный вид. В конечном итоге, они перестали просить меня делать даже это. А потом и учителя смирились с тем, что меня не изменить, тем более, что проблем с дисциплиной у вечно сидящего на последнем ряду и задумчиво смотрящего в окно мальчика – нет. И быть, априори, не может.

Поэтому в то время, как, например, Наполеон I проигрывал битву под Ватерлоо66
  Битва при Ватерло́о – последнее крупное сражение французского императора Наполеона I.


[Закрыть], я в своем воображении моментально оказывался в составе тяжелой кавалерии, в пучине кровопролитного сражения, лихо опрокидывая французскую пехоту во благо справедливости и мира во всем мире. При этом, конечно, теряя нить повествования историка и просто дорисовывая происходящее в своей голове. Синусы и косинусы разных углов под звуки венского вальса образовывали правильные, а чаще неправильные формулы с решениями. Затем на сцену выходил Ньютон, который так ловко жонглировал яблоками, что очарованная его талантом публика римского Колизея единогласно поднимала большой палец вверх, желая выступления на бис. И на десерт! Как без него? Учитель химии, который вместе с великим русским учёным Менделеевым распивает авторский напиток, доказывая, что тот не мог придумать треклятую таблицу во сне.

– Не верю! – кричал учитель.

Менделеев в ответ лишь качал своей бородатой головой и разливал по новой.

Я, несомненно, очень отличался своим поведением от других детей, тем не менее, мне были не чужды чувства. Так, спустя время, мне безумно понравилась одна девушка из моего класса. Сейчас я уже даже не смогу вспомнить её имя. Как часто такое бывает, не правда ли? Кажется, что это навсегда – эта любовь, эта привязанность. Я никогда не предпринимал попыток и не давал никаких намёков на свою огромную симпатию на её счёт, и она, конечно, не могла знать, что за тем тихим парнем в самом конца кабинета скрывается её тайный обожатель. Я просто сидел и любовался её красотой, её голосом, порою, когда она проходила мимо, запахом её духов. Этого было достаточно. В один из самых обыкновенных февральских дней, в нашей школе решили почить память одного римского полевого врача, который по преданию тайно венчал несчастных возлюбленных тайком ото всех77
  День свято́го Валенти́на или День всех влюблённых – праздник, который отмечается 14 февраля во многих странах мира.


[Закрыть]. В связи с этим на входе в школу повесили некое подобие почтового ящика, куда каждый тайный воздыхатель мог анонимно кинуть своё признание в любви. Всю первую половину учебного дня моя голова была забита этим вопросом. И, наконец, я решил, что, пожалуй, этого делать не стоит. А перед самой переменой взял и быстро настрочил какое-то признание, текст которого я сейчас не вспомню, потому как писал я его в состоянии глубоко любовно-болевого шока от стрелы голожопого ангела. Проходя мимо почтового ящика, я как можно незаметнее для окружающих кинул своё послание и отправился обратно в кабинет, где-то в глубине души питая надежду, что сердце красавицы будет растоплено. Я встал у окна и, о чем-то мечтая, наблюдал за вьюгой, которая безобразничала за окном. Вдруг кто-то нежно коснулся моего плеча. Я обернулся. Передо мной стояла она! Моя милая девочка! Она держала в руках валентинку и улыбалась мне.

– Я знаю, что это ты написал, – мягко шепнула она.

– Откуда? – подняв бровь, я попытался изобразить удивление.

– Я тоже тебя люблю.

Земля ушла из-под ног. И волна блаженства пронеслась через меня. Всё так просто? Это невероятно! Я самый счастливый человек на всем белом свете! Мои глаза стали мокрыми от радости, и я обнял её. Мы ежедневно гуляли во дворе, держась за руки. А потом в один из весенних вечеров, сидя на лавочке, я поцеловал свою возлюбленную. Окончив школу, мы поженились и у нас появились маленькие детки. Девочка и мальчик. Такие красивые как она, и такие мечтательные как я. Они подросли. И вот уже у них появились дети. Наши внуки. Но, несмотря на такой огромный промежуток времени, наша любовь не угасла ни на уголёк. Она светилась ярким красным пламенем в наших сердцах. А потом….а потом прозвенел звонок на следующий урок. И я с грустью обнаружил, что так и сижу с бумажкой в руках. Эх, был бы рядом Макс, он бы обязательно смог мне помочь советом и приободрить. Интересно, как он там?

Я часто вспоминал своего друга и в свободные от учебы дни просился у родителей навестить бабушку с дедом. И конечно, Макса. Приезжая в деревню, я первым делом бежал в Штаб, но, к сожалению, так ни разу не встретил там своего друга. Я спрашивал про него у бабушки, а та лишь пожимала плечами на мой вопрос о нём и говорила, что не припомнит. Через несколько лет с нами не стало деда и я в память о нём, приезжая в гости к бабушке, вечерами садился на нашу с ним лавочку и вспоминал названия созвездий. Деревенские ребята, за которыми я любил наблюдать сидя на сарае, повзрослели и уже не играли в «заразу». Теперь их интересовали девушки и вечерние посиделки за самодельным деревянным столом, аккурат возле того места, где они раньше бегали. Я же все так же любил засиживаться на сарае, мечтая о том, что однажды знакомый голос окликнет меня, и мы как в старые добрые времена побежим играть в штаб. Но, время шло и с каждым годом лавочки наполненные бабушками все больше пустели. А Макса за все годы я так ни разу и не встретил.

Учёба в школе не приносила мне никакого удовольствия, при этом негативных чувств тоже не вызывала. Просто монотонная рутина. Годы летели. В очередной из бескрайних школьных дней, на замену нашему захворавшему учителю пришёл молодой амбициозный аспирант, который незамедлительно принялся устанавливать в нашем небольшом коллективе свои правила. Девочки были без ума от нового педагога и бесконечно шептались на переменах о нём. Парни в свою очередь яро невзлюбили новоявленный объект восхищения девушек, вероятно из ревности, хотя возможно и потому, что его строгость мешала им заниматься привычными детскими забавами, поэтому они стали всячески пакостить молодому преподавателю. Это было банально и глупо: то кнопку на стул положат, то монеты закинут в замочную скважину или чего хуже натрут классную доску мылом. До сих пор безмерно стыдно за своих сверстников. Нет, не потому что они занимались гнусными деяниями в отношении аспиранта, мне, честно признаться, он тоже был не по душе. Мне было стыдно, что у них не хватило мозгов и воображения для реально достойных и интересных гадостей.

Преподаватель назначал ответственных дежурных, давал уйму домашних заданий, устраивал ежедневные разборы полётов, а вдобавок каждую неделю проводил генеральную уборку класса. И с каждой новой пакостью в его адрес, он становился строже и строже, вероятнее всего зная поименно участников саботажа, он ежедневно требовал с ребят фантастическое, как казалось, знание пройденного материала, и чёткое выполнение домашних заданий. Меня он до поры до времени оставлял в стороне, то ли попросту не замечая, то ли видя, что я нахожусь в отстранении от происходящего. Во всяком случае и этому пришел конец.

В один из дней я мирно сидел на последней парте и любовался весенней природой за окном. Внезапно преподаватель окликнул меня по фамилии. и я, подскочив на стуле, уставился на педагога. Настроение у него в тот день было явно не из лучших – он рвал и метал с самого первого урока, и очередь дошла до меня.

– Молодой человек, вы тоже часть нашего замечательного коллектива, – со злой иронией прошипел педагог. – Почему бы вам не пересесть поближе?

Я засуетился. Нет, я не был против, хотя почувствовал, как волнение настойчиво начало пробиваться, словно росток внутри меня.

– Присаживайтесь сюда, – преподаватель указал на парту прямо напротив себя, – а то мне кажется, что вы упускаете часть материала.

Я встал со стула, чтобы пересесть вперед, как велел педагог. И вдруг почувствовал десятки глаз моих однокашников, уставившихся на меня. Я запаниковал. Это излишнее внимание в мою сторону, оно так непривычно, я готов пересесть, если бы не оно. Дрожащей рукой я взял учебники и двинулся вперёд, неожиданно почувствовав сильное головокружение. Я остановился. Нет, я уже не хочу пересаживаться вперёд, мне нравится сидеть поодаль. Моё дыхание сильно участилось, голова шла кругом, мне казалось, что ещё мгновение и я упаду. Я опёрся за близлежащий стул, дабы не грохнуться на пол кабинета, а из моей вспотевшей руки подло выскользнули учебники и грохнулись туда вместо меня. Класс взорвался хохотом, и я ощутил, как земля уходит из-под моих детских ног. Я не мог упасть, я держался изо всех сил. Если бы я упал, все бы подумали, что я какой-то ненормальный. И ничего не изменилось бы, однако я не хотел этого внимания к себе, я не хотел вперёд, я хотел остаться на своей любимой парте в самом конце класса. Я так привык. Я с самого детства сижу поодаль и просто наблюдаю. Что тебе нужно от меня? Чем я тебе не угодил? Ненавижу! Будь ты проклят, сукин сын!

Дальше всё как в тумане, я подбираю учебники с пола и двигаюсь вперёд. Одноклассники провожают меня взглядами. Учитель что-то говорит, но я не слышу. Или не хочу слышать. Я усаживаюсь за парту, с меня ручьём льётся влага, которая, попадая в глаза, очень больно щиплет. Я вытираю её рукавом. Учитель что-то говорит. Дети уже, вроде, не смотрят, хотя мне всё так же плохо. Моя голова гудит, а в ушах сильный писк. Я хочу пить. Я хочу, чтобы всё вернулось, как было. Мне нужно обратно на последнюю парту. Мне здесь не нравится. Я должен идти, я не могу здесь больше оставаться. Сгребу рукой учебники и ухожу. Да, так и сделаю. Сгребаю рукой учебники, встаю и ухожу. Но я всё так же сижу за партой. Это была фантазия. Я должен идти, я не могу здесь находиться, мне плохо. Картинка вокруг меня пульсирует, подобно кругам на воде, в которую кинули камень. Я встаю и ухожу, оставив учебники, у меня нет сил собрать их в кучу, просто открываю дверь и ухожу. Что? Этого не произошло? Чёрт. Я думал, что сделал это. Я всё так же сижу за партой. Учитель, что-то показывает на доске. Доска сделана из дерева, моя парта сделана из дерева, я сделан из кожи. Почему мы такие разные? Что происходит? Мне нужно идти обратно на последнюю парту, когда я находился там, всё было нормально. Я собираю учебники и спокойно иду обратно. Нет, я должен уходить совсем. Домой. Дома деревянный стол, а там на последнем ряду деревянная парта, такая же, как здесь. Все смотрят на меня. Что со мной происходит?! Пожалуйста, пусть это прекратиться. Глаза в моей голове смотрят на меня изнутри. Почему я их вижу? Это всё учитель, он во всём виноват, он специально меня сюда посадил, чтобы мне стало плохо. Учитель сделан из дерева, доска сделана из кожи. Этого не может быть! Этого не может быть! Этого не может быть? Глаза. Какие глаза? Где я? Когда пульсирующая волна доходит до меня, то сильно бьёт, и я на мгновение теряю сознание. Потом снова эти учебники, которые смотрят на меня и умоляют, чтобы я унёс их поскорее отсюда, туда, где на них не смотрит учитель. Пожалуйста, пусть это прекратиться. Дверь. Я должен уйти за неё и всё закончится. Я встаю и иду. Я иду мимо уставившихся на меня глаз учителей, смотрю на них изнутри. Пусть теперь они страдают. Я иду. Я должен увести Сашу туда, в сказку. Я должен. Снова волна. Где я? Почему все смотрят на меня сверху? Я умер? Я не хочу умирать. Я здесь, я живой. Не смотрите на меня сверху. Вообще не смотрите на меня. Я хочу на последнюю парту. Там было спокойно. Там никто не смотрел на меня сверху. Пожалуйста, мама, не смотри на меня сверху. Почему ты смотришь на меня? Я же прошу! Всё. Со мной всё нормально, я дома, за деревянным столом. Встаю и иду за дверь, которая ведет в туалет, где я умру, и всё закончится Глаза. Посмотрите мне в глаза. Я вас не боюсь, слышите? Я генерал! У меня есть рация. А кто вы? Жалкие аспирантики. Когда это закончится? Пожалуйста, пусть это закончится. Я не смогу так жить. Мама, налей мне, пожалуйста, мой любимый чай. И дай деревянную ложку. Ложку, которая сделана из дерева. Только чайную. Не столовую. Чайная ложка, это ребёнок столовой? Ты знала? Откуда? Тебе сказал учитель? Но, он же пытается мне навредить. Как? Он смотрит на меня сверху. Ты снова оставила меня в садике. Ты снова предала меня. Я открываю дверь и ухожу. Это последнее, что я помню в тот день.

Очнувшись, я обнаружил себя лежащим в больничной койке. Рядом со мной сидела плачущая мама, и, увидев, что я очнулся, очень обрадовалась и стала гладить мои щёки и что-то при этом бормотала. В мою руку была вставлена тонкая игла, которая служила проводником между мной и сосудом, вкачивающим внутрь меня лекарство. Мама заранее ограничила меня от резких движений, чуть касаясь меня рукой. Я огляделся вокруг, покачал головой и очень обрадовался, что этот кошмар закончился. Волны больше не били меня в лицо, а мои мысли собраны как прежде и не летели, следуя какой-то своей траектории, словно стрелы в ветреный день. Мне очень хотелось пить и казалось, что я истощён настолько, что не смогу разорвать свои слипшиеся губы, чтобы попросить об этом:

– Мам… воды… – отрывисто произнёс я.

Взяв прозрачный стакан с невысокой тумбочки, стоявшей по соседству с моей кроватью, она налила в него заветную жидкость. Я, испытывая трудности, оторвал голову от подушки, и мама, придерживая мой затылок рукой, наклонила стакан, чтобы я мог наконец-то попить. Я жадно глотал воду вместе с воздухом, потому что в таком положении пить представляет огромную трудность, и стакан через мгновенье опустел. Мама налила ещё кружку. Потом ещё. Когда я допивал пятый стакан, в палату неожиданно зашёл Герман Викторович. Ну, вы помните его? Дружелюбный доктор, с которым мы собирали пазлы и рассматривали картинки. Я не узнал его сразу, из за накинутого на него сверху больничного халат. Доктор хоть и был в этот раз весьма суетлив, тем не менее улыбался мне и даже подмигнул. Он осмотрел меня, снова что-то записывая в своей зелёной тетради. Я помню её, это та самая тетрадь, которую он заполнял, когда я посетил его в прошлый раз. Сегодня доктор сам сделал ко мне визит, и я понимал почему. Герман Викторович показал моей маме какой-то сигнал, который он наверное думал, я не замечу, и мама покинула палату, перед этим спросив, не хочу ли я чего-нибудь вкусненького? Я отказался. Во рту стоял тошнотворный вкус, и аппетита совсем не было. Мама удивилась и сказала, что сама что-нибудь придумает.

После того как мама ушла, Герман Викторович принялся задавать мне вопросы о том, с чего это началось? Было ли похожее раньше, что я помню из последнего. Я долго не мог объяснить врачу мои мысли и переживания, но, обладая каким-то диковинным даром, доктор смог меня разговорить, и я поведал ему всё до мельчайших подробностей. Также как рассказываю сейчас вам. Герман Викторович что-то записывал и, почти не отрываясь, задавал мне вопросы. Небольшая тетрадка была исписана полностью, после чего он спросил, боюсь ли я происходящего со мной? Честно сказать, я не боялся этого, ровным счётом до того момента, пока не услышал этот вопрос. Это так подозрительно. Я чувствовал, что в этом есть какая-то опасность, о которой мне бояться рассказать. Я догадывался, что болен. Раньше я с лёгкостью мог придумывать миллиарды фантазий и безопасно носить их в своей голове. Однако в это раз, они как будто вырвались из меня. Они были злыми и пугающими. Я не мог их сдерживать, они, словно устроили бунт. Я уже не чувствовал, что я хозяин своего воображения. Словно сотни телевизионных каналов включились одновременно в моей голове и транслировали картинку и звук прямиком в мозг, все вместе, на максимальной громкости, постоянно перебивая друг друга. Раньше я в любой момент мог отличить фантазию от реальности, но в этот день они словно переплелись в одно целое. И фантазии были не мои, они просто назло появлялись в моей голове, а я не мог на них повлиять. Я лишь обрывками пытался осознать происходящее, и опять утопал в бесконечном потоке бреда, вырвавшегося из моего сознания наружу.

Врач, выслушав меня, достал из своего чёрного дипломата знакомый мне реквизит, и предложил заново пройти тесты. Постучавшись в дверь, наш тест прервала мама с вопросом, может ли она зайти? Врач кивнул головой и сказал, что мы уже закончили, а затем отозвал мою маму на пару слов. Пару слов затянулись в очень долгий диалог, и я успел уснуть. Но, как только дверь палаты открылась, я снова открыл глаза. Мама села со мной рядом на кушетку, а врач, пододвинув стул напротив нас, сказал, что нам сейчас нужно очень серьёзно поговорить, и что я должен это знать, и они с мамой решили, что лучше узнать это от врача. Как оказалось, мои фантазии и кратковременное помешательство на уроке – результат необратимых процессов в моём мозге, что я болен, и должен круглосуточно быть под наблюдением, принимая таблетки.