Текст книги "Урбан"

Последнее, что я помню, это как я сам себя поджёг и ушёл освещать путь людям, чтобы они, наконец, всё осознали.

Глава 3

– Почему всё белое? Я умер? Где я?

Я откинул простыню, укрывавшую меня сверху, и увидел окружающее меня пространство, вызвавшее у меня сиюсекундно сильнейший шок. Этого не может. Серые стены. Серая кровать. Серый костлявый человек, сидящий на соседней серой кровати. Серое солнце, пытающееся пробиться сквозь решетчатое окно. Серость. Серостью наполнено всё здесь. Я тотчас ощутил этот заплесневелый запах серости. Я попытался встать с кровати и найти врача, чтобы объяснить ему, что я нахожусь здесь по ошибке, как вдруг почувствовал сильное головокружение и снова упал обратно. Я попытался осмотреть себя и обнаружил, что на мне полностью чужая одежда, даже трусы были не мои. Это была роба. В этот момент существо стало сильно кашлять, а после того как приступ закончился, прохрипело:

– Оклемался? Ты в психушке.

Мне не хотелось с ним разговаривать, поэтому я просто промолчал. Я прекрасно догадывался, где я, и меня сейчас волновало лишь моё ошибочное нахождение в этом замечательном заведении. Головокружение не прекращалось, и я молча наблюдал за кружившими над моей головой остатками давно пошарканной картины, которая нарисована на потолке палаты, а спустя время мой вестибулярный аппарат не выдержал, и меня стошнило. Приятного мало. Одно радует – моментально пропало головокружение.

Существо с соседней кровати встало и вышло в дверной проём, в котором к моему удивлению отсутствовала дверь, и через некоторое время привело человека, который являлся то ли врачом, то ли санитаром. Существо плюхнулось обратно в кровать, а неизвестный мне человек, оглядев меня на секунду, вышел, и вернулся с тряпкой, которую пренебрежительно швырнул мне в кровать. Мы без слов поняли друг друга, и я преступил к уборке. Я пытался убрать своё содержимое желудка, но тошнота подкатывала к моему горлу и, я, отворачиваясь, пытался её сдержать. Спустя 10 минут, я не продвинулся в своей уборке ни на миллиметр, всё оставалось на своих местах. Существо, наблюдающее за моими потугами сверху, внезапно предложило:

– Давай я за 5 сигарет уберу.

Я поднял голову и, приглядевшись повнимательней, увидел вместо существа молодого худощавого парня лет 20. Его голова казалась непропорционально большой, словно у инопланетянина, а тело покрывали торчащие отовсюду синющие вены, они были такие большие и страшные, что казалось, будто это наросты на костлявых руках пришельца. Я бы с удовольствием заплатил ему и целой пачкой, если бы она у меня была.

– У меня нет, – с грустью ответил я.

– Посмотри в тумбе, – предложило существо.

Я на коленях обполз кровать и наткнулся на серую тумбу с выдвижным верхним ящиком. Она тоже серая! Почему тут всё серое? Неужели, если кто-то хочет вылечить психически нездорового человека, то нужно всё делать таким угрюмым и мрачным. Люди, будучи абсолютно здоровыми, часто любят повторять, что они не такие как все, что у них психологические проблемы, депрессия, шизофрения. Они, пытаясь привлечь к себе внимание, режут вены, а потом оказываются здесь. Попадая сюда совершенно здоровыми, здесь же лишь от одной окружающей серости сходят с ума. Я выдвинул верхнюю полку, она оказалась пустой. Затем открыл дверку нижнего шкафчика. Пусто. Придется убираться самому. Я молча пополз обратно, и как будто обиделся на существо, за то, что у меня ничего не оказалось в тумбе, хотя он ведь просто хотел мне помочь. Изрядно потрудившись, я наконец справился со своими рвотными массами и направился в дверной проём, выйдя из которого моментально был остановлен сидящим справа от палаты санитаром.

– Стоять. Тебе нельзя выходить, – рявкнул на меня подскочивший санитар.

– Мне нужно вымыть тряпку, – сообщил я извиняющимся тоном. – И ещё я хочу в туалет.

Санитар заглянул в комнату, что-то сказал существу и, указав мне головой следовать за ним, направился в сторону туалета. Войдя в уборную, я почувствовал всем нам прекрасно знакомый запах общественного туалета, этакое сочетание мочи и хлорки. Санитар встал рядом со мной и приказным тоном сказал, чтобы я делал свои дела при нём. Интересно, это его фетиш? Или он боится, что я смоюсь в прямом и переносном смысле. Я не стал задавать никаких вопросов и, справив свою нужду, мы поплелись обратно в палату.

– Ты сейчас в смотровой палате, – пробубнил мне в спину санитар. – Через 2 недели, если анализы будут нормальные, то переведут в общие.

Я молча кивнул. С ума сойти! Две недели, только, чтобы перевестись к остальным психам.

Время на эти две недели остановилось. Я целыми днями сидел в палате и сквозь пустой дверной проём наблюдал за циферблатом часов, висевших в коридоре, и то ли от безысходности, то ли от безделья, пытался ускорить движение стрелок часов. Существо через пару дней перевели в общие палаты, а на его место подселили молодого человека. Он выглядел обычно, как мы с вами. Однако в отличие от скучных нас, он и ни ел, ни спал – только танцевал. И делал это очень заразительно. Будто в его голове играла какая-то потрясающая музыка и он, отдавая всего себя, придавался танцу. Честно признаться, я сам частенько покачивал головой в такт его движениям. Я смотрел на него как на телевизор, который транслировал 24/7 модные танцевальные клипы с его участием.

За две недели моего карантина я несколько раз встречался со здешним врачом, которая обладала благозвучным именем Луиза, которое продолжало неблагозвучное для девушки отчество Олеговна. Луиза Олеговна сообщила мне, что попал я сюда из за машрум, которые ввиду своих специфических свойств спровоцировали мою тихо дремлющую в глубинах сознания болезнь. И те самые, давно позабытые мною фантазии, сидящие в фармакологических клетках, неожиданно вырвались наружу. К моему удивлению я провёл в состоянии полного беспамятства около недели, друзья держали меня дома, в надежде, что всё пройдёт, но, в конце концов, от безысходности вызвали скорую, после того, как я, облившись медицинским спиртом, поджёг себя и выбежал на балкон. Мне снова выписали кучу таблеток и регулярно делали уколы, от которых уже через пару дней мной завладела полная апатия. Внутри я был всё тем же человеком и сожалел о том, что угодил сюда. Я нервничал оттого, что время так медленно идёт, я хотел смеяться при виде моего вечно танцующего соседа, мне хотелось плакать от этой обреченности, но я просто не мог это сделать. Дальше моих чувств это никак не выходило наружу. Танцующего соседа тоже накачивали лекарствами. Как только его подселили, чтобы он хоть изредка засыпал, его привязывали к кровати и делали укол, от которого он через пару минут полностью отключался, а спустя время он уже всё меньше и меньше танцевал. В тот момент, когда меня переводили в общие палаты, он уже просто изредка покачивал головой, словно игрушечная собачка, стоящая в машине и кивающая при неровностях на дороге.

Наконец-то оказавшись в общем отделении, я не обнаружил буйных психопатов, которые рисовались в моей голове, хотя многое из того, что происходило в лечебнице, я помню очень смутно. Поговаривают, что всё это действие лекарств. Вокруг в основном ходили понурые и малообщительные люди с безжизненным взглядом, которые в унисон, шаркали ногами по полу, что меня дико раздражало. Что трудно поднять ноги? Во всех палатах, всё так же не было дверей, и выглядели они одинаково: два ряда кроватей, за ней пепельно-серая стена и покрытое ржавой сеткой грязное окно, за которым скрывалась мощная решетка. На обед безвкусная каша, которую больные ели громко стуча ложками, в этот раз, создавая звуки хаоса, что меня дико раздражало. Что трудно не стучать? Персонал больницы выглядел внушительно и создавал впечатление властных людей, которые желают нам только зла, будут грубы и неприветливы. На деле оказалось наоборот – всем до нас не было дела. Ходят и ходят эти психопаты как приведения по старому замку в своих грязных одеяниях, ну и пусть делают это, главное, чтобы никого не пугали. Зеркала по причинам безопасности отсутствовали, и я понятия не имел, как выгляжу, хотя мне очень хотелось увидеть своё лицо. Мне до сих пор казалось, что я – это вовсе не я, и, смотря на свои руки, я не узнавал в них своих. Попросить на секунду зеркало у человека, сидящего на вахте, я постеснялся. Мне казалось, что он сочтёт меня психом, коим я в отличие от остальных точно не являлся. Ночью больные засыпали и начинали свою шумную музыкальную арию из храпов, стонов и визгов. Я же не мог нормально спать в этой оркестровой яме. Это ощущалось словно Китайская пытка, которая не просто раздражала меня, а убивала. Что трудно спать спокойно?

Друзья меня так ни разу и не навестили, хотя я день за днём ждал их, сидя на засаленном диване, расположенном в коридоре психушки, и смотрел телевизор вместе с одним и тем же молчаливым соседом. Когда телевизор выключали, я уходил обратно в комнату, а сосед оставался смотреть дальше. Чаще я просто наблюдал за происходящим вокруг меня, с грустью понимая, что если в скором времени не выпишусь из больницы, то рано или поздно стану, точно таким же психом, как и окружающие меня люди. Если и есть на земле ад, то он находится там, или, по крайней мере, это один из его филиалов.

В один из вечеров, моё привычное течение дел нарушила она – худощавая коротко стриженая девушка, которую звали Дарина. Хотя мне она представилась как Дада. Девушка была сиротой, со сложными жизненными обстоятельствами, тем не менее, оставаясь довольно общительной хохотушкой. А что самое главное – Дада не была похожа на представителей местной фауны, и я первое время даже стеснялся спросить, по какой причине она оказалось в этом злачном месте. Девушка подсела ко мне и как можно серьёзнее сказала:

– Знаешь, я наблюдаю за тобой и хочу сказать, что ты самый ненормальный из всех присутствующих. Поэтому хочу познакомиться с тобой!

Меня будто обдало леденящей водой в адски жаркий день! Я уставился на девушку с выражением лица полоумного маньяка и улыбнулся. Я был удивлен, оскорблен и восхищен одновременно. Никто никогда не знакомился со мной по-настоящему. Я жил не просто изгоем, я – изгой в обществе изгоев.

– Я не псих, – единственное, что смог ответить я, спустя 30 секундное молчание.

– Знаем, знаем, – хихикнула Дада.

– Я – правда, не псих, – решил я настоять на своём.

– Тогда что ты тут делаешь? – девушка ещё больше рассмеялась.

Такое отношение я не собирался терпеть и, решив, что Дада села просто для того, чтобы поиздеваться надо мной, я отвернулся и продолжил своё наблюдение за происходящим.

– А говоришь не псих, – девушка развела руки в стороны и пожала плечами.

Я продолжал молчать.

– Ты здесь по ошибке? – не унималась новоявленная собеседница.

Я молчал.

– В том, чтобы быть не таким как все нет ничего ужасного, – продолжала девушка.

Я, не отрываясь, смотрел перед собой, но, давно потерял объекты наблюдения из виду. Я боялся, что Дада сейчас встанет и уйдёт, решив, что я реально психопат, но ничего не мог с собой поделать. Ещё слово, ещё словечко и я обязательно отвечу тебе, только не уходи. Я чувствую, что ты не причинишь мне вреда. Я чувствую, что реально интересен тебе. Ещё слово. Я непременно отвечу. Пожалуйста.

Девушка встала со стула и моё сердце замерло. Нет, только не это. Она сейчас уйдёт, и я потеряю её. Я повернулся к девушке и уже собрался сказать что-то, что остановило бы её, как вдруг увидел, что она, сделав в мою сторону реверанс, закружилась в танце. Движение за движением, изящно скользя по свистящему полу больницы, Дада, подобно порывистому морскому ветерку, танцевала, не обращая внимания на уставившихся на неё окружающих. Её танец проносился в моей голове музыкой Свиридова или Прокофьева, в то время как за её спиной опускались громадные декорации. Балерина, переодевшаяся из больничной робы в прозрачный тюник и пуанты, вставала прямиком на кончики пальцев, и кружилась точно юла, согнув одну ногу в колене, затем сольно порхала по сцене театра, и я словно завороженный смотрел на неё вместе с многочисленной публикой, сидящей по соседству. Её ножка, подобно стрелки от часов, двигалась в нужном направлении, перемещая нас вместе с ней во времени от классического русского балета до современной хореографии. Дада, покачиваясь из стороны в сторону, в мгновенье, словно на невидимых тросах, взлетала вверх к высоченному потолку сцены, и будто пёрышко на ветру, неспешно спускалась обратно к нам, таким далёким от искусства, но от этого не менее восхищенным зрителям. А затем, ступив со сцены, приблизилась ко мне и, наклонившись, шепнула:

– Видишь. Я тоже странная. Можешь мне доверять.

Я вспомнил историю, про то, как мой отец то ли для поддержки, то ли реально так считая, сказал мне в день, когда мне в первый раз поставили диагноз:

– Сын, знаешь, а я тебе даже завидую. Ты теперь можешь танцевать под дождём, и никто не скажет тебе ни слова.

Я поведал эту историю Даде, и она, рассмеявшись, одобрительно закачала головой. Так началось наше знакомство. Мы целые дни проводили вместе: общались на всевозможные темы, вместе ходили на приём пищи, обсуждали мировые новости, транслируемые по телевизору, знакомились с новыми пациентами и пытались помочь им своими беседами до конца не сойти с ума. Я уверен, что Дада понимает меня, как никто другой. Мы так сильно сблизились, что я не мыслил себя без неё.

В один из дней мы общались, сидя всё в том же коридоре, близко прижавшись друг к другу. Неожиданно для девушки я отстранился от нее и сказал:

– Знаешь, Дада. Я хочу сказать тебе мой секрет.

– Какой?

– Я никогда такого не говорил. Я хотел бы избавиться от своих фантазий. Они мне надоели, я хочу стать обычным

– Эх! – выдохнула Дада. – Я думала, ты мне в любви признаться хочешь.

Я не понял в тот момент, шутила она или нет, поэтому замолчал и завис на некоторое время. Дада же продолжила свою речь:

– Я тоже хочу тогда сказать тебе секрет.

Моё сердце волнительно кольнуло. А вдруг?

– Я сюда попала за попытку суицида!

Нервный срыв ввиду свалившихся на Дарину жизненных обстоятельств, задавил девушку настолько, что ей казалось, будто нахлынувшие трудности вот-вот разорвут её изнутри. Она схватила лезвие и глубоко порезала вены, пытаясь выпустить из себя кровь. Нет-нет. Не чтобы умереть. Просто ей захотелось высвободить напряжение таким способом.

Я озадаченно молчал.

– Понял теперь, каково мне? – спросила девушка и неожиданно впилась мне в губы поцелуем.

О, это чувство! Некоторые целуются в детском саду, кто-то в школе. Но, поверьте, чем вы старше, тем более запоминающийся и волнительный для вас будет первый поцелуй. Хотя откуда мне знать? Я же не целовался раньше и не могу сравнить.

Теперь мы украдкой целовались при любом удобном случае, так как отношения внутри лечебницы были запрещены. Мы старались быстрее закончить обед и, пока никого нет, забегали в пустующие палаты и предавались страсти, кипевшей внутри нас. Мы падали на первую попавшуюся железную кровать и целовались с такой силой, что губы становились синие и, только заслышав шаги возвращающихся пациентов, выпрыгивали из палат, как ни в чём не бывало, хотя, поверьте, оторваться даже под страхом смерти от такого занятия очень трудно.

Мои родители довольно часто навещали меня, и я всегда рассказывал им про свою возлюбленную. Уверен, что они в глубине души боялись, что она моя очередная галлюцинация, и я обещал их познакомить, как только выпишусь. Дарина стала неотъемлемой частью моей жизни. Будто частичка меня, которой мне так не хватало, чтобы стать полноценной частью общества. Она заключала в себе недостающие мне черты характера. Смелость, общительность, наглость. Это моя судьба – и я непременно женюсь на ней!

Прошло время, и по договорённости с врачом я выписался одновременно с моей возлюбленной, которая учтиво просрочила своё нахождение в заточении на целый месяц. Выйдя с баулами из стен старой больницы, я бегло огляделся и обнаружил моих родителей, которые, сидя в глубине зеленеющего парка, о чём-то разговаривали, склонившись друг к другу. Я взял свободной рукой Даду и потащил её к родителям.

– Мама, папа! Это – Дарина! – я громко и решительно прервал их разговор.

Родители, подскочив со скамьи, через мгновение бросились нас обнимать. Мы побросали свои тяжелые сумки, и мама со слезами на глазах сильно прижала нас двоих и по очереди целовала нас в щёки, а отец обнимал маму сзади, украдкой вытирая слёзы. Мы стояли так очень долго. Это было так волнительно! Всё время я обещал Даде, что всё будет хорошо, и мои родители примут её как свою, что мы будем жить долго и счастливо, но знаете, эти семена сомнений, которые всегда есть где-то в глубине души. Отец по-взрослому пожал мне руку. Это самый первый раз, когда мы с ним так сделали. Ты можешь пожать тысячи рук в своей жизни перед этим событием, это станет твоей обыденностью – жать руки людям, чтобы поприветствовать их, но пожатие руки отца – это нечто большее.

Мы с Дадой уселись напротив родителей и затеяли разговор. Получился настоящий семейный круг, о котором я так мечтал всю свою жизнь. Родители задавали нам вопросы, Дада рассказывала про свою жизнь, а я в основном молчал и улыбался, наслаждаясь происходящим. Мне впервые не хотелось влезать в свои фантазии, я видел интерес в том, что происходит прямо здесь и сейчас передо мной. Мы очень долго разговаривали сидя в этом парке, увлеченные беседой, что совсем забыли, где мы находимся.

– Может, всё-таки поедем домой и там продолжил? —с усмешкой перебил очередной диалог отец.

Дружно рассмеявшись, мы закивали головами.

– Да, что-то мы заболтались, – поддержала его инициативу мама. – Вы, наверное, кушать хотите и устали.

Кушать мы хотели, да. А вот отдыхать не хотелось точно. Хотелось бегать, куда-нибудь съездить. Дел в этом мире можно найти предостаточно, но никак не отдыхать. Собрав свои вещи, мы отправились к машине и попутно продолжали беседу. Разговаривали мы и в машине, и по прибытию домой за обеденным столом, и вечером, усевшись за просмотром кинофильма. Дада очень легко вписалась в мою семью, она словно родилась в ней. Пока они с мамой вели домашнее хозяйство, в новом доме, купленном моими родителями недалеко от города, мы с отцом занимались планировкой городской среды. Благо образования, которое я успел получить в университете, с лихвой хватило, чтобы устроится работать вместе с ним. То ли помогли книги, принесенные моим отцом еще в школьные годы, то ли кандидаты, которые приходили даже после университета, не обладали теми знаниями, что были у меня. Мы жили как настоящая дружная семья. Даже завели некоторые семейные традиции, как например каждую пятницу ужинали вместе и рассказывали о прошедшей неделе, поддерживая друг друга или радуясь заслугам.

Так постепенно летели дни, и вот наступил новый год, а затем весна, потом лето. Меня повысили по службе, Дада поступила в университет. Мы поженились и ждали малыша, поэтому решили провести лето на свежем воздухе. Много вещей мы решили не брать, и налегке отправились в ту самую тихую деревушку моего детства. Всю дорогу в автобусе, я рассказывал любимой о своих детских приключениях, о том, откуда я знаю все созвездия и конечно о Максе. Дада внимательно слушала и над каждой историей громко смеялась, судя по всему будя весь автобус, потому что через некоторое время люди начали бубнить. Хотя нам было все равно. Мы были счастливы.

Доехав до места и выйдя из автобуса, я, словно исказив время, оказался в прошлом. Первое на что я удивлённо обратил внимание, это то как, вокруг все разительно уменьшилось по сравнению с тем, каким казалось в детстве: огромные дома, длиннющие дороги, глубокие колодцы, широченные ручьи – теперь всё это стало таким крохотным. Я словно Алиса, которая съела пирожное и увеличилась. Это было очень необычно. Рассказав Даде о своих необычных ощущениях, я снова вызвал смех и она обняв меня, поцеловала в ушко и сказала, что я все такой же маленький фантазёр как и раньше. Мы шли от остановки до дома и я словно флешбеками видел себя бегающим по здешним местам. Вот здесь за деревом я прятался, будучи шпионом. А вот здесь все так же стоит заброшенная кабина грузовика, в которую я залезал и воображал себя водителем. Вот здесь за кустами был наш штаб. А вот здесь мы с Максом играли в футбол. Всё было на своих местах. Единственное, не хватало бабушек, по обыкновению сидящих на лавках у подъезда.

Добравшись до бабушкиной квартиры, я заметил некоторые изменения интерьера, стены были покрашены, и почти все старые вещи кроме серванта и трюмо были выброшены. В комнате, где я спал в детстве, с удивлением обнаружилось отсутствие ковра и наличие тумбы, на которой стоял новый телевизор. Похоже, что отец после смерти бабушки, решил освежить интерьер.

Я провёл Даде небольшую экскурсию по дому, показал фотографии моих предков, которые с трудом нашёл спрятанными под кроватью. Мы разложили вещи и, поскольку не взяли с собой ничего из еды, я отправился в местный магазинчик, построенный на месте того самого, в который я бегал покупать себе вкусности. Деревенский магазин, хоть и построен относительно недавно, внутри по антуражу целиком и полностью выглядел как раньше. Встав в очередь, я заметил на себе изучающие взгляды других покупателей и продавщицы. Ссылаясь на то, что я выгляжу помятым после поездки или потому что меня здесь раньше никто не видел, я постарался не придавать этому значения. Выбрав подходящий кофе и решив про запас взять сигарет, я озвучил свои пожелания продавщице и почувствовал как между мной и человеком, стоящим позади меня, влез юноша моего возраста, со словами:

– Мне только сигарет, извините.

Я был не против этого, потому что уже купил нужный мне товар, а сосед позади меня никак не отреагировал на происходящее. Да и действительно, чего устраивать скандал, пятисекундное дело. Это и отличает деревню от города, а именно отношение людей к жизни. Получив покупки, я вышел из машины временем под названием «деревенский магазин» и направился в сторону дома. Как вдруг услышал такой знакомый, хоть и погрубевший голос:

– Урбан?

Я обернулся и увидел паренька, который влез между нами в надежде поскорее получить порцию никотина. Сомнений быть не могло, это – Макс. Он был всё такой же опрятно одетый паренёк, с длинными светлыми волосами, видневшимися из-под бейсболки. На нём были недорогие джинсы и кроссовки, и в целом он создавал впечатление обычного парня, если бы не одно но, это его улыбка. Он улыбался мне в 32 зуба, как и раньше, и, безусловно, радовался нашей встрече, что подтверждали его блестящие в сумерках и потемневшие со временем до тёмно-синих глаза.

– Макс? – глупо переспросил я, хотя точно знал ответ.

– Здорова, дружище! – уже не шепелявивший Макс подбежал ко мне и крепко по-братски обнял, словно человека, которого ждал всю свою жизнь. – Как ты? Рад тебя видеть, Урбан!

– И я рад тебя видеть, Макс! Ты повзрослел! – я понимал, что это звучало очень глупо. Почему-то с Максом я постоянно нёс всякую несусветную чушь.

– Неужели? Быть не может? Ну, ты – Урбан! – стал остро отшучиваться он. Но мне было всё равно, я невероятно счастлив был встретить моего друга.

Я пригласил Макса на чашку кофе, и мы побрели от старого нового магазинчика в мою сторону. Макс рассказывал свои неиссякаемые истории из жизни, о том, как он успел обручиться и стать отцом, о своей службе в армии и что однажды даже имел проблемы с законом. Ещё Макс рассказал, что стал свидетелем какого-то убийства, которое раскрыли только благодаря нему. Подойдя к дому, мы уселись на лавочку, и закурив, Макс отломил от старой вишни свисавший рядом прутик и начертил на земле прямоугольник, а потом выдохнув большой клубок дыма произнес:

– Значит так, солдат. Это наша последняя война! Всё или ничего! Назад дороги нет.

А затем ловко расчертил план наступления. Я подавал ему предметы, которые находил поблизости, и мы громко смеясь, вспоминали детство. Макс поведал, что в те годы ему пришлось переехать жить к тёте, и собственно поэтому он всё детство прожил не здесь.

– Пошли я тебя с женой познакомлю, – предложил я Максу.

– Так ты женат? А чего молчишь? Пошли, конечно, Урбан!

Мы поднялись на второй этаж, и я позвонил в старый висящий на проводах звонок. Через некоторое время Дада через дверь спросила «кто там?» и я ответил: «Мы!». После пяти секундой паузы дверь открылась, и я увидел через щель выглядывающие удивленные глаза моей возлюбленной.

– Не пугай меня! – довольно грубо изрекла Дада и открыла дверь полностью.

Мы с Максом вошли в квартиру бабулечки и встали на пороге. Дада удивлённо уставилась на меня, и я от смятения впал в некий ступор, а после паузы, указывая в сторону Макса, произнес:

– Знакомься, милая, это мой друг детства – Макс.

Дада смотрела на меня, не отрываясь, и её глаза становились всё шире, а спустя пару секунд, она стала медленно отводить взгляд в угол, куда я указывал рукой, а затем снова на меня:

– Не пугай меня! – задрожал голос Дады, и она неуверенно закачала голой. – Не пугай меня! Умоляю!

Макс стоял, будто статуя, и смотрел на Дарину не отрываясь, его взгляд стал дико пугающий и неживой.

– Это какая-то шутка, милый? Да? – умоляющим голосом заверещала Дада. – Скажи, что это шутка!

Я не мог в это поверить. Неужели всё-таки мои родители правы? Неужели доктор, которого я тогда так невзлюбил, действительно хотел мне помочь? Боже, я действительно чёртов психопат! Я не верю, этого не может быть. Всё же было нормально. Я вылечился. Я завёл жену. У меня вот-вот должен появиться ребенок. Зачем ты снова появился в моей жизни?

Макс, словно слыша мои внутренний голос, повернулся ко мне и, глядя мне в глаза, произнес:

– Тебя бросили, Урбан. Ты никому не нужен. Только я один твой друг. Только я один тебя люблю.

Дада смотрела на меня и не прерываясь причитала:

– Пожалуйста, хватит. Хватит! Хватит, милый. Прекрати.

В моей голове прогремел взрыв, и я пытался собрать из осколков мысли, чтобы быстро принять решение. Однако у меня это не получалось.

– Пожалуйста, солнце. Хватит. Пожалуйста. Ты меня пугаешь! – перешла на крик Дада.

Я бросился к Дарине и обнял её, словно озаренный, нашёл нужное решение:

– Шучу, шучу, конечно! Прости. Прости. Я думал, что это смешно.

Дада оттолкнула меня и влепила сильную пощёчину. Я снова попытался её обнять, но она стала сопротивляться.

– Всё, всё. Прости. Я – дурак. Я, я… не хотел тебя напугать. Прости.

Дарина отталкивала и била меня своими маленькими кулаками в грудь, а Макс встал сзади неё и продолжал свою речь:

– Урбан, они тебя обманывают, они тебе лгут, они тебя не любят. Только я твой друг, Урбан. Я настоящий, а они нет.

Мысли в моей голове вырывались наружу пламенем, и мигом потухали, накрываемые цунами, а затем моментально застывали в воздухе, когда температура падала к точке кипения азота. Я не знал, что сказать, я был напуган и раздавлен открывшимися обстоятельствами. Вся моя жизнь стала ложью. Я действительно чёртов псих, и люди вокруг лишь хотели мне помочь с самого детства, а я их ненавидел, я считал, что они желают мне зла. Какой же я идиот!

Дада, уже успокоившись, еле-еле стучала мне в грудь и почти перестала плакать, а Макс продолжал свою речь, как заевшая пластинка. Я его не слушал и всем видом показывал, что не замечаю. Я взял Даду за плечи и, чуть отодвинув от себя, улыбнулся и спросил:

– Ну, чего ты? Прости. Я думал, что ты подыграешь.

– Чёртов псих! – крикнула Дада и ткнула меня кулаком в грудь, загнув при этом нижнюю губу, показывая обиду.

Макс стоял и качал головой в разные стороны.

– Не верь… – я едва слышал доносившиеся от него фразы. – Урбан, дружище. Это всё ложь.

Я взял Даду за руку и повел на кухню, чтобы налить воды. Макс следовал за нами и продолжал повторять свою «шарманку». Мне казалось, что ещё миг, и моя голова лопнет. Будто кто-то растряс улей, который так давно сидел в моей голове, и мысли принялись жалить мою голову изнутри. Дада успокоилась, и я, ещё несколько раз извинившись перед ней, наконец, вымолил прощение.

Я не могу подвергать опасности свою любимую. Я боюсь причинить ей вред. Каково ей со мной таким? Сегодня я вижу Макса? А завтра приму её за грабителя и пристрелю, или удушу ночью, представив себя мангустом, а её коброй. Моя милая, Дариночка, я так тебя люблю. Я боюсь за тебя. Так не может больше продолжаться. Таким как я не место рядом с тобой. Таким как я не место на этой земле. Я – ненормален. Я – опасен. Я – психопат.

Ошметки идей летели одна за другой в мою голову, попадая в самую цель и выбивая меня из реальности. Туман окутывал мою больную фантазию, и я доживал остаток вечера по инерции. Отвечал на вопросы своей возлюбленной, о чём-то шутил, поел, сходил в душ. Хотя в тот момент в моей голове летели миллиарды прогнивших мыслей. Мой мир перевернулся. А всё это подогревал Макс, который не на секунду не отходил от меня и с каждым словом вбивал гвозди в остатки моего разума. Я чувствовал, как схожу с ума с каждой секундой. Ещё мгновенье и я уже не смогу себя контролировать. Я цеплялся разумом за редкие проблески своего потухающего сознания, и, возвращаясь, пытался удержаться в нём. Всё тщетно. Я обратно проваливался в поток червивого бреда, который когда-то называл фантазией. Я должен с этим что-то сделать, я не могу причинить вред своей любимой. Так не может продолжаться.

В очередное из возвращений в реальность, я пошёл к своей возлюбленной, которая в тот момент мирно спала в обнимку с книгой, и, поцеловав в щёку, мысленно попрощался с ней. Я ухожу, милая. Ради тебя. Ради твоего счастья. Ради твоей безопасности. Прости. Ты поймешь, я знаю. Я боялся. Мне так не хотелось уходить. Мне нравилось здесь. Не зря я сюда торопился. Выбора нет, это был тот самый смысл, ради которого и стоило жить. Я, пересилив себя, встал с дивана и в последний раз взглянул на возлюбленную. Прости. Прости, Дадочка. Прости. Макс стоял и смотрел на всё это, одобрительно кивал головой. Ненавижу тебя. Это ты виноват. С тебя всё началось! С тебя всё началось – тобой и закончится.

Я зашёл в туалет и накинул бельевую верёвку на крючок, который ещё давным-давно сюда прибил дед. Макс стоял и смотрел за всем этим повторяя:

– Они лгут тебе, Урбан. Уходи. Уходи.

Я, сделав трясущимися руками петлю, накинул её на шею и встал на унитаз.

– Я не хочу уходить. Я, правда, не хочу. Мне страшно, Макс.

Макс лишь плавно качал головой вверх-вниз, жутко пританцовывая, как игрушка, стоящая в машине.

– Я не хочу. Я не хочу. Я не хочу. Я должен.