Текст книги "Напоминание о нем"
![](/books_files/covers/thumbs_240/napominanie-o-nem-248776.jpg)
Автор книги: Колин Гувер
Жанр: Зарубежные любовные романы, Любовные романы
Возрастные ограничения: +18
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 5 (всего у книги 6 страниц)
10
Леджер
Я вытаскиваю из мешка оборудование, стоя на краю поля, когда Грэйди подходит с другой стороны сетчатого забора и вцепляется в него пальцами.
– Ну? И кто это был?
Я притворяюсь, что не понимаю, о чем он говорит.
– Кто был кто?
– Девица, которая вчера была в твоем грузовике.
Глаза у Грэйди красные. Похоже, на нем начали сказываться ночные смены.
– Посетительница. Я просто подвез ее домой.
Уитни, жена Грэйди, стоит с ним рядом. По крайней мере, возле нее не обнаруживается остальной бригады мамашек, но по ее взгляду я немедленно понимаю, что меня обсуждает все бейсбольное поле. Я могу выдержать нападение только одного семейства одновременно.
– Грэйди сказал, у тебя в машине вчера была девушка.
Я окидываю Грэйди взглядом, и он беспомощно поднимает руки, как будто его жена вытащила из него эту информацию под пытками.
– Да никто это не был, – повторяю я. – Просто подвез посетительницу до дома. – Интересно, сколько еще раз мне придется сегодня это повторить.
– Кто она такая? – спрашивает Уитни.
– Ты ее не знаешь.
– Мы тут всех знаем, – говорит Грэйди.
– Она не местная, – говорю я. Может, я и соврал – а может, сказал правду. Я и сам не знаю, потому что мне ничего о ней не известно. Ну, кроме того, какая она на вкус.
– Дестин отрабатывал замах, – говорит Грэйди, переводя разговор на своего сына. – Вот погоди, увидишь, как у него получается.
Грэйди хочет, чтобы все отцы ему завидовали. Мне этого не понять. Детский бейсбол должен проходить весело, а люди подобного типа устраивают из него такое состязание, что губят весь интерес.
Пару недель назад Грэйди чуть не подрался с судьей. И ударил бы его, если бы Роман не вытолкал его с поля.
Я сомневаюсь, что такие страсти вокруг детской игры кому-то идут на пользу. Но Грэйди очень серьезно относится к спортивным занятиям сына.
А я… не так. Иногда я думаю, может, это потому, что Диэм мне не дочь. Будь это так, сердился бы я из-за спортивной игры, где даже счет не ведут? Не знаю, способен ли я любить своего биологического ребенка больше, чем Диэм, но мне спортивные достижения совсем не важны. Кто-то из родителей считает: раз я профессионально играл в футбол, то должен быть более честолюбивым. Да я всю жизнь имел дело с честолюбивыми тренерами. Я и согласился тренировать эту команду только затем, чтобы никакой честолюбивый придурок не подавал Диэм плохой пример.
Дети должны разминаться, но Диэм стоит перед первой отметкой, рассовывая мячи в карманы своих бейсбольных штанов. В каждом кармане у нее уже лежит по парочке, и теперь она пытается засунуть третий. От их веса штаны уже начинают сползать.
Я подхожу и присаживаюсь перед ней на колени.
– Ди, ты не можешь забрать себе все мячи.
– Это драконьи яйца, – говорит она. – Я посажу их у себя в саду и выращу маленьких дракончиков.
Я перекидываю мячи Роману один за другим.
– Драконы растут не так. На яйцах должна сидеть мама-дракониха. Их не закапывают в саду.
Диэм нагибается за камушком, и я замечаю, что она засунула еще два мяча себе за пазуху. Я расстегиваю ее рубашку, и мячи падают к ее ногам. Я кидаю их Роману.
– А я тоже выросла в яйце? – спрашивает она.
– Нет, Ди. Ты человек. Люди не вылупляются из яиц – мы растем… – Я молчу, потому что собирался сказать: Мы растем у нашей мамы в животе, но я всегда стараюсь избегать разговоров про родителей с Диэм. Мне не хочется, чтобы она начала задавать вопросы, на которые у меня нет ответов.
– Где мы растем? – спрашивает она. – На деревьях?
Черт.
Я кладу ей руку на плечо и игнорирую ее вопрос, потому что понятия не имею, что рассказывали ей Грейс и Патрик о том, откуда берутся дети. Это не мое дело. Я не готов к этому разговору.
Я кричу, чтобы дети строились, и Диэм, к счастью, отвлекается на свою подружку и убегает от меня.
Я с облегчением выдыхаю, поскольку разговор закончился.
* * *
Романа я высаживаю в баре, чтобы избавить его от посещения «Макдоналдса».
Да, мы идем в «Макдоналдс», хотя Диэм так и не надела свои щитки за всю игру, потому что со мной она поступает по-своему чаще, чем наоборот.
Говорят, выбирай свои битвы, но что делать, если ты выбираешь не биться?
– Я больше не хочу играть в бейсбол, – вдруг ни с того ни с сего заявляет Диэм. Принимая это решение, она макает картошку в мед и, конечно, перемазывается сладким.
Я пытался заставить ее есть картошку с кетчупом, потому что его гораздо легче вытирать, но Диэм не была бы собой, если бы не делала все самым неудобным образом.
– Тебе больше не нравится бейсбол?
Она отрицательно качает головой и облизывает пальцы.
– Ладно. Но нам осталось всего несколько игр, и у тебя есть обязательство.
– Что такое обязательство?
– Это когда ты соглашаешься что-то делать. Ты согласилась стать частью команды. Если ты бросишь посередине сезона, твоим друзьям будет тяжело. Как ты думаешь, сможешь доиграть этот сезон?
– Если мы будем ходить в «Макдоналдс» после каждой игры.
Я прищуриваюсь.
– Почему мне кажется, что меня тут обводят вокруг пальца?
– Что значит обводить вокруг пальца? – спрашивает она.
– Это значит, что ты пытаешься заставить меня водить тебя в «Макдоналдс».
Диэм усмехается и доедает последний ломтик картошки. Я собираю мусор на поднос. Беру ее за руку, чтобы выйти на улицу, и вспоминаю про мед. Ее ладошки липкие, как ловушки для мух. Именно для таких случаев у меня в машине лежат влажные салфетки.
Спустя пару минут она сидит пристегнутой в своем кресле, а я оттираю ее руки влажной салфеткой, и тут она спрашивает:
– А когда у моей мамы будет машина побольше?
– У нее и так минивэн. Куда ей еще больше-то?
– Не Нана, – сказала Диэм. – Моя мама. Скайлар говорит, моя мама никогда не приходит на игру, а я сказала, что она придет, когда у нее будет машина побольше.
Я перестаю вытирать ей руки. Она никогда не говорит о матери. А сегодня мы затрагиваем эту тему уже второй раз.
Наверное, она доросла до такого возраста, но я не знаю, что Грейс и Патрик говорили ей про Кенну, и понятия не имею, почему она спрашивает про машину своей матери.
– А кто тебе сказал, что твоей маме нужна машина побольше?
– Нана. Она говорит, у мамы совсем небольшая машина, и поэтому я живу с ней и с НоНо.
Это странно. Я качаю головой и выбрасываю салфетки в мусор.
– Не знаю. Спроси у Наны. – Я закрываю дверь и, обходя машину, отправляю Грейс сообщение: «Почему Диэм считает, что не видит свою мать из-за того, что той нужна машина побольше?»
Мы отъезжаем от «Макдоналдса» на пару километров, когда звонит Грейс. Я удостоверяюсь, что телефон не на громкой связи.
– Привет. Мы с Диэм уже едем домой. – Таким образом я даю Грейс понять, что не могу толком говорить.
Грейс втягивает воздух, словно готовясь к долгому разговору.
– Ладно. На прошлой неделе Диэм спросила, почему она не живет с мамой. Я не знала, что сказать, и сказала, что она живет со мной, потому что мы все не помещаемся в машину ее мамы. Это первая ложь, что пришла мне в голову. Леджер, я запаниковала.
– Надо думать.
– Мы собирались ей рассказать, но как можно сказать ребенку, что его мать в тюрьме? Она же даже не знает, что такое тюрьма.
– Да я не осуждаю, – говорю я. – Я просто хотел убедиться, что мы на одной волне. Но нам, наверное, нужно придумать какую-то более надежную версию правды.
– Знаю. Но она еще такая маленькая.
– Она начинает интересоваться.
– Знаю. Просто… Если она опять спросит, скажи, что я все объясню.
– Я так и сказал. Готовься к вопросам.
– Отлично, – вздыхает она. – Как прошла игра?
– Хорошо. Она была в красных сапогах. И мы поехали в «Макдоналдс».
– Ты продул, – смеется Грейс.
– Ага. Тоже мне новости. До встречи. – Я завершаю звонок и оглядываюсь на заднее сиденье. Диэм выглядит сосредоточенной.
– О чем задумалась, Ди?
– Я хочу быть в кино, – говорит она.
– Да что ты? Ты хочешь стать актрисой?
– Нет, я хочу быть в кино.
– Ну да. Это называется быть актрисой.
– Ну тогда да, я хочу быть этим. Актрисой. Я хочу быть в мультиках.
Я не стал говорить ей, что мультфильмы – это просто картинки и голоса.
– Я думаю, из тебя получится классная актриса мультиков.
– Да. Я буду лошадью, драконом или русалкой.
– Или единорогом, – предлагаю я.
Она улыбается и отворачивается к окну.
Мне нравится ее воображение, но она точно унаследовала его не от Скотти. Он мыслил прямо и конкретно.
11
Кенна
Я никогда не видела фотографии Диэм. Не знаю, похожа ли она на меня или на Скотти. Голубые у нее глаза или карие? Такая же открытая улыбка, как у ее отца? Смеется ли она так, как я?
Счастлива ли она?
Это единственное, чего я хочу для нее. Я так надеюсь, что она счастлива.
Я полностью доверяю Грейс и Патрику. Я знаю, что они любили Скотти и, очевидно, любят Диэм. Они полюбили ее еще до того, как она родилась.
Они начали борьбу за опеку над ней в тот же день, как им сообщили, что я беременна. У младенца еще не развились полноценные легкие, а они уже боролись за его первый вздох.
Я проиграла борьбу за опеку еще до рождения Диэм. У матери не так много прав, если она приговорена к нескольким годам тюрьмы.
Судья решил, что из-за всей ситуации и из-за горя, которое я причинила семье Скотти, он не может с чистой совестью удовлетворить мою просьбу о праве на посещения. И он не станет заставлять родителей Скотти поддерживать связь между мной и моей дочерью, пока я нахожусь в тюрьме.
Мне сказали, что я могу подать прошение в суд о восстановлении родительских прав после освобождения, но, поскольку меня лишили этих прав, вероятно, тут нельзя ничего поделать. Между рождением Диэм и моим освобождением прошло почти пять лет, так что никто не может, да и не будет мне помогать.
У меня осталась только иллюзорная надежда, которую я, как ребенок, пыталась удержать в руках.
Я молилась о том, что родителям Скотти просто нужно время. Я наивно предполагала, что они рано или поздно поймут, что я нужна Диэм.
Пока я жила в изоляции от мира, я не могла ничего поделать, но теперь, когда я вышла, я долго и всерьез думала о том, как должна поступить. Я понятия не имела, чего мне ожидать. Я даже не знала, что они за люди. Я видела их только однажды, когда мы встречались со Скотти, и эта встреча прошла не слишком удачно. Я пыталась найти родителей Скотти в Сети, но их данные были скрыты. Я не смогла обнаружить ни единой фотографии Диэм. Я даже просмотрела профили всех друзей Скотти, чьи имена смогла вспомнить, но многих забыла, да и все равно их странички тоже оказались скрытыми.
Я очень мало знала про жизнь Скотти до нашей встречи и не прожила с ним настолько долго, чтобы как следует узнать его семью и друзей. Шесть месяцев из двадцати двух лет его жизни.
Почему все данные его близких закрыты? Из-за меня? Они боятся, что случится именно это? Что я появлюсь? Что осмелюсь надеяться стать частью жизни своей дочери?
Я знаю, что они ненавидят меня, и у них есть полное на это право, но частичка меня все равно живет с ними последние четыре года в Диэм. Я надеялась на то, что через мою дочь они найдут в себе хотя бы толику прощения.
Время лечит все раны, верно?
Вот только я нанесла им не просто рану. Я нанесла им увечье. Такое тяжелое, что с большой вероятностью его никогда нельзя простить. Но очень трудно не цепляться за надежду, когда все, что я могу, – это жить в ожидании этого момента.
И он либо поможет мне выжить, либо уничтожит окончательно. Другого не дано.
Еще четыре минуты, и я узнаю.
В этот момент я нервничаю больше, чем тогда, в суде, пять лет назад. Я стискиваю в руке резиновую морскую звезду. Это единственная игрушка, которая продавалась на заправке возле моего дома. Я могла бы попросить таксиста заехать в большой универмаг, но оба находились в городе, в другой стороне от места, где, как я надеялась, до сих пор живет Диэм, а я не могла позволить себе длинных поездок на такси.
После того как меня наняли на работу в магазине, я пошла домой и поспала. Я не хотела приходить к Грейс и Патрику, пока Диэм там не было, а если Эми права и у Леджера нет своих детей, то разумно предположить, что девочка, которую он тренирует в бейсбол, – моя дочь. И судя по тому, сколько «Гаторейда» он покупал, он готовился к долгому дню, и я, используя дедуктивный метод, рассудила, что Диэм еще несколько часов не вернется домой.
Я ждала, сколько могла. Я знала, что бар открывается в пять, следовательно, Леджер, скорее всего, отвезет Диэм домой до этого времени. Я не хотела, чтобы он был рядом, когда я заявлюсь, и рассчитала все так, чтобы такси привезло меня к дому в пять пятнадцать.
Я не хотела приезжать позже, потому что не хотела появиться во время ужина или когда она ляжет спать. Я стремилась сделать все правильно. Я пыталась не сделать ничего, что могло бы заставить Грейс и Патрика бояться меня больше, чем они, наверное, и так боялись.
Я не хотела, чтобы они велели мне уйти до того, как я хотя бы попытаюсь себя оправдать.
В идеальном мире они открыли бы мне дверь и позволили бы мне встретиться с моей дочерью, которую я даже никогда не держала на руках.
В идеальном мире… Их сын все еще был бы жив.
Я раздумываю, что же я увижу в их глазах, когда появлюсь у них на пороге. Шок? Ненависть?
Насколько сильно Грейс может ненавидеть меня?
Иногда я пытаюсь поставить себя на ее место.
Я пытаюсь вообразить себе степень ее ненависти ко мне – посмотреть на ситуацию ее глазами. Иногда, лежа в постели, я зажмуриваюсь и пытаюсь найти объяснения всем причинам, по которым эта женщина не подпускает меня к моей дочери, чтобы не возненавидеть ее в ответ.
Я думаю: Кенна, представь, что ты – Грейс.
Вот прекрасный молодой человек, которого ты любишь больше жизни, больше, чем все на свете. Он красивый, он состоявшийся. Но, что еще важнее, он добрый. Все говорят тебе об этом. Другие родители мечтают, чтобы их дети походили на него. Ты улыбаешься, потому что гордишься им.
Ты гордишься им, даже когда он приводит домой новую подружку, которая слишком громко стонет посреди ночи. Подружку, которая разглядывает комнату, пока все молятся перед обедом. Подружку, которую ты ловишь в одиннадцать вечера во дворе с сигаретой в руках, но ничего не говоришь ей; ты просто надеешься, что она скоро надоест твоему прекрасному сыну.
Представь, что тебе звонит сосед твоего сына по квартире, спрашивая, не знаете ли вы, где он. Он должен был рано утром прийти на работу, но по какой-то причине не явился.
Представь, как ты волнуешься, потому что твой сын всегда приходит вовремя.
Представь, что он не отвечает на мобильный, когда ты звонишь, чтобы узнать, почему он не вышел на работу.
Представь, как идет время и ты начинаешь паниковать. Обычно ты чувствуешь его, но сегодня это не удается. Ты полна страха, а места для гордости не остается.
Представь, что ты начинаешь звонить. Ты звонишь в университет, звонишь ему на работу, ты бы позвонила даже его подружке, которая тебе не сильно по душе, если бы знала ее телефон.
Представь, что ты слышишь, как захлопывается дверь машины, и с облегчением выдыхаешь только затем, чтобы упасть на пол, увидев полицейского возле своей двери.
Представь, как ты слышишь слова вроде: «Мне очень жаль», «несчастный случай», «авария» и «не выжил».
Представь, что ты не умираешь в эту минуту.
Представь, что тебе приходится жить, и пережить этот ужасный вечер, и проснуться на следующий день, когда тебя попросят опознать тело сына.
Его безжизненное тело.
Тело, которое ты создала, в которое вдохнула жизнь, которое выросло у тебя внутри, научилось ходить, говорить, бегать и любить других.
Представь, что касаешься его холодного, ледяного лица, твои слезы падают на полиэтиленовый мешок, в который его засунули, молчаливый крик застывает в горле, а потом возвращается к тебе в ночных кошмарах.
А ты все живешь. Как-то.
Как-то живешь без той жизни, которую ты создала. Скорбишь. У тебя не хватает сил даже организовать его похороны. Ты не можешь понять, как же твой сын, добрый, идеальный сын мог оказаться таким безрассудным.
Ты в таком отчаянии, но твое сердце продолжает биться, снова и снова напоминая тебе обо всех ударах сердца, которых уже не ощутит твой сын.
Представь, что все еще хуже.
Только представь.
Представь, как ты думаешь, что ты уже на самом дне, и тут ты видишь новый утес, с которого тебе предстоит упасть, когда тебе говорят, что твой сын даже не сам вел машину, слишком быстро ехавшую по гравию.
Представь, что тебе говорят, что в аварии виновата она. Девчонка, которая курила, не закрывала глаз во время молитвы и слишком громко стонала у тебя в доме.
Представь, что тебе говорят, что это она так неосторожно и зло обошлась с жизнью, которую ты создала.
Представь, что тебе говорят – она бросила его там.
Говорят: «убежала с места аварии».
Представь, тебе говорят, что нашли ее на следующий же день в постели, с похмелья, перепачканную землей, грязью и кровью твоего доброго сына.
Представь, тебе говорят, что у твоего идеального сына был идеальный пульс, и он мог бы прожить идеальную жизнь, если бы только попал в аварию с другой, идеальной, девушкой.
Представь, как ты понимаешь, что этого всего могло не случиться.
Он же даже не умер. По их оценке, он прожил еще шесть часов. Он прополз несколько метров в поисках тебя. Нуждаясь в твоей помощи. Истекая кровью.
Умирая.
Часами.
Представь, как ты узнаешь, что та девица, которая слишком громко стонала и курила в одиннадцать вечера у тебя во дворе, могла спасти его.
Один телефонный звонок, которого она не сделала.
Три цифры, которые она так и не набрала.
Она отсидела за его жизнь пять лет, а ты растила его целых восемнадцать и еще четыре любовалась, как он живет сам по себе, и, может, могла бы делать это еще лет пятьдесят, если бы она не оборвала его жизнь.
Представь, что после всего этого тебе надо жить дальше.
А теперь представь, что эта девица… Та, про которую ты надеялась, что она надоест твоему сыну… Представь, что после всего, что она тебе причинила, она решает снова появиться в твоей жизни.
Представь, что ей хватает наглости постучаться в твою дверь.
Улыбнуться тебе в лицо.
И спросить о своей дочери.
Ожидая, что ей позволят стать частью крошечной прекрасной жизни, которая чудом осталась после твоего сына.
Просто представь все это. Представь, что тебе пришлось бы взглянуть в глаза девице, бросившей твоего умирающего сына ползти по дороге, пока она спала в своей постели.
Представь, что бы ты сказала ей после всего этого.
Представь, как бы ты хотела причинить ей ответную боль.
Очень легко понять, почему Грейс меня ненавидит.
И чем ближе я к их дому, тем больше я начинаю тоже ненавидеть себя.
Я даже не понимаю, почему я иду к ним, не подготовившись как-то получше. Мне будет очень непросто, и, хотя я готовила себя к этому моменту каждый день в течение пяти лет, я никогда не репетировала его по-настоящему.
Такси поворачивает на бывшую улицу Скотти. Мне кажется, что меня вжимает в заднее сиденье тяжестью, которой я никогда не ощущала прежде.
Когда я вижу их дом, мой страх становится слышен. Откуда-то из глубины моей глотки вырывается звук, который изумляет меня саму, и мне требуется вся сила воли, чтобы удержать слезы.
В этом доме прямо сейчас может быть Диэм.
Я сейчас пройду по двору, где она играет.
Я постучу в дверь, которую она открывала.
– Ровно двенадцать долларов, – говорит водитель.
Я вытаскиваю из кармана пятнадцать и говорю, что сдачи не надо. Мне кажется, будто я выплываю из этой машины, не чувствуя себя. Это такое странное ощущение, что я даже оборачиваюсь, чтобы убедиться, что не осталась на заднем сиденье.
Я думаю, не попросить ли водителя подождать, но это означало бы заранее признать поражение. Потом я придумаю, как попасть домой. Сейчас же я продолжаю цепляться за недостижимую мечту, что до того, как меня попросят уйти, пройдет несколько часов.
Как только я захлопываю дверцу, такси тут же уезжает, и я остаюсь стоять на другой стороне улицы, напротив их дома. На закатном небе все еще ярко светит солнце.
Я жалею, что не дождалась темноты. Я ощущаю себя открытой мишенью. Беззащитной перед тем, что может случиться со мной.
Мне хочется спрятаться.
Мне нужно еще время.
Я даже не репетировала, что я им скажу. Я постоянно думала об этом, но ничего не произносила вслух.
Дышать становится все труднее. Я кладу руки на затылок и делаю вдох и выдох, вдох и выдох.
Занавески в гостиной задернуты, так что меня, наверное, еще никто не увидел. Я присаживаюсь на бордюр и пытаюсь собраться перед тем, как пойти к дому. Такое чувство, что мысли рассыпаются передо мной, и мне нужно собрать их по одной и расположить в правильном порядке.
Извиниться.
Выразить свою благодарность.
Умолять их о милости.
Надо было бы лучше одеться. Я в джинсах и той же самой футболке, что и вчера. Это самая чистая моя одежда, но теперь, глядя на себя, мне хочется заплакать. Я не хочу впервые встретиться со своей дочерью в футболке цвета «Маунтин Дью». Как Патрик и Грейс могут отнестись ко мне всерьез, если я даже одеться прилично не могу?
Я не должна была мчаться сюда. Я должна была все обдумать заранее. Я начинаю паниковать.
Вот если бы у меня был друг.
– Николь?
Я поворачиваюсь на этот голос. И вытягиваю шею, пока не встречаюсь с Леджером взглядом. В обычных обстоятельствах я была бы удивлена, увидев его здесь, но я и так в потрясенном состоянии, и поэтому мой мыслительный процесс идет в направлении типа:
Ну конечно. Разумеется.
В том, как он смотрит на меня, чувствуется какая-то напряженность, и от этого по рукам бегут мурашки.
– Что ты тут делаешь? – спрашивает он.
Черт. Черт. Черт.
– Ничего. – Черт. Мои глаза непроизвольно стреляют на ту сторону улицы. Потом я смотрю Леджеру за спину, на дом, вероятно принадлежащий ему. Я вдруг вспоминаю, Скотти говорил, что Леджер жил напротив него. Какова вероятность, что он все еще живет здесь?
Я понятия не имею, что же делать. Я поднимаюсь. Кажется, на моих ногах висят гири. Я смотрю на Леджера, но он больше не смотрит на меня. Он смотрит через улицу, на бывший дом Скотти.
Он проводит рукой по подбородку, и на его лице появляется озабоченное выражение. Он спрашивает:
– Почему ты смотришь на этот дом? – Сам он глядит вниз, на землю, потом через улицу, а потом на солнце, а потом, когда я так и не отвечаю, снова переводит взгляд на меня – и это уже совершенно другой человек, не тот, которого я видела сегодня утром в магазине.
Он больше не тот парень, который плавно передвигался по бару, словно был на роликах.
– Тебя зовут не Николь, – говорит он с каким-то печальным осознанием.
Я моргаю.
Он все сложил.
А теперь, кажется, хочет разорвать все на кусочки.
Он указывает на свой дом.
– Пошли.
Это звучит резко и требовательно. Я шагаю на дорогу, в сторону от него. Я чувствую, что меня начинает трясти, и тут он тоже делает шаг на дорогу, сокращая расстояние между нами. Он снова смотрит на дом напротив и обхватывает меня рукой, твердо прижав ее к моей спине. Он начинает подталкивать меня, одновременно кивая на другую сторону улицы, где живет моя дочь.
– Пошли, пока они тебя не увидели.
Я ожидала, что рано или поздно он сложит два и два. Лучше бы он все понял еще прошлой ночью.
А не теперь, когда я всего в тридцати метрах от нее.
Я гляжу на его дом, потом на дом Грейс и Патрика. У меня нет возможности избавиться от Леджера. Последнее, чего я хочу, – это устроить тут сцену. Моей задачей было появиться тихо и мирно, чтобы все прошло по возможности гладко. А Леджер, судя по всему, хочет обратного.
– Пожалуйста, оставь меня в покое, – говорю я сквозь сжатые зубы. – Это не твое дело.
– Да ни хрена, – шипит он.
– Леджер, пожалуйста. – Мой голос дрожит от страха и слез. Я боюсь его, боюсь всего происходящего, боюсь, что все это окажется гораздо труднее, чем я опасалась. Почему он утаскивает меня от их жилья?
Я оборачиваюсь на дом Грейс и Патрика, но ноги несут меня в сторону дома Леджера. Я бы поборолась с ним, но сейчас я не уверена, что готова встретиться с Ландри. Раньше, когда я только садилась в такси, я думала, что готова, но сейчас, здесь, рядом с разозленным Леджером, я совершенно к этому не готова. За последние несколько минут стало ясно, что они могли ожидать моего появления и совершенно мне не рады.
Наверное, их известили сразу же, как только меня перевели на временное содержание. И они ждали, что я могу появиться.
В ногах у меня больше нет тяжести. Мне кажется, я снова парю высоко в воздухе, как воздушный шар, и следую за Леджером, как будто он тянет меня за ниточку.
Мне стыдно, что я пришла сюда. Настолько стыдно, что я иду за Леджером, словно у меня нет ни своих мыслей, ни голоса. В эту минуту я точно не ощущаю даже малейшей уверенности в себе. И моя футболка слишком дурацкая для такого значимого момента. Я сама слишком уж дура, если думала, что все нужно сделать именно так.
Как только мы входим в гостиную, Леджер закрывает за нами дверь. Кажется, ему противно. Уж не знаю, при виде меня или при мысли о прошлой ночи. Он расхаживает по гостиной, прижав руку ко лбу.
– Так ты поэтому явилась в мой бар? Пыталась обмануть меня, чтобы я вывел тебя на нее?
– Нет, – жалким голосом говорю я.
Он раздраженно проводит рукой по лицу. Замирает ненадолго и бормочет: «Черт побери».
Он так зол на меня. Ну почему я всегда принимаю самое худшее решение?
– Ты пробыла в городе всего один день. – Он швыряет на стол ключи. – Ты что, правда считаешь, что это хорошая идея? Так сразу явиться сюда?
Так сразу? Ей уже четыре года.
Я прижимаю руку к своему переворачивающемуся желудку. Я не знаю, что делать. Что мне делать? Что я могу сделать? Должно же что-то найтись. Какой-нибудь компромисс. Они же не могут вот так, все вместе, решить, что лучше для Диэм, даже не спросив меня?
Или могут?
Конечно, могут.
В этом сценарии неразумно веду себя я. Но слишком сильно боюсь в этом признаться. Мне хочется спросить Леджера, могу ли я сделать хоть что-нибудь, чтобы они просто выслушали меня, но от того, как он на меня смотрит, я чувствую себя полностью неправой во всем. И начинаю уже думать, имею ли я право вообще задавать какие-нибудь вопросы.
Его взгляд падает на резиновую морскую звезду, которую я продолжаю стискивать. Он подходит ко мне и протягивает руку. Я кладу звезду ему на ладонь. Не знаю, зачем я ее отдала. Может, если он увидит, что я принесла игрушку, то поверит, что я пришла с добрыми намерениями.
– Серьезно? Кольцо для зубов? – Он швыряет ее на диван, как будто это самое глупое, что он видел в жизни. – Ей уже четыре. – Он проходит в кухню. – Я отвезу тебя домой. Жди здесь, пока я выведу машину из гаража. Не хочу, чтобы они тебя увидели.
Мне больше не кажется, что я парю в воздухе. Я стала тяжелой и окоченевшей, как будто мои ноги увязли в бетонном фундаменте этого дома.
Я смотрю в окно на дом Грейс и Патрика.
Я так близко. Нас разделяет только улица. Пустая улица, безо всяких машин.
Мне становится ясно, что произойдет дальше. Грейс и Патрик настолько не хотят иметь со мной никакого дела, что Леджер решил перехватить меня на полпути. Это значит, никаких переговоров не случится. И того прощения, которое, как я надеялась, могло отыскать свой путь в их сердца, тоже нет и не будет.
Они все так же меня ненавидят.
И, что очевидно, все остальные вокруг них – тоже.
Единственный способ увидеть мою дочь – это каким-то чудом добиться этого права через суд, а на это нужны деньги, которых у меня пока нет, и годы, о которых я даже думать не могу. Я уже так много упустила.
Сейчас – мой единственный шанс вообще увидеть Диэм. Сейчас – моя единственная возможность умолять о прощении родителей Скотти. Сейчас или никогда.
Сейчас или никогда.
У меня будет секунд десять, прежде чем Леджер заметит, что я не пошла за ним в гараж. И я могу успеть прежде, чем он догонит меня.
Я выскальзываю наружу и со всех ног мчусь через дорогу.
Я уже в их дворе.
Ноги несут меня по траве, на которой играет Диэм.
Я стучу в их входную дверь.
Я звоню в их звонок.
Я пытаюсь заглянуть в окно, чтобы хоть на мгновение увидеть ее.
– Ну пожалуйста, – шепчу я, стуча еще сильнее. Мой шепот перерастает в панику, когда я слышу приближающиеся сзади шаги Леджера. – Простите меня! – кричу я, барабаня в дверь. Мой голос полон мольбы. – Простите, простите, только дайте мне взглянуть на нее.
Меня оттаскивают и несут обратно в дом через дорогу. Даже пытаясь его побороть, пытаясь вырваться из его рук, я смотрю на эту дверь, которая все удаляется и удаляется… Я надеюсь хоть на полсекунды увидеть мою маленькую девочку.
Но я так и не вижу в их доме никакого движения, а потом оказываюсь в помещении. Меня снова внесли в дом Леджера и бросили на диван.
Держа в руках телефон, он ходит по гостиной и набирает номер. Всего три цифры. Он звонит в полицию. Я пугаюсь.
– Нет, – молю я. – Нет, нет, нет. – Я бросаюсь через всю гостиную, пытаясь схватить телефон, но он просто кладет руку мне на плечо и усаживает меня обратно.
Я сажусь и обхватываю руками колени, поднося пальцы к дрожащим губам.
– Пожалуйста, не надо звонить в полицию. Пожалуйста. – Я сижу очень тихо, стараясь не выглядеть так, словно я представляю угрозу, надеясь, что он посмотрит мне в глаза и сможет разглядеть там всю мою боль.
Он встречается со мной взглядом, когда слезы уже начинают стекать у меня по щекам. Он выжидает, прежде чем нажать на кнопку вызова. Он смотрит на меня… изучающе. Вглядывается в меня в поисках обещания.
– Я больше не приду. – Если он позвонит в полицию, для меня это будет совсем плохо. Мне совсем не нужен еще один привод в полицию. Хоть я и не нарушила никаких законов, того, что я заявилась без приглашения, будет достаточно, чтобы ухудшить мое положение.
Он делает шаг в мою сторону.
– Ты не смеешь больше появляться тут. Поклянись, что мы никогда больше не увидим тебя, иначе я звоню в полицию.
Я не могу. Не могу обещать ему это. Что у меня осталось в жизни, кроме дочери? Она все, что у меня есть.
Причина, по которой я еще живу.
Я не верю, что все это происходит.
– Пожалуйста, – плачу я, даже не зная, чего именно прошу. Мне просто хочется, чтобы кто-нибудь послушал меня. Чтобы выслушал. Понял бы, как сильно я страдаю. Мне хочется, чтобы он снова стал таким, каким я встретила его вчера в баре. Чтобы прижал меня к своей груди, и мне бы показалось, что у меня есть союзник. Чтобы он сказал мне, что все будет хорошо, хотя я всей душой знаю, что все никогда, никогда уже не будет в порядке.
Несколько минут проходят в смятении поражения. Меня захлестывают эмоции.
Я сажусь в машину Леджера, и он увозит меня из квартала, где моя дочь выросла и прожила всю свою жизнь. Наконец, после всех этих лет, я оказалась с ней в одном городе, но я никогда не чувствовала себя дальше от нее, чем в эту минуту.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?