Читать книгу "Антология исследований культуры. Символическое поле культуры"

Библиография

Ames M.M. 1957. Reaction to Stress: A Comparative Study of Nativism // Davidson Journal of Anthropology. Vol. 3. P. 17–30.

Angel J.L. 1960. Physical and Psychological Factors in Culture Growth // Wallace AF.C. (ed.). Selected Papers of the Fifth International Congress of Anthropological and Ethnological Siences. Philadelphia: University of Pennsylvania Press.

Barnett H.G. 1953. Innovation: The Basis of Cultural Change. N. Y: McGraw-Hill.

Beaglehole E. 1949. Cultural Complexity and Psychological Problems // Mullahy P. (ed.). A Study of Interpersonal Relations. N. Y: Hermitage House.

Belo J. 1935. The Balinese Temper // Character and Personality. Vol. 4. P. 120–146.

Benedict R. 1934. Patterns of Culture. Boston: Houghton Mifflin.

Benedict R. 1938. Continuities and Discontinuities in Cultural Conditioning // Psychiatry. Vol. 1. P. 161–167.

Bury J.B. 1921. The Idea of Progress. L.: Macmillan.

Cassirer E. 1946. Language and Myth. N. Y: Dover.

Chomsky N. 1959. Review of VerbalBehaviorhy B. F Skinner // Language. Vol. 35. P. 26–58.

Conant J.B. 1951. On Understanding Science. N. Y: New American Library.

DuBois С. 1944. The People of Alor. Minneapolis: University of Minnesota Press.

Eiseley L.C. 1958. Darwin's Century: Evolution and the Man Who Discovered It. N. Y: Doubleday.

Festinger L. 1957. ATheory of Cognitive Dissonance. Evanston, III: Row, Peterson.

Goodenough W.H. 1956. Componential Analysis and the Study of Meaning // Language. Vol. 32. P. 195–216.

Goodenough W.H. (n. d.) Cooperation in Change (готовится к изданию).

Gorer G., Rickman J. 1949. The People of Great Russia. L.: Cresset Press.

Hallowell A.I. 1955. Culture and Experience. Philadelphia: University of Pennsylvania Press.

Henry J., Spiro M.E. 1953. Psychological Techniques: Projective Tests in Field Work // Kroeber A.L. (ed.) Anthropology Today. Chicago: University of Chicago Press.

Herskovits M. 1948. Man and His Works. N. Y: Knopf.

Hess E.H 1959. Imprinting // Science. Vol. 130. P. 133–141.

Hodgen M.T. 1952. Change and History. N. Y.: Wenner-Gren Foundation.

Honigmann J.J. 1954. Culture and Personality. N. Y: Harper.

Kardiner A. 1939. The Individual and His Society. N. Y: Columbia University Press.

Kardiner A. 1945a. The Psychological Frontiers of Society. (В сотрудничестве с Ральфом Линтоном, Корой Дюбуа и Джеймсом Вестом.) N. Y: Columbia University Press.

Kardiner A., Ovesey L. 1951. The Mark of Oppression: A Psychological Study of the American Negro. N. Y: Norton.

Klineberg O. 1938. Emotional Expression in Chinese Literature // Journal of Abnormal and Social Psychology. Vol. 33. P. 517–520.

Kluckhohn С. 1944. The Influence of Psychiatry on Anthropology in America during the Past One Hundred Years // Hall J.K., Zilboorg G., Bunker HA. (eds.). 1944. One Hundred Years of American Psychiatry. N. Y: Columbia University Press.

Kroeber A.L. 1939. Cultural and Natural Areas of Native North America. Berkeley; Los Angeles: University of California Press.

Kroeber A.L. 1944. Configurations of Culture Growth. Berkeley; Los Angeles: University of California Press. (Рус. пер.: Крёбер А.Л. Конфигурации культурного роста // Крёбер А.Л. Избранное: Природа культуры. М.: РОССПЭН, 2004. С. 7–800.)

Kroeber A.L. 1948. Anthropology. N. Y: Harcourt, Brace.

Linton R. 1936. The Study of Man. N. Y: D. Appleton-Century.

Linton R. 1945. The Cultural Background of Personality. N. Y: Appleton-Century-Crofts, Inc.

Linton R. 1947. The Change from Dry to Wet Rice Culture in Tanala-Betsileo // Newcomb T.M., Hartley E.L (eds.). Readings in Social Psychology. N. Y: Holt, Rinehart, Winston.

Lounsbury F.G. 1956. A Semantic Analysis of the Pawnee Kinship Usage // Language. Vol. 32. P. 158–194.

Lowith К. 1949. Meaning in History. Chicago: University of Chicago Press.

Mandelbaum D.G. (ed.). 1949. Selected Writings of Edward Sapir. Berkeley: University of California Press.

Mannheim К. 1936. Ideology and Utopia. N. Y: Harcourt, Brace. (Рус. пер.: Манхейм К. Идеология и утопия // Манхейм К. Диагноз нашего времени. М.: Юрист, 1994. С. 7–260.)

Mead M. 1947b. The Implications of Culture Change for Personality Development //American Journal of Orthopsychiatry. Vol. 17. P. 633–646.

Mead M. 1953. National Character // Kroeber A.L. (ed.) Anthropology Today. Chicago: University of Chicago Press.

Mead M. 1955. Cultural Patterns and Technical Change. N. Y: New American Library.

Mead M. 1956. New Lives for Old. N. Y: Morrow.

Mead M., Metraux R. (eds) 1953. The Study of Culture at a Distance / Chicago: University of Chicago Press.

Murdoch G.P. 1949. Social Structure. N. Y: Macmillan. (Рус. пер.: Мёрдок Дж. П. Социальная структура. М.: ОГИ, 2003.)

Opler M. 1945. Themes as Dynamic Forces in Culture // American Journal of Sociology. Vol. 51. P. 198–206.

Orlansky H. 1949. Infant Care and Personality // Psychological Bulletin. Vol. 46. P. 1–48.

Osgood Ch.E., Suchi G.J., Tannenbaum PH. 1957. The Measurement of Meaning. Urbana: University of Illinois Press.

Parsons Т., Shils E.A. (eds.). 1951. Toward a General Theory of Action. Cambridge: Harvard University Press.

Paul B.D. (ed.). 1955. Health, Culture, and Community: Case Studies of Public Reactions to Health Programs. N. Y: Russel Sage Foundation.

Pettitt G.A. 1946. Primitive Education in North America. Berkeley; Los Angeles: University of California Press.

Redfield R. 1952. The Primitive World View // Proceedings of the American Philosophical Society. Vol. 96. P. 30–36.

Reina R. 1958. Political Crisis and Revitalization: The Guatemalan Case // Human Organization. Vol. 17. P. 14–18.

Riesman D. 1950. The Lonely Crowd: A Study of the Changing American Character. New Haven: Yale University Press.

Sahlins M.D., Service E.R. (ed.). 1960. Evolution and Culture. Ann Arbor: University of Michigan Press.

Sargant W. 1957. Buttle for the Mind. N. Y: Doubleday.

Sewell W.H. 1952. Infant-Training and the Personality of the Child // American Journal of Sociology. Vol. 58. P. 150–159.

Spicer E.H. 1952. Human Problems in Technological Change. N. Y: Russel Sage Foundation.

Spindkr G.D. 1955. Sociocultural and Psychological Processes in Menominee Acculturation. Berkeley; Los Angeles: University of California Press.

Spiro M.E. 1951. Culture and Personality: The Natural History of a False Dichotomy// Psychiatry. Vol. 14. P. 19–46.

Tylor E.B. 1900. Anthropology. N. Y: Appleton-Century-Croft.

Wallace A.F.C. 1951. Some Psychological Determinants of Culture Change in an Iroquoian Community // Fenton W.N. (ed.). Symposium on Local Diversity in Iroquois Culture. Washington: Bulletin 149. Bureau of American Ethnology.

Wallace A.F.C. 1952a. The Modal Personality Structure of the Tuscarora Indians, as Revealed by the Rorschach Test. Wahington: Bulletin 150, Bureau of American Ethnology.

Wallace A.F.C. 1952b. Individual Differences and Cultural Uniformities // American Sociological Review. Vol. 17. P. 747–750.

Wallace A.F.C. 1956a. Mazeway Resynthesis: A Bio-Cultural Theory of Religious Inspiration // Transactions of the New York Academy of Science. Vol. 18. P. 626–638.

Wallace A.F.C. 1956b. Stress and Rapid Personality Changes // International Record of Medicine. Vol. 169. P. 761–774.

Wallace A.F.C. 1956c. Revitalization Movements // American Anthropologist. Vol. 58. P. 264–281.

Wallace A.F.C. 1956d. Tornado in Worcester: An Exploratory Study of Individual and Community Behavior in an Extreme Situation. Washington: National Academy of Science – National Research Council.

Wallace A.F.C. 1957. Mazeway Disintegration: The Individual's Perception of Socio-Cultural Disorganization // Human Organization. Vol. 16. P. 23–27.

Wallace A.F.C. 1958b. Dreams and the Wishes of the Soul: A Type of Psychoanalytic Theory Among the Seventeenth Century Iroquois //American Anthropologist. Vol. 60. P. 234–248.

Wallace A.F.C. 1961. The Psychic Unity of Human Groups // Kaplan B. (ed.). Studying Personality Cross-Culturally Evanston: Row, Peterson.

Wallace A.F.C, Atkins J. 1960. The Meaning of Kinship Terms // American Anthropologist. Vol. 62. P. 58–80.

Wallis W.D. 1930. Culture and Progress. N. Y: McGraw-Hill.

Weber M. 1930. The Protestant Ethic and the Spirit of Capitalism. N. Y: Scribner's. (Рус. пер.: Вебер М. Протестантская этика и дух капитализма // Вебер М. Избранные произведения. М.: Прогресс, 1990. С. 61–272.)

White L.A. 1949. The Science of Culture. N. Y: Farrar, Straus. (Рус. пер.: Уайт Л. Избранное: Наука о культуре. М.: РОССПЭН. 2004. С. 5–462).

Whitehead A.N. 1930. Adventures of Ideas. Cambridge: At the University Press.

Whiting J.W.M. 1941. Becoming a Kwoma. New Haven: Yale University Press.

Whiting J.W.M., Child I. 1953. Child Training and Personality. New Haven: Yale University Press.

Whorf B.L. 1956. Language, Thought, and Reality. N. Y: Wiley.

Wolfenstein M. 1957. Disaster: A Psychological Essay. Glencoe, 111.: Free Press.

Комментарии

Перевод выполнен по изданию: Wallace A. Culture and Personality. N. Y, 1969. P. 84–213.

¹* Например, «американского» или «арабского».

²* К личности (лат.). Имеется в виду характерное для психоаналитических дискуссий привлечение аргументов, касающихся личности оппонента, для указания на бессознательное перенесение тех или иных его личных психологических «комплексов» в высказываемые им научные суждения, а тем самым для доказательства ошибочности и ангажированности последних.

³* Вампум – пояс или ожерелье из раковин у североамериканских индейцев.

⁴* не следует (лат.); типичная логическая ошибка в умозаключениях.

⁵* в целом, в массе (фр.).

⁶* Сокращен, от versus – против (лат.).

⁷* мировоззрение (нем.).

⁸* с отличием (лат.).

⁹* обряды перехода (фр.).

¹⁰* элементарное мышление (нем.).

¹¹* сама по себе (лат.).

¹²* Данное немецкое слово не имеет точного аналога в русском языке; это нечто вроде общительности, добродушия, приветливости, сердечности и домашней уютности в общении.

¹³* земля, где нет зла (фр.).

¹⁴* Устройством, совокупностью задатков (нем.).

Перевод В. Г. Николаева

Линтон P. Культурные основания личности

В предыдущих главах было подчеркнуто, что не индивиды, а именно общества являются функциональными единицами в нашей видовой борьбе за существование и что именно общества как целостные образования являются носителями культур и увековечивающими их силами. Указывалось также, что ни один индивид никогда не бывает знаком со всей культурой своего общества полностью и что в еще меньшей степени от него требуется выражать все ее многочисленные образцы в своем внешнем поведении. Вместе с тем, участие любого данного индивида в культуре своего общества не является делом случая. Оно определяется прежде всего – и почти целиком, поскольку это касается внешней (overt) культуры, – его местом в обществе и той подготовкой, которую он получил в предвосхищении занятия этого места. Отсюда следует, что поведение индивида надлежит изучать не только в связи с целостной культурой его общества, но и в связи с теми конкретными культурными требованиями, которые предъявляет к нему общество в силу того места, которое он в нем занимает. Так, например, все общества ожидают разного поведения от мужчин и от женщин, и невозможно будет понять поведение того или иного конкретного мужчины или женщины, если мы не будем знать, каковы эти ожидания.

Большинство сегодняшних исследователей личности в полной мере сознают эти факты и всю желательность обретения ясной картины структуры общества в качестве предварительного шага к определению социально-культурных сред его членов. В то же время, на мой взгляд, будет справедливо сказать, что большинству исследователей оказывается трудно использовать для этой цели материал, предлагаемый преобладающей частью социологических исследований. В значительной степени это затруднение, по-видимому, обусловлено тем, что многие социологи не проводят ясного различия между обществом и его культурой. Общество – это организованная группа людей, совокупность индивидов, которые научились сотрудничать. Культура же представляет собой организованную группу поведенческих образцов и тому подобного. Хотя между обществом и его культурой существуют тесные и многочисленные связи, эти две вещи отличны друг от друга и представляют феномены разных порядков. Невзирая на это, многие социологи описывают общества в категориях институтов, а для обозначения взаимосвязей между институтами употребляют термин «социальная структура». На самом деле, институт – это некая конфигурация культурных образцов, которая как целостное образование выполняет определенные функции; взаимосвязи же таких конфигураций относятся прежде всего к областям культурной организации или интеграции. Институциональный подход к обществу, хотя и полезен для некоторых целей, как правило, игнорирует связь между институтами и индивидами. Во многих случаях по прочтении описаний, сделанных на основе этого подхода, невозможно сказать, что за люди участвуют в конкретном институте, определить, как тот или иной данный член общества с ним связан. Чтобы исследователи личности могли пользоваться формулировками социальной структуры, последние должны брать начало на другом полюсе социально-культурной конфигурации. Они должны показывать, каким образом индивиды, составляющие общество, классифицируются и организуются, ибо при помощи этих самых механизмов членам общества как индивидам приписываются их роли в корпоративном существовании общества.

Первый шаг в разработке таких формулировок социальной структуры, которые будут полезны в исследованиях личности, состоит в определении того, какого рода социальные единицы в первую очередь ответственны за установление участия индивида в культуре. Термин «общество» применялся в отношении множества самых разных человеческих группировок, начиная с обеденных клубов бизнесменов и заканчивая Американским Содружеством. Однако многие из таких организованных групп строго ограничены в своих целях и своих притязаниях на индивида. Хотя они и могут выполнять какую-то функцию, связанную с приведением в действие и увековечением отдельных элементов внутри культуры, они не приводят в действие культуры как целостные образования и не передают их. А потому мы ограничим нашу дискуссию только теми организованными группировками, которые могут функционировать в качестве независимых культуроносителей. Более того, наш анализ мы начнем с простейшей и самой универсальной формы таких культуроносных групп, так как именно в ней легче всего будет разглядеть принципы, лежащие в основе всей социальной структуры.

Все люди обычно живут как члены общества, которое состоит из индивидов обоих полов и всех возрастов и увековечивает себя, производя детей и подготавливая их далее к тому, чтобы они заняли свои места как функционирующие члены организации. Хотя другой тип организованной группировки – а именно, семья – является, может быть, еще более древним, такого рода общество определенно восходит к началу нашего существования как особого вида. Как общество, так и семья обнаруживаются всюду, где бы ни жили люди. Члены такого общества объединены многочисленными общими интересами и прочным сознанием рода, которое базируется на личном знакомстве и межличностном взаимодействии. Они выступают как единое целое на фоне аутсайдеров и распределяют между собой деятельности, необходимые для благосостояния группы, согласно определенному образцу. Этот образец гарантирует, что все члены группы будут вносить в качестве своей лепты какие-то услуги и получать взамен какие-то выгоды. Наконец, несмотря на различия в поведении, проистекающие из разности ролей, все члены общества разделяют друг с другом ряд общих культурных образцов, в особенности скрытых (covert), и признают общую ценностную систему. Именно передача этого, полностью разделяемого членами общества ядра культуры обеспечивает их общим пониманием и делает возможным сохранение общества как такового вопреки постоянному изменению его личного состава.

Чрезвычайно важен тот факт, что даже эти простейшие, первичные общества не являются по своей структуре совершенно аморфными. Они представляют собой конфигурации не только индивидов, но и меньших по размеру внутренне организованных групп индивидов. Видимо, люди испытывают настоятельную потребность в той эмоциональной безопасности, которую они черпают из тесных и экстенсивных приспособлений к немногочисленным другим индивидам. Кроме того, они обладают чрезвычайно развитой способностью к сотрудничеству, направленному на достижение ограниченных, конкретных целей, и к интегрированию самих себя в функциональные единицы. Даже в самых простых обществах мы обнаруживаем дружеские связи и трудовые группы, в них небольшие множества индивидов – обычно одного пола и примерно одного и того же возраста – выделяются из всего остального общества и между ними устанавливаются особого рода отношения. Мы находим также и семейные группировки, каждая из которых объединяет небольшой круг индивидов обоих полов и всех возрастов в плотно интегрированную единицу. Членство индивида в такой единице, особенно если речь идет о семейной группе, является важным фактором той ориентации, которую он приобретает по отношению к своему обществу и его культуре. Обеспечивая индивида особыми удовлетворениями, членство в семейной группе одновременно влечет за собой и особые обязательства как в плане совместной ответственности перед более широким обществом, так и в плане взаимных прав и обязанностей в отношениях между членами данной единицы. Так, например, человек черпает много личных преимуществ из заключения брака и создания собственной семьи, но в то же время принимает юридическую ответственность за долги своей жены и за ущерб, причиняемый его детьми, и берет на себя особые обязательства перед женой и детьми.

Этот образец того, что можно было бы назвать клеточной организацией, проявляет себя во всем спектре социальных интеграции. Каждое общество, от примитивной банды¹* до современного государства, реально представляет собою агрегат меньших по размеру организованных групп. Так, например, банда – это конфигурация семейных, дружеских и трудовых группировок; племя – конфигурация банд; а государство в простейших его формах – конфигурация племен, которые были собраны воедино посредством завоевания, добровольного объединения и т. д. За исключением случающихся время от времени периодов дезинтеграции и смуты, этот принцип организации можно усмотреть даже в самых сложных современных обществах. Более того, такие периоды смуты всегда являются переходными. Так, например, в новообразованном военно-промышленном городе поначалу нет таких социальных конфигураций, которые служили бы опосредствующим звеном между рабочим-мигрантом и локальным обществом как целым, однако с течением времени такие конфигурации обязательно развиваются. Принадлежность к профессиональным союзам, ложам, церквям и т. д. будет служить выделению некоторого ряда индивидов из общества в целом, собиранию их воедино и предоставлению им возможностей интегрирования в функционирующие социальные единицы.

В более стабильных современных обществах функции простого первичного общества, связанные как с интеграцией индивидов, так и с передачей культуры, выполняются прежде всего локальными сообществами и социальными классами. Даже в таком обществе, как наше, не найдется двух сообществ, которые обладали бы полностью идентичными культурами. За поверхностным сходством, обусловленным массовым производством и такими посредниками, как кино и радио, нередко скрываются значимые различия в установках и ценностях. Социальные классы тоже могут функционировать в качестве первичных обществ в рамках более широкой конфигурации, особенно когда они давно сложились и имеют четко определенный членский состав. Обычно каждый класс развивает свой собственный набор разделяемых всеми его членами и передаваемых культурных образцов и устанавливает некоторые особые обязательства среди его членов. Обычно он закрепляет также за своими членами и определенные виды деятельности, необходимые для выживания более широкой конфигурации, и делает их составной частью своей отличительной культуры. Так, в европейских обществах от мужчин, принадлежащих к высшим классам, ожидается, что они будут брать на себя лидерство в войне, а животное малодушие порицается в них гораздо строже, нежели в мужчинах, принадлежащих к низшим классам.

Довольно любопытно, что существование первичных обществ, разграничиваемых на классовой основе, никоим образом не совместимо со сколь-нибудь значительной степенью индивидуальной мобильности в пределах классовой структуры. Основное требование устойчивости для классового общества²* состоит, по-видимому, в том, что оно должно обладать достаточной мерой внутренней организации и четко определенной, отличительной культурой. Во всех обществах первым шагом человека, стремящегося быть принятым в более высокий класс, становится усвоение внешних культурных образцов этого класса и отказ от соответствующих образцов своего класса. В Англии, которую кто-то назвал последним местом в мире, где слово «джентльмен» до сих пор означает нечто столь же конкретное, что и слово «сосиска», есть даже особые техники аккультурации лиц низкого классового происхождения к образцам высшего класса. Индивид, наживший достаточно большое состояние, чтобы претендовать на статус в высшем классе, часто не может достичь успеха в усвоении отличительных образцов высшего класса. Для этого он должен изменить даже свое языковое поведение. Вместе с тем, он может отдать своего сына в «публичную школу»³* (нечто совершенно отличное от того, что имеют в виду под этим словом американцы), из которой мальчик выйдет культурно неотличимым от других мальчиков, имеющих длинную череду предков, принадлежавших к высшему классу.

Все первичные общества независимо от того, стоят ли они особняком или функционируют как элементы более широких интеграции, обладают некоторыми общими особенностями организации. Все они подразделяют свой членский состав на разные категории, базирующиеся на возрастных и половых различиях. Все они дифференцируют определенных индивидов или определенные группы индивидов от всего остального общества на основе специализированных занятий. Все они включают в свою организацию меньшие по размеру, внутренне организованные единицы двух типов: (1) семейные группы, членство в которых устанавливается на основе биологических взаимоотношений, реальных или предполагаемых, и (2) ассоциационные группы, членство в которых устанавливается на основе конгениальности и/или общего интереса. И наконец, все общества обычно располагают как своих индивидуальных членов, так и единицы, установленные этими разнообразными системами организации, в ряды престижа, наделяя одни единицы в каждом ряду большей социальной значимостью и, следовательно, большим влиянием, чем другие. Некоторые первичные общества могут различным образом усложнять эти базисные системы организации. Так, например, большинство полинезийских групп наделяют высоким престижем детей-первенцев, независимо от их пола, и препоручают им особые социальные функции. Однако, как правило, организацию любого первичного общества можно проанализировать и описать в категориях только что перечисленных базисных структурных образцов.

В случае социальных конфигураций, включающих в себя несколько первичных обществ, структурирование становится более сложным, однако остаются в силе те же основополагающие принципы. Первичные общества сохраняют свои независимые структуры, однако поверх них накладываются новые структурные формы (patterns), ориентированные на более широкую конфигурацию. Членство в разных единицах, установленных этой всеобъемлющей организацией, накладывается на разграничения, создаваемые первичными обществами, а сами эти единицы принимают на себя интегративные функции по отношению к более широкой конфигурации в целом. Так, например, уже сам факт, что некая военная партия, секретное общество или расширенная родственная группа включает в себя индивидов из нескольких разных первичных обществ, служит сплочению этих обществ и помогает им функционировать в качестве интегральных частей более широкого целого.

В развитии всеобъемлющих образцов организации, по всей видимости, наличествует устойчивая тенденция проецирования организационных систем первичных обществ на более широкую группировку. В некоторых случаях – как, например, при создании Лиги Ирокезов – такое проецирование происходило, по-видимому, сознательно и намеренно. Однако в большинстве случаев, вероятно, имеет место бессознательная попытка применить знакомые образцы к ситуациям, напоминающим в некоторых чертах те, в отношении которых эти образцы использовались. Так, почти во всех случаях будет обнаруживаться, что клановая организация, накладывающаяся в пределах племени поверх разграничений, установленных первичным обществом, во многих своих характерных чертах соотносится с существующей в этих обществах семейной организацией. Критерии принадлежности к клану обычно будут представлять собой расширительные проекции тех понятий родства, которые являются основополагающими для членства в семье; по отношению к членам клана и членам семьи будут применяться – в известных пределах – одни и те же термины взаимоотношений; а взаимные права и обязанности членов клана будут сформированы (patterned) почти точь-в-точь по образцу прав и обязанностей членов семьи, хотя в первом случае обязательства будут несколько ослаблены. Все ассоциативные группировки, накладывающиеся поверх разграничений первичного общества, тоже в большинстве случаев будут обнаруживать в целях и образцах своей организации тесную согласованность с целями и образцами, существующими в первичных обществах. И наконец, разные сообщества или классы, инкорпорированные в более широкое общество, обычно будут размещены в ряду престижа и станут оказывать на определение политики общества большее или меньшее влияние, соответственно тем позициям, которые они в этом ряду занимают.

Если обратиться к тем характерным особенностям, которые всегда присутствуют в структуре первичных обществ, то наиболее важной особенностью для установления участия индивида в культуре является, по всей видимости, разделение членов общества на половозрастные категории. Практически во всех обществах подавляющее большинство деятельностей и занятий атрибутируются (ascribed⁴*) членам одной или нескольких, немногих числом, половозрастных категорий, тогда как членам других категорий они возбраняются. Даже тогда, когда речь идет о высокоспециализированных деятельностях, которые сами по себе могут использоваться в качестве базиса для вычленения некоторых групп индивидов из общества в целом, членство в особой половозрастной категории обычно является необходимым условием полноценного участия в таких деятельностях. Так, например, в сообществе, в котором прошло мое детство, только мужчин среднего и старшего возраста считали надежными врачами-практиками. На молодых докторов, только что окончивших медицинский институт, смотрели с подозрением, и они всегда старались выглядеть старше, чем были на самом деле. Один из моих знакомых, облысевший в возрасте немногим более двадцати лет, рассказал мне как-то о том, что это стало одним из наиболее ценных элементов в его профессиональной экипировке. Такие группы специалистов отличаются от соответствующих половозрастных категорий как своим техническим оснащением, так и гораздо более немногочисленным членским составом. Так, например, в нашем обществе все водопроводчики взрослые мужчины, но далеко не все взрослые мужчины – водопроводчики. Почти все стенографистки, за исключением судебных стенографистов, женщины, но отнюдь не все женщины стенографистки.

Вдобавок к предписыванию родов занятий и деятельностей, членство в конкретной половозрастной группе непосредственно обеспечивает индивида внушительным рядом образцов поведения, которых он должен придерживаться в своих отношениях с членами других половозрастных групп. Эти образцы остаются в силе независимо от того, знает он других индивидов, вовлеченных в эти отношения, или нет. Ему необходимо лишь распознать категорию, к которой принадлежит для него другой человек, чтобы знать, как вести себя по отношению к этому другому и какого рода поведения ожидать в ответ. И наконец, наличествует универсальная тенденция атрибутировать членам разных половозрастных категорий разное участие в скрытой культуре общества. От них ожидается, что они будут обладать не только разными родами знания, но и отличными друг от друга ценностно-установочными системами. Например, в нашем обществе предполагается, что мужчины больше осведомлены в технике, чем женщины, что является естественным следствием их обычной занятости в некоторых профессиях. Вместе с тем – по крайней мере в низших слоях нашего общества – от них также ожидается, что они будут лучше разбираться в мясе и лучше сумеют отобрать в мясной лавке превосходную вырезку или кусок мяса на жаркое. Здравый смысл подсказывает, что женщины, делающие большинство покупок, должны быть более способны разглядеть хорошее мясо, и, по всей видимости, эта аскрипция особого знания мужчинам является пережитком прежних сельских условий существования, когда мужчины на ферме сами занимались заготовкой мяса. Что касается ценностно-установочных систем, то мы имеем такие, например, вещи, как употребление слова «ребяческий» для обозначения некоторых интересов и некоторых образцов эмоционального реагирования, а также глубоко укорененное в нас убеждение, что женщины по природе своей мягче и менее агрессивны, нежели мужчины, хотя опыт часто свидетельствует о противоположном.

К разделению членов общества на половозрастные категории следует относиться прежде всего как к таксономическому средству.

Группировки, устанавливаемые этим разделением, ни в каком смысле не являются организованными, функциональными единицами, хотя члены той или иной конкретной категории и могут быть способны к совместному действию, когда сознают, что под угрозу поставлены их общие интересы. Большинство учителей и родителей легко смогут вспомнить примеры той групповой солидарности, на какую способны дети при определенных обстоятельствах. В связи с этим приходит также на ум «Лисистрата», однако те, кто помнит эту драму, вспомнят также и то, как быстро разрушилась эта категориальная организация, стоило лишь ей войти в конфликт с индивидуальными интересами членов группы.