Читать книгу "Журнал «Юность» №06/2022"

Прогуливаясь по участку, Парахин обнаружил за домом небольшой, ну совсем небольшой огородик с луком, укропом, петрушкой, салатом и прочими травами, названий которых он даже не знал. И, когда Зеленцов застал его за растиранием листиков какой-то незнакомой ему травы в пальцах и обнюхиванием, он быстро и кратко прокомментировал свой интерес к этому огородику, удовлетворив любопытство художника:

– Почти все можно купить на базаре: и мясо, и курицу, и картошку, и капусту, и все-все-все. Но вот зелень, которую мы используем для стола: укроп, лучок, базилик, петрушка, спаржа, салат и многое другое – она теряет свои первоначальные вкусовые и ароматизирующие качества в течение пятнадцати-двадцати минут после ухода с грядки. Так что я предпочитаю зелень свою – это нехлопотно и радует. Так же, как грядка клубники у меня вот тут небольшая – люблю ягоду прямо с куста иной раз сорвать.

Зеленцов взял Парахина под руку и повел по участку. Его любовно обработанный огородик заканчивался двумя небольшими, метров по шесть, полосами с клубникой. Ягоды были крупными, алыми, словно пластмассовыми, а листья кустов застыли уральским малахитом, покрытые плотным глянцем. Порхали бабочки, гудели шмели – Парахин словно провалился на мгновение в свой, только что его воображением созданный мир, но тут же вынырнул.

– Я хочу, Адольф Николаевич, написать ваш портрет.

– В смысле?

– А в том смысле, что я прошу вас мне попозировать пару-тройку раз.

– Ну, я не против. Только завтра я в Германию и в Швейцарию улетаю, а вот вернусь – и готов!

– Мне надо будет с вами три сеанса поработать и вот тут на травке три-четыре часика посидеть. А может, чуть-чуть и побольше.

– Да господи, договоримся.

Портрет был готов уже в августе.

Во-первых, он был необычной для портретов конфигурации: горизонтальный, метр на полтора, а во-вторых, и это главное: Зеленцов был на портрете изображен босиком. Адольф Николаевич в полотняных слаксах и майке-футболке полулежал, то есть сидел, но облокотившись или даже привалившись как-то очень удобно на локоть между двумя грядками клубники, и перед ним лежала его соломенная панама, наполненная алыми сочными ягодами. Парахин уложил Зеленцова на картине так, что голая пятка его торчала и буквально выпирала из холста, оказавшись в левом нижнем углу. На этой голой пятке и по всей ноге можно было, по крайней мере, хотелось разглядеть не только вены, но и волосики и трещинки. Лицо Зеленцова было задумчивым, он витал где-то в облаках, держа в руке надкусанную крупную ягоду. И при всей мощи его фигуры, которую прямо-таки излучала картина, было что-то детское, наивное и беззаботное во взгляде героя.

Следуя своей первоначальной задумке, Парахин утрировал и даже несколько шаржировал все черты Адольфа Николаевича, укрупняя их, но не так, чтобы это сразу бросалось в глаза зрителю. Красные ягоды, каплями и причудливыми алыми фонариками вылезавшие вдоль грядок, были тоже чересчур крупными и яркими, изумрудные листья – излишне зелеными и блестящими, а домик-особнячок, разместившийся на заднем плане, выглядел нарочито игрушечным и маленьким. Очень хотелось оживить работу: над той натуральной естественной грядкой клубники шумели и летали во множестве пчелы, шмели, бабочки, но переносить их на холст художник не хотел: уж очень казалось это ему или вторичным по отношению к чему-то уже давно написанному, или даже подражательным. А вот живая улитка с маленьким домиком-ракушкой на спине с выпущенными рогами, ползущая по краю голой пятки, – это то, что надо, и получилось! И даже Адольф Николаевич остался доволен.

И не просто доволен: портрет был повешен в головном офисе конторы, где чаще всего у него проходили деловые переговоры с партнерами и контрагентами. Стал портрет с некоторых пор свидетелем многих серьезных действий и даже поступков Зеленцова. А Зеленцов невольно сопоставлял теперь свои действия и слова с характером того мужчины на портрете, лежащего на грядке с клубникой, с которым он сам себя часто сравнивал, но никак не мог отождествить. Характер у того мужчины на портрете был особый, и Адольф Николаевич никак не мог его раскусить.

Он постоянно ощущал, что Парахин что-то хотел ему сказать этим портретом, через этот портрет, но вот что – он пока что сформулировать точно не мог, а может, и смог бы, да пока не хотел. А также он постоянно физически ощущал, как меняются люди, размягчаются, раскрепощаются, видя за спиной хозяина кабинета этот его необычный портрет.

Хотя сам Зеленцов скоро стал понимать, что присутствие портрета ощутимо влияет и на него: нет, тут не было ничего похожего на мистику или метафизику, и не было никакого желания искать аналогии с «портретами» Уайльда, Гоголя или Гофмана, хотя он и приказал своим помощникам принести книжки этих авторов и потратил целый вечер на ознакомление с великими текстами. Даже «Свет погас» Киплинга перечитал, хотя и не было там никакого портрета. Правда, своим друзьям, которых у него не было, и своим родственникам, которых у него также не было в обозримой близости, он бы не стал рассказывать, что с некоторых пор стал советоваться сам с собой, то есть с портретом. И ничего предосудительного он в этом не видел, хотя и задумался – умные люди часто разговаривают сами с собой. Притом – вслух.

Интересно, что после одного из таких разговоров со своим «неправильным» изображением Зеленцова буквально озарило: он понял, что ему все меньше и меньше хочется относиться к своему бизнесу как к игре, в которой приходится соперничать на финансово-юридическом поле с какими-то конкурентами или с какой-то серьезной компанией, и всегда с единственной, но вполне примитивной целью – увеличить свое состояние, заработать. Напомнило это ему почему-то разборки и терки девяностых, только юридическое поле тогда было другое, а результат тот же.

А не заманчивей ли попытаться построить некую новую, желательно экономически открытую, что-то производящее структуру, от которой жизнь и материальный достаток десятков и даже сотен тысяч занятых в ней людей, своей деятельностью замкнутых на нее, будут зависеть только от тебя. Но тогда нужны рычаги власти. А значит – нужны свои политики.

4

Если Зеленцов рос-рос да и вырос до таких размеров, что и с губернатором мог уже через губу разговаривать, и депутатов своих в городской думе у него было сколько-то, то и Парахин с годами только в силу творческую по-настоящему вошел, и вкусил, и почувствовал уже славу и уверенность настоящую. Он уже не нуждался в чьей-то посторонней оценке своих работ, а особенно хвалебной: все он сам о них прекрасно знал, а потому и к разного рода наградам и премиям относился привычно и равнодушно, как к чему-то само собой разумеющемуся.

Неожиданный телефонный звонок незнакомой дамы, представившейся Анной Евлампиевной, которая с ним говорила тоном, не ожидающим возражения, поначалу удивил Сергея Ивановича, но тут же порадовал теплым воспоминанием десятилетней или даже больше давности, когда он услышал имя Адольфа Николаевича Зеленцова от него лично.

– Сергей Иванович, меня зовут Анна Евлампиевна, и я беспокою вас по поручению господина Зеленцова. Помните такого?

– Конечно, помню, и знаю, и уважаю. И могу сказать, что мы с ним регулярно общаемся: не дальше как лет пять назад я поздравлял его с Пасхой. Это у меня юмор такой!

– Сергей Иванович. – Анна Евлампиевна пропустила юмор мимо ушей. – Адольф Николаевич поручил мне свозить вас в Воскресенский район и ввести вас в права собственника небольшой студии, которой вы сможете уже с сегодняшнего дня распоряжаться по своему усмотрению. Вы можете возить туда своих студентов и студенток, писать там свои гениальные шедевры, сдать в аренду или просто продать. Главное, что мы с вами должны выполнить поручение Адольфа Николаевича, и чем быстрее, тем лучше.

– Анна Евлампиевна, мы с вами, конечно, выполним поручение Адольфа Николаевича. Безусловно, выполним. Вы оставьте мне ваш номер телефона, и я вам позвоню на днях, когда буду посвободнее. Вот тут у меня на дисплее мобильника высветился номер – это ваш? Я смогу по нему вас разыскать?

– Вы меня не поняли, Сергей Иванович, он поручил мне сделать это все быстрее и лучше. Завтра в девять утра я буду на машине стоять напротив вашей мастерской. И так вся эта история затянулась: надо было оформить все эти документы еще осенью. Получу я от него еще из-за вас.

– Хорошо, я жду.

Парахин, когда в телефоне услышал отбой, сразу даже не понял: как и почему он согласился куда-то поехать завтра с какой-то незнакомой женщиной. На завтра у него назначена встреча, и завтра – почти последние, очень важные занятия в училище: идет май месяц. Но он быстро успокоил себя тем, что все это делается по просьбе Зеленцова, а внутренний голос еще подсказывал, что с таким людьми, как Адольф Николаевич, надо дружить, а уж если и не дружить, то по крайней мере быть очень внимательным к их просьбам, которые и случаются-то, возможно, раз в жизни. Правда, тот же самый внутренний голос говорил ему еще и то, что женский голос, который только что он слышал по телефону, не обычный, а волшебный и даже колдовской. Потому что вот прошло двадцать минут, а он все еще не может понять, как он согласился ехать в далекий Воскресенский район непонятно с кем и зачем.

На другой день все сомнения Парахина по поводу целесообразности предпринятой поездки у него совершенно отпали. Во-первых, и что немаловажно, – мужеподобность и безумные габариты спутницы не отвлекали его, а наоборот – несмотря на разговоры, вдруг позволили сосредоточиться на красотах майской буйной проснувшейся природы. Во-вторых, благодаря такой сумасшедшей яркой весне он неожиданно сам на себя посетовал, с сожалением определив, что нет у него внутренней привычки радоваться особенностям каждого времени года.

Анна Евлампиевна, несмотря на неблагополучные внешние данные, оказалась собеседницей и образованной, и умной, и благоразумной. За полтора часа поездки она совсем не утомила Парахина своими разговорами, а чем-то даже заинтересовала. Как только он сел в машину и они пожали друг другу руки, помощница олигарха начала объяснять позицию Зеленцова по отношению к Парахину.

– Уважаемый Сергей Иванович, я повторюсь. Мы сейчас едем в Деревню и осматриваем участок и дом, которые передаются в ваше полное распоряжение: можете там жить, можете его продать, можете там школу живописи открыть, и тогда финансировать ее существование на сто процентов согласен Адольф Николаевич. Документы на вас уже все оформлены, и моя задача познакомить вас с объектом и вручить вам свидетельство о собственности.

– А где эта Деревня? – поинтересовался мимодумно Парахин, садясь в машину.

– Тут недалеко – полтора часа по весенней красивой майской дороге. Поболтаем. Вы не против – чуть-чуть поболтать?

– Конечно, не против. Поболтаем.

По городу покружили минут двадцать и вырвались на трассу. Пригородные деревни все утопали в цветущих вишнях, и навалившиеся на ограды пышные кусты сирени не уступали им в наполненности. А потом вдоль натянутой струны дороги встали еловой стеной знаменитые заволжские леса, перебиваемые кое-где нежными березовыми перелесками.

– Вот возник у меня тут вопрос, и пока что я его для себя не разрешила, – поудобнее развалившись, начала Анна Евлампиевна, – хочется услышать ваше профессиональное мнение, с той стороны баррикад – ведь я-то на этой стороне, на стороне Зеленцова, на стороне мецената. Хотя я и не всегда бываю на стороне меценатства. Да и, конечно, это не баррикады, а скорее рабочий стол. Лично вы – как вы относитесь к требованиям некоторых мастеров искусств увеличивать финансирование отраслей человеческой деятельности, связанных с творчеством? Наверное, все же это не отрасли! В общем, кое у кого есть пожелание помочь в финансовом плане на государственном уровне писателям, поэтам, художникам, композиторам и так далее. Есть ли смысл нашему государству влезать в эту тему? Я очень часто слышу от (даже не знаю, как их назвать) наших господ или товарищей сетования по поводу полной нищеты и даже катастрофического положения в отдельных сферах культуры, в смысле их недофинансирования. Уж очень расстраиваются они по поводу отсутствия у нас в стране спонсоров и меценатов уровня Третьякова, Щукина или Мамонтова.

– Ой, Анна Евлампиевна, хочется мне таким господам указать, что и Третьяковы, и Савва Морозов, и Щукин тратили на все эти свои забавы, связанные с коллекционированием живописи и благоустройством театров, пусть и свои денежки, только заработали-то эти денежки своим потом и чужой кровью их папаши. Да-да – кровью: душегубами все отцы их были перворазрядными. А вот сыночки их, детушки, позаканчивали в Европах университеты, а став богатыми наследниками, уже легко и меценатами стать. Только думаю, что папенька у братцев Третьяковых в гробу переворачивался, когда его детушки эти картинки у нашего брата, нищих художников-алкашей скупали. Так что, я думаю, что у наших новых русских, многие из которых свои состояния тоже на крови в девяностые сделали, детишки сейчас в Лондоне да Праге учатся. А вот когда они выучатся и домой на родину из оксфордов и кембриджей вернутся, а они обязательно вернутся, то, может, и они меценатами для некоторых деятелей искусств будут. То есть два поколения надо ждать.

Строили наши дореволюционные благотворители и водопроводы, и театры, и фонтаны, и фуникулеры. Только не надо ставить памятники им, этим нашим нижегородским оберворам и казнокрадам первостатейным, купцам первогильдейским: Бугровым, Блиновым и Башкировым. А то ведь ума у начальства хватит. Так ведь и Ходорковскому кто-нибудь когда-нибудь что-нибудь поставит за то, что он какую-то там необычную школу-интернат для одаренных детей построил.

– Я вам немного возражу: они создавали рабочие места, тысячи рабочих мест, они кормили народ, и купцы первогильдейские, и миллиардеры наши новоявленные – никуда тут не денешься. И все же вы считаете, что государство не должно материально поддерживать всех, кто причислил себя к деятелям искусств?

– Нет, среди тех, кто причислил сам себя, полно бездарей. Детишек – да, всех повально надо поддерживать: музыкальные школы, спортивные школы, училища, конкурсы, фестивали для них надо устраивать. Причем поддерживать надо без надежды, что кто-то из них станет мастером. А вот деятелей искусств, в кавычках, – нет, не надо! Это будут снова творческие союзы писателей или художников, куда войдут все, у кого есть хоть какие-то мало-мальские способности, и даже без способностей, но от которых государство будет иметь право после этого требовать результаты, причем на идеологическом фронте и на благо государства. Эти союзы, созданные сверху, будут всегда находиться под жестким контролем определенных государственных органов. Не буду их называть по имени. А потому я за меценатство! Меценат, как правило, разбирается или хочет разбираться в области, в которой он желает улучшить положение или состояние. Просто нельзя требовать от человека участия в тех проектах, которые для него далеки или которые ему по крайней мере не интересны. Вот у меня есть хороший товарищ Иван Николаевич, серьезный руководитель, который построил в своей родной деревне церковь, большой храм. А это – миллионы и миллионы, если говорить о деньгах. А вот другой бизнесмен, бывший спортсмен Юрий Александрович, профинансировал поездку наших хоккеистов из «Торпедо» на ветеранский турнир в Чехию: и два автобуса арендовал, и гостиницу в Праге оплатил, и питание, и проживание. Так что – кому что интересно. А зачем тот же Иван Николаевич или Юрий Александрович будет издавать книгу никому не известного поэта или устраивать выставку какому-то непонятному художнику?

5

Свернули с трассы на проселок. В оврагах под зеленеющими березками и кустами ив, свесившими свои желтые в пыльце сережки, кое-где еще сохранились последние язычки не до конца растаявшего серого снега. Проехали по дамбе, вдоль небольшого деревенского пруда и сразу уперлись в обрывистую глиняную стену.

– Вот там, на вершине этой горки, и стоит ваш домик, – объявила Анна Евлампиевна, снова забирая руководство в свои руки, – а направо дорога к реке – тут метров сто. Мы с вами сейчас поднимемся по главной улице в Деревню, там развернемся и мимо магазина, через школьный двор заедем на ваш полигон. Размер участка почти два гектара – не тесно. Мобильная связь тут есть, вай-фай уже подключен.

Деревенская улица была пустынна, и на школьном дворе никого не было. Но приехавших гостей встречал серьезный и бородатый мужчина лет пятидесяти с небольшим гаком в какой-то охотничьей униформе: и брюки, и куртка, и короткие резиновые сапоги были у него защитной армейской раскраски.

– Степан, – представился он и протянул Парахину руку.

Парахин пожал руку и спросил:

– А мы с вами?..

– Да-да, мы с вами уже встречались лет десять назад в Зеленом городе у Адольфа Николаевича. Вот – отправили меня на пенсию. Или на заслуженный отдых – не знаю. Сказали, что для осуществления безопасности тела значительной личности стал я уже стар. Денежное довольствие сохранили, и, если я вас устрою, то… И работу подбросили непыльную – «кухонный мужик» называется. В общем, обиженный я. Вы прогуляйтесь ненадолго вон туда, – Степан махнул рукой, – там или на скамеечке, или в беседке посидите, на речку полюбуетесь. А я пока на стол соберу.

– Анна Евлампиевна, пойдемте, вместе прогуляемся, полюбуемся, а вы мне еще кое-что и расскажете. Прошлись сначала на обрыв с вековыми лиственницами: воздух там стоял, наполненный духом хвойным, и поскрипывало где-то в вершинах.

– Говорят, что тут грибы в этом старом лесу каждый год вылезают. Мы тут поздней осенью были и ничего не видели, – оглядываясь вокруг, заметила Анна Евлампиевна, – а сейчас еще рано – может, через месяц.

Прошлись вдоль обрыва до пологого спуска, идущего к реке. К реке вела новая, только что построенная (видно было) деревянная добротно сработанная лестница, теряющаяся в невероятном тоннеле, прорубленном сквозь заросли ивняка и еще каких-то кустов.

Уселись на широкой огромной скамье, сделанной из аккуратно оструганной полуплахи старой сосны. Вода в Реке еще не до конца спала после половодья, она потоком неслась. Легкий низовой ветер возбуждал небольшие беляки, а слепящее майское солнце, поднявшееся к полудню, пронизывало их – Река завораживающе играла.

– Что-то я устал. И по жизни устал, и сегодня устал. Наверное, я приму ваш подарок, Анна Евлампиевна. Точнее, подарок Зеленцова. Что-то и в этом месте, и во всей этой ситуации и операции, в которую вы меня втянули сегодня, есть сказочное и фантастическое. Но все же какой-то червячок грызет: то ли неудобно, то ли стыдно, то ли оправдываться не знаю, как буду. Главное – перед кем оправдываться? Я ведь детдомовский: ни в детстве, ни сейчас угла своего жилого не имел и не имею – в общежитиях да в мастерских всю жизнь и живу, и работаю. Квартиру от государства поимел, но жене с сыном оставил. Ел всю жизнь в столовках да в ресторанах или – бутерброд с чаем. Сам себе всю жизнь трусы с носками стирал, а можно подумать, что, если лауреат и состоятельный человек, так за ним особый уход всегда! Да – состоятельный, но барской жизнью никогда я не жил. Даже не барской, а нормальной, человеческой. Да, деньги были, и большие, но всегда все детям и женам отдавал. Только работа и сыновья!

Вы знаете, Анна Евлампиевна, что у меня есть три замечательных сына? Жен нет, а сыновья есть! И мы с ними очень хорошо дружим вчетвером: три сына и отец. Но главное, все три матери этих троих моих сыновей про эту дружбу знают и не возражают, а так же, как и я, радуются. Я с ними, этими бывшими женами, тоже поддерживаю хорошие отношения – они умные женщины. Вы знаете, главное качество, за которое я женщин люблю, – это ум! У всех женщин все-все-все совершенно одинаковое, и только то, что у них в головах, – разное и интересное. Так вот, самое главное то, что ребята мои дружат и без меня, втроем, сами по себе и между собой.

Я ведь с молодых лет понял, что жизнь художника, а, в общем-то, как и жизнь людей многих других творческих профессий, не располагает к семейной жизни. Знал, а потому и от своего холостячества не очень страдал. А сыновьям отдавал все что мог. Я имею в виду, конечно, не деньги, а время… и мужское внимание, и мужские навыки, и мужской опыт. До двух лет все эти мальчишки были мне неинтересны, до двух лет им нужны заботы материнские да титька, а вот с двух и до семи, да и дальше, мальчику нужен отец и серьезное мужское внимание. Я где-то читал про это и верю.

И вот мы с моими пацанами: одному – тридцать, второму – двадцать, а третьему – пятнадцать лет, каждое лето проводим неделю вместе. Ставим на берегу реки большую армейскую палатку, и это так здорово. Но годы берут свое. К тому же, по-моему, я смогу здесь поработать.

Мне надо позвонить им, чтобы они приехали сюда, посмотрели, а тогда уж мы все с вами и решим. Хотя я знаю, что они одобрят и им все понравится. Надо еще собрать их: старший – военный летчик, только что из какой-то непонятной очередной командировки вернулся, еще не виделись, второй в Хельсинки учится, какую-то экономическо-финансовую академию в этом году заканчивает уже, а младший с мамкой в Городе. Надо и Адольфа Николаевича попробовать сюда вытащить на ушицу. Но ведь время у нас с вами терпит, Анна Евлампиевна?

– Конечно, терпит. Тем более я доложу, что вам все понравилось.

– Я тут и не смотрел еще пока ничего, чтобы мне что-то понравилось. Просто пойдемте чай пить. Или, может, чего-нибудь покрепче Семен найдет по такому случаю.

6

Какое-то раздражение, может быть, даже тихая злость на самого себя постепенно стали наполнять Парахина. Начиная со вчерашнего вечера или начиная с этого вчерашнего вечернего телефонного звонка, ведут его, как теленка, на веревке – и все ему нравится, и со всем он соглашается. Надо побыстрее эту помощницу Зеленцова напоить чаем да выпроводить домой. А потом уже поговорить с Семеном, тяпнуть с ним по рюмке и пойти прогуляться до речки. Только надо договориться, чтобы за ним завтра приехали. Интересно, что Парахин уже год задумывался о покупке домика в деревне на берегу реки. А тут… просто судьба.

Анна Евлампиевна быстро разгадала состояние Парахина и, выпив чашку чая, быстро засобиралась и отправилась на машине в город, домой, отдав краткие распоряжения Семену, но тот и сам уже понял, что с сегодняшнего дня у него появился еще один хозяин.

– Сергей Иванович, – уже на пороге обратилась Анна Евлампиевна к Парахину, – я жду вашего телефонного звонка или сегодня вечером или – край – завтра утром. Поймите правильно: мне надо с этим мероприятием развязаться и заниматься серьезными делами.

– Хорошо, хорошо, я все понял и все сделаю к вашему полному удовольствию. Мне же тоже надо посоветоваться, у меня же тоже есть семья, пусть и не полная, но все же, как-никак, три сына, – отвечал Парахин.

Как только Евлампиевна уехала, Парахин обратился к Семену, своему новому товарищу, наверное, его лучше всего все же называть так.

– Семен, я не знаю, как часто нам с тобой придется общаться, но давай сразу договоримся, что я тебя буду звать по имени и на «ты». И тебе рекомендую тоже меня звать на «ты».

– Ну, это я не знаю, Сергей Иванович, это уж как получится. Не привык я солидным людям тыкать.

Сидели за столом на первом этаже, на большой широкой застекленной веранде, фонарем или носом какого-то фантастического корабля выступавшей из тела домика, а внизу, как под корабельной рубкой, исполняя роль глади морской, стояли заросли только-только просыпающегося лилейника. Выпили по рюмке. Потом гуляли по дому. Парахин понял, что для того, чтобы войти в курс дела, гулять надо не один день.

На втором этаже, над этой застекленной верандой, был открытый балкон с перилами, которым можно было в летние дни пользоваться: пить чай, или загорать, или писать этюды – ставь мольберт и пиши. Но ведь майские вечера непредсказуемы: бывают и холодные, бывают и теплые. Парахин с Семеном спустились вниз. Там, на застекленной веранде, все было сделано капитально, и можно без проблем жить зимой. Семен затопил камин.

– Сергей Иванович, я камин не для тепла зажег, а для уюта. А вы, если надумали на речку сходить, то в конце нашей английской лужайки есть хорошая добротная лестница – она идет прямо на берег. А можно обойти магазин со школой и выйти к речке мимо пруда. Пруд у нас тоже красивый, летом он весь в кувшинках. Меня ведь Зеленцов не просто так сюда пристроил – эта деревня родная моя. Когда Зеленцов про то узнал, то как ребенок обрадовался: а то – на государственную копеечную пенсию ему меня выкидывать неудобно, а тут вдруг должность для меня придумалась сама собой солидная с заботами и с окладом достойным. А в Деревне у меня тут и две сестры живут, и племянники, и еще полно родни всякой, как и положено.

Река шумела, играла, весенний паводковый поток был бурным, струи обгоняли друг друга, сталкивались, разбрызгивая солнечные отражения в воздух. Но весь этот шум бурлящего потока не мог заглушить весеннее любовное пение птиц, которые надрывались. До пруда, который находился в паре километров от реки, Парахин тоже дошел – кувшинок он не разглядел: то ли уже спрятались на ночь, то ли вообще еще не вылезли, рано еще.

Вечером снова сидели за большим столом в комнате с камином, ели гречневую кашу, запивали молоком. За молоком Семен сходил в Деревню, глиняная кринка посередине стола выглядела очень колоритно.

– А что, Семен, деревня здесь большая? Вот, кроме дачников, сколько здесь человек живет постоянно?

– Ой, Сергей Иванович, это же очень просто. Надо спрашивать – какое в этой деревне стадо? Вот в нашей Деревне стадо сорок коров и еще всякая мелочь. Вот и считай, сколько зимой изб греются, живут. Наверное, с сотню домов – это точно! Корову же ты не заберешь с собой в город, да и на балконе ее не поселишь. Так что деревня наша большая, крепкая, живая.

Парахин понимал, что надо звонить и сыновьям, и Анне Евлампиевне – надо было советоваться и сообщать о принятом решении. Все ему нравилось в этом доме, и совесть его не тревожила по поводу несоответствия такого значительного подарка со стороны Зеленцова его личным творческим заслугам. Подумаешь, что для Зеленцова этот подарок: словно крошек хлебных накрошил голубям. С другой стороны, куда торопиться-то: можно и завтра позвонить, а можно и через неделю – никто его не убьет.

Парахин привык за свою многолетнюю сложную жизнь селиться и в палатках, и в рабочих бараках далеких сибирских строек, и в общежитиях, и в домах творчества. Он приезжал, селился и начинал работать. Но никогда он не задумывался о собственности, точнее, о стоимости собственности. И сейчас, сидя за этим большим столом с кружкой молока и тарелкой гречневой каши, он еще не понимал, что ему на голову свалился дорогой подарок стоимостью в миллионы и что надо будет за ним присматривать.

Вышли вдвоем на крылечко, посидели, покурили, черемуховые холода уже отступили, и стояла настоящая летняя теплая ночь. Внизу, под горой в зарослях вишняка, защелкали два соловья.

– Зря ты, Семен, камин так раскочегарил. Говорил, что майские ночи холодные, а вон оно как. Тепло!

– Так это я раскочегарил не для тепла, а для образца, для наглядности. А у вас тут в спальне на первом этаже совсем не жарко. Так еще и окошко можно открыть. А я живу в своем домике. Пойду я?

– Иди!

Не спалось. Майская светлая ночь волновала своими тенями. Полная луна тоже беспокоила, уставившись прямо в окно. Она беспокоила, возбуждала непонятные фантазии и не давала уснуть – Парахин так и пролежал всю ночь с открытыми глазами. Соловьи совсем с ума сошли и замолкли лишь на рассвете.

7

Роман приехал к обеду на своем «Патриоте».

Парахин обнял старшего сына.

– Как добрался? Легко нашел?

– Легко. В каждой деревне по дороге сюда я спрашивал: «А не видели ли тут народного художника, академика Парахина?» И в каждой деревне мне отвечали, что видели, и показывали куда-то в сторону.

– Все шутишь?

– Батя! А чего же не пошутить-то. Ты выглядишь молодцом. А утром, когда ты позвонил, я забеспокоился: уж не случилось ли чего? И пацаны разволновались, они сейчас подтянутся: у Володьки занятия в университете в Финляндии неделю назад закончились, он в городе. Он за Ленькой на своем «фольксвагене» заедет, и они через час тут будут. Так что рассказывай – что у тебя за проблема? Может, и без пацанов решим?

– Нет, мальчиков дождемся. А ты давай молочка криночку оприходуй да с хлебушком местным. Пекарня у них тут своя замечательная. Вчера я не обратил внимания, а вот с утра Семен сегодняшней выпечки буханку принес, так я ее оценил!

Уселись за стол на веранде и разлили по кружкам молоко. Застекленные рамы распахнули настежь, птицы чирикали оглушительно – день обещал быть теплым.

– Ты мне расскажи про войну про свою. Где ты там воевал теперь – в Сербии или в Африке какой-нибудь?

– Батя, мужчины про войну не рассказывают, про свою войну – тем более. Про войну Льва Николаевича Толстого или про войну Василя Быкова – можно, а про свою войну не говорят! Про войну разрешается рассказывать только журналистам и медицинским сестрам. Так что – не спрашивай.

– А как же орден? А как же ранение?

– А-а! Ну, тогда слушай. Я летел по делам, меня сбили случайно какой-то случайной ракетой, я неудачно катапультировался, при падении подвернул ногу, подоспели ребята на вертушке, на вертолете в смысле, и забрали меня. Вот и все! Вывихнутая нога – все мое боевое ранение. В запас или на пенсию меня пока что не отправили, но должность и службу временную вполне пенсионную придумали: я теперь на нашем заводе «Сокол» занимаюсь военной приемкой. Так и маме спокойнее, и с тобой будем чаще видеться.

– Чаще не надо! Дай бог, чтобы и так, как сейчас случается, получалось бы всегда. А не хочешь рассказывать – не говори. Только не верю я что-то, чтобы боевого летчика, майора, в тридцать лет на бумажную работу в контору отправили. Значит, кроме вывихнутой ноги еще что-то было? И посерьезнее! Так?

– Так, батя, так! Только хватит об этом! Я не для того к тебе приехал! Лучше – пошли, покажешь мне свои угодья.

– Давай подождем пацанов.

В это время в центр английской лужайки, которую целиком было видно из застекленного фонаря веранды, заполз маленький желтенький «фольксваген». Он встал, двери открылись, но из машины никто не выходил еще пару минут. Но и после того, как водитель и пассажир, два молодых человека почти одного возраста, в майках-футболках и в шортах вышли из машины, они продолжили свою беседу не торопясь и обстоятельно. Это очевидно было потому, что они встали около открытой дверцы, что-то обсуждая и не обращая внимания на приближающегося к ним Семена. Они даже отвернулись от него, когда тот подошел.