Читать книгу "Журнал «Юность» №06/2022"

«Глагол». Курс одного рассказа

Дарья Месропова

Прозаик, критик. Оканчивает Литературный институт имени Горького. Критические работы появлялись в «Литературной газете», журналах «Кольцо А», «Формаслов» и Rara Avis. Рассказы публиковались в журналах «Юность» и «Незнание».

Между прочим, я способный. В школе учился на четверки-пятерки, стихи пытался писать. Только поступать в институт не стал. Мама сразу сказала, что денег не даст, а без денег разве поступишь? Пришлось идти работать. Работал в общепите, на стоянке сторожем, на кассе в супермаркете, кладовщиком – да много кем. Последние пару лет на продуктовом складе заказы паковал. Но там, во-первых, воняет, во-вторых, холодно. Когда отморозил себе в холодильнике все, что можно и нельзя, решил уволиться. Здоровье дороже.

После увольнения какое-то время слонялся без дела, деньгами мама помогала. Конечно, это не очень приятно, да и перед мужиками неудобно. Соберемся компанией пивка попить, а я мнусь, потому что пятьсот рублей надо у мамы просить. У нее хоть пенсия есть, а мне-то откуда взять? Потом меня и звать перестали.

Через полгода после увольнения стало совсем хреново. Даже не знаю, как правильно назвать. Вроде как депрессия. Ходил и думал, что вот уже скоро двадцать семь, а нет ни денег, ни работы приличной. Неужели так и придется до старости яйца по складам морозить? Ведь в школе меня хвалили, младшим в пример ставили. Я решил взяться за себя.

Стал вставать рано, отжиматься, из квартиры выкинул хлам, несмотря на мамины протесты, и начал искать работу. Без высшего образования, честно скажу, сложно найти приличное место. Несколько месяцев я смотрел вакансии, но ничего не привлекало. А потом в «ВКонтакте» увидел объявление: в компанию по оптовой продаже мебели требуется региональный менеджер по развитию. Хорошая зарплата, проценты от сделок – все как надо. Решил, что вот он, мой шанс показать себя, устроиться в солидную компанию, а потом, может, и семью завести. Пора мне уже, да и мама была бы рада. Так-то жениться я давно готов, если б средства позволяли.

К собеседованию решил основательно подготовиться и выглядеть представительно. Костюм взял у кореша, а вот с портфелем вышла засада. Ни у кого из друзей не было приличного, а у меня только мягкая сумка через плечо, как у старшеклассника. Ничего, подумал, дело ответственное, нужно вложиться. Пошел в торговый центр возле дома и взял быстрый микрозаем. Проценты бешеные, но я даже не считал. Думал, что легко верну с первой зарплаты. Купил за двадцать пять тысяч портфель «Черутти». Помню, директор склада мне как-то присел на уши и долго рассказывал, какие они крутые. Он и впрямь очень красивый, кожа тонкая, телячья. Теленка забрали у коровы-матери и сделали портфель, чтобы я им владел.

Пошел на собеседование уверенный и довольный, только брюки коротковаты. Чувствовал себя королем, девушка одна с интересом глянула. На собеседовании вроде я все отвечал, улыбался. Портфель продемонстрировать не удалось. Думал ручку красиво достать, но там только устно спрашивали. В конце сказали: «Спасибо, мы с вами свяжемся». Я ждал. Не звонят. Позвонил сам. Сказали, что выбрали другого кандидата.

И так меня эта неудача огорчила, что я забухал немножко. А потом снова какой-то кризис бахнул, работы вообще не стало. Из микрозаймов стали названивать, кредит-то я не платил, еще проценты и пени набежали прилично. Пришлось маме признаться во всем. Она, как узнала, что за какой-то портфель можно такие деньги отдать, просто взбесилась. На эмоциях хотела его с балкона выбросить, но я удержал. Сказал, что продам. И даже выставил объявление на «Авито», но там торгуются за копье. За те деньги, что я отдал, конечно, уже никто не хотел брать. Один раз даже встретился с покупательницей – она хотела купить подарок мужу на юбилей. Она так и сказала: «Муж уходит на пенсию» – и посмотрела на меня как бы с надеждой. Я не знал, какой звук подходит для этой новости, и молча достал портфель из тканевого мешка. Женщина покрутила его по всем осям, поскребла ногтями кожу и даже зачем-то понюхала подкладку. Я не удержался и тоже понюхал. Пахнет мокрой землей и сеном. Покупательница сказала, что хорошо бы уступить, и посмотрела на меня выжидательно. Я совершенно растерялся и снова промолчал. Вечно я теряюсь, когда происходит что-то нелепое или стыдное. А женщина сама отказалась, ей не понравились заломы на коже. Они появились, потому что внутрь я старые газеты напихал, чтобы он форму не потерял. Так портфель вернулся домой. Маме пришлось сказать, что жалею об этой покупке, да и вообще о бездумном кредите. Но о портфеле я не жалел. Он только мой, и это стоит любых денег.

Без работы делать нечего, и я стал часто ходить в парк. Куда еще бесплатно пускают? Там всегда девочки стайками гуляют, вот одна и зацепила. Красивая такая, черноволосая. И имя красивое – Диана. Из Молдовы на заработки приехала, всего девятнадцать лет. Позвал к нам жить, мама не возражала, хотя и не очень радовалась. Мы прожили полгода, я жениться захотел, она говорит, что сначала надо к родным в Молдову ехать, сватать, чтобы официально. Ну надо так надо. Я собрался ехать, у мамы занял на дорогу. И уже почти перед самым отъездом она меня на кухню зовет поговорить. Усадила, в ноги мне практически упала и рыдает. Оказалось, у нее ребенок есть, четыре года уже, с мамой живет. Я обалдел, конечно. Никак не ожидал, что в таком возрасте может быть ребенку четыре года. Жениться на ней я сразу же расхотел, но очень уж жалко ее. Мама, как узнала, велела ей убираться из нашей квартиры. Но я же мужчина, почему она командует моей женщиной. Сказал: нет, она никуда не пойдет. Мама сказала, что вызовет миграционную службу для проверки документов. Я сказал, что мы сами уйдем. Не ожидал такого от матери. Она отпустила нас как будто с облегчением даже.

В общем, пошли мы снова в микрозаймы. Взяли сто пятьдесят тысяч на мой паспорт, Дианка же не гражданка, и сняли малогабаритную квартиру. Она маникюрщицей устроилась, а я опять кладовщиком. Деньги все на съемную квартиру уходили, и, как назло, то холодильник сломается, то ботинки сносятся. Короче, кредит снова ушел в бешеные проценты. В целях экономии я стал выносить продукты со своего склада. Когда меня раскрыли, уволили без скандала, спасибо им за это. Диана, оказывается, за год маникюра скопила достаточно, чтобы уехать к сыну. Как я понял, там еще и отец ребенка нарисовался.

В общем, я вернулся к маме. Сказал, что при сокращении большую компенсацию выплатили. Она очень обрадовалась. Сказала, что скоро и невеста достойная сыщется. Про второй мой кредит она узнала случайно. Я не успел забрать письмо из почтового ящика. А там сумма с процентами и пенями уже двести восемьдесят тысяч. Мама сначала не поверила. Думала, это мошенники. Пришлось все объяснить. Честно говоря, я немного перевел стрелки на Дианку.

Вместе с мамой мы решили, что надо закрывать мой кредит. Я устроился в шиномонтаж, а мама уборщицей в детский сад на полставки. Но с этими микрозаймами такое дело, что проценты только растут. Мы стали еще больше экономить: выгадывали «счастливые часы» в магазинах, покупали битые яйца на рынке – так значительно дешевле. Раз в неделю мы устраивали «разгрузочный» вечер: я брал себе пива с полосатиком, а маме покупал фундук в шоколаде, любит она его, хоть и дорого, и усаживались смотреть «Уральских пельменей». Хорошее время было. Под «Пельменей» я доставал из-за кресла портфель. Все равно он мне очень нравился, он ведь не виноват в том, что проценты растут как на дрожжах. Было приятно разглаживать морщинки на поверхности кожи, обводить пальцем круглые следы, как будто от прививки. Наверное, укусы или ранки. Теленок немало пострадал, прежде чем лишился шкуры. Помню, в школе нам рассказывали, что нацисты так поступали с людьми. Шили изделия из человеческой кожи. Это сложно представить. А мой теленок лежал прямо на коленях. Беззащитный и обнаженный. Наконец он может отдохнуть от страданий. Поглаживая мягкую кожу, я успокаивал его и успокаивался сам. Иногда мы так и засыпали вместе.

Маме все это не очень нравилось. А по мне, ничего такого. Не хуже, чем пиво пить. Она начала прятать от меня портфель, но я всегда находил его по запаху. Она не чувствует, а я четко слышу запах земли и сена. Чтобы мама не сделала ему что-нибудь нехорошее, я стал ходить с ним повсюду: на работу, в магазин, клал на ночь рядом с кроватью. Один раз мама пылесосила, я пошел мыться. В душе неожиданно ошпарила мысль: он же совершенно беззащитен! Мама может выкинуть его с балкона, как обещала, или отдать соседке. Я так испугался, что выскочил голый из ванной. Мама тоже перепугалась. Я по глазам видел: она хотела сделать плохое, но не успела. С этого момента я стал и в душ с ним ходить, и в туалет.

В общем, мама уговорила меня лечь в больницу на Ганнушкина. Она требовала, чтобы я не брал с собой портфель, но я настаивал, и врач в приемном покое разрешил. Хороший доктор. В больнице мне понравилось. Сначала было неприятно видеть других пациентов, а потом привык: ну подумаешь, психи тоже люди. Я с ними быстро общий язык нашел. В основном они мирные, только от лекарств ни стоять, ни лежать не могут, все время двигаются. Это утомляет. Ну и спиной нельзя поворачиваться, это на всякий случай.

Как раз когда я лег в больницу, нами заинтересовались коллекторы. Тогда их еще не прищучили и была полная безнаказанность. Они пытались выломать дверь, залили клеем замок, писали на стене подъезда, что все желающие могут получить интим в квартире номер сто пятьдесят семь. Маме было нелегко отбиваться от их звонков и визитов, и она решила пока переехать в бабушкин дом в области. Там не было воды и отопления, но, по крайней мере, спокойно. Раз в три дня мама меня навещала, привозила домашнюю еду и чистую одежду. Говорила, что все будет хорошо, только бы меня вылечили. Потом мы кредит спишем – я ведь теперь инвалид. Хорошо бы найти мне достойную девушку, чтобы ухаживала за мной, как мама.

Самое главное, что в больнице я познакомился с Никой. От одного имени теплеет в пояснице, а смотреть на нее просто невозможно: мозги отказывают от такой красоты. Ника слышала голоса в голове и несколько раз в год впадала в депрессию. Но с кем такого не бывает? И у меня такое было, да и почти у всех. Короче говоря, я решил, что раз она не опасная и очень красивая, надо попробовать познакомиться поближе. Начал к ней в палату заглядывать, анекдоты про наших психов травить и помогал толстых соседок от говна отмывать – санитарку разве дождешься. Ника сперва на меня внимания особо не обращала, много у нее таких, а потом вроде как потеплела.

Мы стали общаться по-дружески, все друг другу рассказывать. Конечно, мы не столько дружили, сколько флиртовали, но разговаривали по-простому, откровенно. Я даже решился спросить по поводу груди, настоящая ли она. Уж больно шикарная. Ника нисколько не смутилась и ответила, что нет и что сделать грудь – идея мамы. Мама дала денег и велела идти на операцию, чтобы не киснуть после развода и строить свою жизнь. Врач сделала все в лучшем виде: из первого размера – четвертый. Сразу, как спал отек и стало меньше болеть, Ника начала носить декольте, а мужчины начали сходить с ума. Она со смехом рассказывала, что мужики действительно тупеют при виде бюста и никуда больше смотреть не могут, только в блузку. Бывший тоже на грудь запал. Он был при деньгах, но о женитьбе и детях даже слышать не хотел. Ника сказала, что теперь ищет надежного и семейного. А если вдруг такой не сыщется, то всегда можно сделать из четвертого размера шестой и тогда уж точно выйти замуж за кого угодно. Я сказал ей, что готов жениться хоть сейчас. Только сначала на работу новую устроюсь и начну зарабатывать. Я ведь способный. В школе учился на четверки-пятерки, младшим меня в пример ставили. Ника посмеялась, но и не отказала.

Я так обрадовался, не могу передать. Ужасно захотелось показать Нике мой портфель. Я пошел к себе, старался идти спокойно, но в итоге не выдержал и побежал. Сильный земляной запах почувствовал еще в коридоре. Когда я вбежал в палату, он уже был там. Беспокойно переступал тонкими ногами, тыкался белым пушистым лбом в больничные тумбочки. На звук моих шагов поднял влажные глаза. Он искал меня, он звал меня, а я все не приходил. С теленка содрали кожу и сделали портфель, чтобы я им владел. Но я плохо им владел: чуть не продал, чуть не позволил его выбросить, а теперь вот оставил в палате совсем одного. Космические черные глаза смотрели укоризненно. Показалось, что мое сердце сейчас разорвется, как переполненный мешок. Нет, он достаточно натерпелся. И никакую Нику к нему не подпущу. Я протянул руку и коснулся прохладного кожаного носа. Не бойся, милый, теперь никто не посмеет обидеть тебя. Я буду твоей коровой-матерью.

Александра Башлыкова

Родилась в Москве. Получила высшее образование Cinema Studies в NYU Tisch (США), а также дополнительное образование через курсы в Filmmaking, МШК и в школе прозы «Глагол». На данный момент пишет и консультирует сценарии в Москве.

Люби ближнего, не убий и не покалечь, и я приду к тебе, и я буду с тобой.

Когда вчера рожденный агнец впервые в страхе закрывает глаза перед ночным сном и над домами оседает туман, Ирит перекатывается на спину на мокрой земле, поджав руки к груди. В животе неприятно хлюпает рана. Сейчас, если бы Ханс не купил ружье, она бы бегло приветствовала мать на кухне, где та провела вот уже двадцать лет в ежедневном труде, а затем бы скрылась в столь ожидаемой тишине собственной кровати. Но он все же купил ружье, и вместо деревянного потолка над ее головой – небо, в котором машут кронами деревья, а вместо одеяла – обволакивающая парализующая боль. Вот черт – и наконец-то, Господи! От отца Ирит досталась армейская привычка легко засыпать, досчитав до десяти минут, и так же непринужденно исчезать – хорошо, что к своим восемнадцати годам она, наперекор ему, научилась не использовать их порознь. Перед ней мелькают лица соседских ребят. Осталось восемь минут – Ирит замедляет дыхание и представляет, как ее голени тают, а за ними и бедра, и злосчастный живот.

– И что нам, мать твою, теперь делать?!

Пять – она растворяется в тьме и тишине, так и не расслышав ответа. Три – из всех людей Ирит и правда была не против уснуть. Два – наконец она забывает о счете и оказывается в Нигде – ее ждет родной голос, напоследок повторяя: «Люби ближнего, не убий и не покалечь, и я приду к тебе, и я буду с тобой» – ежедневная молитва.

Так говорила ее мать в светлые дни, которые ненароком прокрадывались в особо сложные месяцы беременности, затем эти слова, постепенно отделившись вместе с ребенком от ее тела, пришли и к Ирит. Жизнь в деревне мало напоминала Ирит реальность: красочные сны со сладкими обещаниями легко заменили внешний мир, и время, проведенное в мечтаниях, не хотелось тратить на что-то еще. Утрами она неохотно просыпалась, но бодрилась и отправлялась помогать брату в хлеву, чистила его от коров, коров от коров, коров от хлева, разносила молоко, хотя это сложно было назвать настоящими заказами, так, порой получала по монетке, пока без цели шла до самого дальнего дома главной улицы, а потом отдавала часть денег детям или старикам. День переставал волновать ее, как только на пороге появлялись ребята ее возраста и начинали балагурить о вещах, которые ее совершенно не интересовали. Томящиеся от отсутствия работы и целей, многие не сильно взрослели, менялась лишь мера их воздействия на мир. Так из мальчишек, кидающихся камнями в пруд, они вырастали в юношей, покупавших ружья, и звали пострелять в деревья.

Ирит старательно отказывалась, выбирая заботу о семье. Она любила – любовью, о которой не учат говорить. Ее любовь выражалась в нежных похлопываниях по спине младшего брата, хотя его уже сложно было назвать младшим: он вымахал в плечах за несколько лет, как только его голос сломался. Любила она и мать, несмотря на ее длительную безучастность. Порой Ирит ловила себя на мысли, что любит и отца, хотя совершенно его не помнила, – как может человек любить кого-то, кого не знает? Бездумно и безусловно. Только так и может. В этом они с братом начали разниться: в его сердце прокралась обида, и он уже не был уверен, что любви к отцу хватит, чтобы выбраться из оврага ненависти. Этот другой, незнакомый Ирит путь, Бен прошел совершенно один. Ему не шептали на ухо заповеди Творца, и он их отвергал; юность не позволяла ему оглядываться назад и думать о настоящем: пока Ирит снились сны, Бен грезил о будущем, до которого рукой подать – лишь выехать из их поселка, но он тут же стыдился, ведь тогда он будет не лучше своего отца. Время шло, и каждый раз Бен оставался.

Когда Бен начал пропадать с Хансом до ночи, Ирит даже носом не повела. Их детские игры на заднем дворе нередко перерастали в нелепые драки, и она бросалась разнимать мальчишек, как только могла. Но ее попытки не приносили никаких плодов. Ханс и Бен расходились мирно, довольно жуя домашние пирожки, а Ирит закрывалась в своей комнате и ревела: нельзя защитить того, кого любишь, не покалечив, и потому нельзя защитить совсем.

Чем старше Бен становился, тем смиреннее к его выходкам относилась Ирит, начиная походить на мать, – пока Ханс не купил ружье и не пригласил Бена пострелять в птиц.

– Ты сошел с ума! Как ты можешь так спокойно говорить об убийстве?

– А ты? Лицемерно помогаешь маме готовить суп из теленка, которого я заколол! Это не убийство? У всех нас руки в крови, просто ты выбираешь этого не видеть. Не ты же заносишь топор.

Ноздри Ирит вздулись, все ее лицо побагровело. Бен давно не видел сестру такой – и инстинктивно сделал шаг назад, все еще скрещивая руки.

– Есть разница между убийством по нужде и убийством по прихоти, Бен.

Ирит сделала пару вдохов и выдохов, пытаясь усмирить свой гнев.

– Для тебя.

– Для каждого человека. Зачем забирать жизнь, которую можно оставить? Мы же не убиваем всех кур.

– Они несут яйца.

– Куропатки тоже – они важны для чего-то.

Бен поджал губы. Спорить уже не хотелось. Они помолчали.

– Я обещал пойти.

– Так иди, но не стреляй.

– Меня сочтут слабаком.

Есть моменты, когда ты еще не осознаешь, что делаешь выбор. Бен не осознавал, что сделал свой, впустив во двор Ханса и увидев в нем кумира. Ханс не пресмыкался перед своим отцом. Ханс давал сдачи. Его уважали. Бену не хватало этого – любви, которую, как он думал, он ощутит, если станет таким же, как Ханс. Не осознавала и Ирит – она многое не осознавала тогда.

– Хочешь, я пойду с тобой? Скажешь, что я боюсь выстрелов.

Ирит пошла с ним. Бен сказал, что она боится выстрелов. Ханс, для которого любовь значила пройти через страх и выйти победителем, твердо протянул ей свое ружье.

– Стреляй.

Двое других ребят из компании Ханса переглянулись с усмешкой. Ирит не шелохнулась. Железо и дерево в руке весили почти как поросенок. Она не верила, что он всерьез, а для Ханса это было даже еще не началом.

– Стреляй.

Он повторил, как будто она не услышала его грузный голос. Бен замешкался, попытался вступиться, но Ханс остановил его, забрав из рук другого мальчишки ружье постарее. Он поднял ствол, прищурился и нажал на курок. Его плечо, как и весь мир, вздрогнуло и задребезжало от громкого полета пули, затем наступила тишина – словно ничего и не произошло. Ирит впервые наблюдала за выстрелом, и он ужаснул ее своей быстротой и безответственностью – опасность, последствия которой невозможно было увидеть.

– Вот так. – Ханс расслабился и потер свою куртку в том месте, где его ударил приклад. – Теперь ты. Стреляй.

– Я не буду. Это глупо.

Бен попытался встрять между ними еще раз. Мямлил, объяснял, хотя ответ ее был тверд и понятен. Ханс даже не смотрел на него. Поднял ружье. Нацелился на нее. Бен замер. Ирит замерла. Лес замер. Ханс повторил приказ. Губы Ирит дрожали, и ружье казалось простым поленом. Она на секунду приподняла цевье и прицелилась, но голос – голос говорил громче: не покалечь, не убий, люби, Ирит, люби. Эта заповедь оставляла ее беззащитной.

– К черту!

Как можно было полюбить монстра? Ирит с размаху бросила ружье, то звонко ударилось о дерево и отскочило в канаву. Мальчики гурьбой бросились врассыпную, кроме Ханса и Бена. Измазанное грязью железо больше не выглядело смертельным. Ханс молча опустился к своему сокровищу и поднял его, осматривая погнутый ствол. Его руки побелели, Ханс встал и шагнул вперед, угрожающе занеся приклад для удара, но Бен дернулся первым и схватился за ружье в руках друга, пытаясь отобрать.

– Я убью ее, я убью ее, отпусти, я так долго копил на него, Бен!

Бен не отпускал, Ханс треснул его в нос лбом. Они упали на землю, барахтаясь, и уже не было понятно, кто держит оружие, а кто застрял в этом опасном объятии. Люби, не покалечь, люби, не покалечь… Не справилась. Ирит проскользнула к ним, выцарапывая то Бена, то Ханса. Кто-то истошно взвизгнул. Ей в живот уперлось дуло.

Выстрел.

Один. Ты спишь.

– Мое дитя, – голос впервые назвал Ирит своей.

Дремлющее до этого момента желание принадлежать очнулось и выросло до звезды, вокруг которой вращается внутренняя вселенная. Необъятная бездна – одиночество, пороком вступившее в человеческий разум вместе с первой разумной мыслью, исчезло. Смерть – теперь она была в ней уверена – оказалась не такой страшной. Ирит стояла в темноте и свете всего, что знала, и смотрела на облик, который всегда представляла, но не помнила. Он улыбнулся ей и наконец сказал то, чего Ирит ждала столько лет:

– Ты пришла.

Бен выехал из поселка на первой гужевой повозке. Челюсть свело спазмом непрекращавшейся дрожи. На улице было холодно. Бен этого не замечал. Силы его инстинкта выживания хватило лишь на то, чтобы сесть на деревянный пол и отдать монетку. Старик хмыкнул и не стал ничего спрашивать: молодежь всегда уезжала, если не хотела повторить участь своих родителей.

Ханс вернулся домой, тихо закрыл дверь. Светало, лучи, оттолкнувшись от полупустой бутылки самогона, растеклись в коридоре. Он презрительно прошел мимо спавших в гостиной родителей. Остановился. Сделал шаг назад и подошел к дивану, заглянул в опухшее лицо мамы. Новый синяк укрепился на ее скуле. В груди зародился плач. Как никогда ему хотелось оказаться в другом, волшебном мире и там забраться на руки к матери, прижаться к ее мягкому телу, звонко заревев. Она бы гладила его и не вздрогнула от страха, когда открыл бы глаза отец. Обнял бы он Ханса? Здесь же два спящих человека, отдаленно похожих на его родителей, пьяно сопели. Ханс поднял бутылку и сделал глоток. Спирт прошелся по небу и горлу – верить в любовь, которой он не знал, снова не хотелось.

К утру проснулась мать Ирит и Бена. Зевая, она прошлась по дому, взяла миску и насыпала в нее зерна. Куры были не кормлены, хлев тоже стоял нечищеный. Она огляделась. Их не было. Ей оставалось только одно – ждать, как она ждала всю свою жизнь.

Через много лет одной ночью на свет пришло дитя. Когда оно угомонило свой первый крик и заснуло, неспособное еще отличить лик матери от чужого, Бен склонился над колыбелью и прошептал слова, известные ему от сестры с детства, но немного другие – его собственные: «Люби ближнего, не убий и не покалечь, я буду рядом».