Читать книгу "Журнал «Юность» №06/2022"

А через минуту уже и Роман с Парахиным приветствовали вновь прибывших.

– Ленька, посмотри и подскажи мне – кто этот мощный старик? – продекламировал средний, Володя, разводя для объятия отца свои руки.

Художник обнял своих младших сыновей, а Роман негромко, но очень отчетливо, выбрав момент, произнес:

– Никогда своего папку не называй стариком!

– Почему? – откликнулся Володя.

– Просто так!

Сейчас, когда все три сына стояли рядом с отцом, было видно, какие они разные. Роман – низенький и коренастый, такой крепыш, боровичок, а младшие – оба длинные и худые. Оба они были выше не то что Романа, но и отца своего, только Володя черноволосый, смуглый, что-то восточное было в нем, а Ленька – белобрысая необстроганная жердь.

– Сергей Иванович, – прервал Семен праздник встречи, – извините, прерву и оставлю вас. На сколько дней у вас планы: месяц, две недели, неделя?

– Нет, нет, нет, Семен, только выходные: сегодня суббота, завтра воскресенье, а в понедельник мы дома должны быть. Мы просто сегодня разработаем планы на август. И, кстати, Семен, любуясь на наши великолепные деревья-памятники, разъясни ребятам да и мне (я тоже не очень хорошо понимаю), почему Венецию поставили на полутора миллионах свай из нашей русской лиственницы. Что у них там, своих лесов было мало? Я был пару раз в Венеции и видел, как из Средиземного моря по всему ихнему заливу торчат эти сваи из уральской лиственницы: пятьсот лет и никак не сгниют.

– Все понял. Объясню. Чуть позже. А пока я вас оставляю.

– Подожди, Семен. Мы сейчас прогуляемся на речку, на пруд, а вернемся – пообедаем и займемся осмотром дома.

– Понял, через час обед будет готов. А как насчет того, чтобы сегодня на ночь сетки поставить?

– Так сейчас же нельзя – сейчас же нерест у рыбы. Мы потому и планируем нашу серьезную встречу в этом доме на берегу реки на август, когда и рыбалка, и охота, и грибы. А вот ты, Семен, знаешь ли, что в доброе старое царское время во время рыбьего нереста попы запрещали в своих церквях, если храмы у них на берегу реки стояли, в колокола на службу звонить, чтобы у рыбы нервную систему не портить и та могла спокойно отметаться.

– Сергей Иванович, мы же для себя, а не на продажу. И в колокола мы звонить не будем. Я вам не говорил разве, что у меня и в районе здесь все родственники и друзья: и рыбнадзор, и егеря, и охотничья инспекция? А и надо-то нам десяток карасей да десяток окушков на ушицу. А еще хорошо бы и красноперок жирненьких с икрой сотню штучек присолить да завялить – повкуснее воблы астраханской будет. Ну, не сетку, а вентеря поставим, их мордами или жаками еще называют. У меня в гараже на стенке несколько штук подвешены – вот их и поставим.

После обеда, уже ближе к вечеру, Семен с Ленькой, взяв резиновую надувную лодку и уже заявленные рыболовные снасти, отправились на машине на заливные озера испытать свою удачу. А Парахин со старшими остался дома: надо было коллегиально обсудить новое приобретение, свалившееся чуть ли не с неба.

8

Утро образовалось ясное, солнечное, безветренное, совсем летнее.

Рыбаки сгоняли на озера проверить свои сетки, пока старшие братья еще спали. Карасики, лини и окуни, штук тридцать, килограммов десять, хороший, полный полиэтиленовый пакет – было чем похвастаться. После завтрака Роман подбил своих братьев пойти на речку искупаться – батьку своего не стал уговаривать, а тот и не очень-то загорелся. А вот Семен попытался отговорить ребят.

– Не сходите вы с ума, ребята: вода грязная, холодная – это же снег с полей растаявший. И холодная она пока еще: градусов двенадцать, не больше! Вот через месяц будет совсем другое дело.

Но дело молодое – кто тут может что-то советовать. Через час уже мокрые, веселые и довольные, они бегом поднимались по лесенке на участок, радостно декламируя какой-то непонятный рэп. И сколько в них жизнерадостности, энергии, в наших детях. Хотя какие они дети, если вон Роман уже и на войне побывал, и ранение имеет. А для Парахина они все равно дети.

Уха на столе, а хлеба не оказалось ни корки: ну, что для пятерых мужиков с утра буханка хлеба. Ленька первый вскочил из-за стола:

– Я мигом, до ларька и назад, пять минут.

Кнопочный мобильник Nokia Семена запиликал через десять минут. Он взял телефон в руки, поднес к уху и, изменившись в лице, бросился бежать. И побежал он, не кряхтя по-стариковски, а так, как бегают здоровые взрослые мужики – зло и целеустремленно.

– Что-то там случилось, Вова, – обратился к брату Роман, когда Семен уже скрылся, – надо бы сходить, разузнать. Бать, мы мигом!

Они встретили Семена с братом Ленькой на полпути к магазину: те шли как ни в чем не бывало, разговаривая друг с другом, только у Леньки один глаз заплыл свежим и крепким синяком.

– Сейчас домой придем, и я всем и подробно все расскажу, – успокоил старших братьев Семен. На мобильник Семену двадцать минут назад позвонила Лида, продавщица местного магазинчика, и шепнула ему испуганно, что у паренька вашего проблемы с местными ребятами. Появилась у них в деревне, чего никогда и не бывало в помине, дрянная компания негодяев, которые безобразят и нормальным людям проходу и житья не дают. И верховодит у них некий Валентин, местный мужичок, только что отсидевший срок в тюрьме и недавно вернувшийся.

Когда Семен подбежал к магазину, он увидел, как трое взрослых ребят, а правильнее сказать, что и не ребят, а вполне здоровых взрослых мужиков окружили Леньку. Один из них держал Леньку сзади за руки, а другой шарил у него в карманах джинсов. Третий сидел рядом на корточках, курил и посмеивался.

– А расскажите мне, братцы, что у вас тут происходит? – обратился к собравшимся подбежавший Семен.

– Ты, дядя Семен, проходи мимо, это тебя не касается и ничего тебе тут не обломится, – ответил ему, поднявшись с корточек, третий, сплюнув под ноги, – мы просто попросили у твоего пацана пятьсот рублей на бутылку, а он нам почему-то отказал. Да еще нагло так! Так что ты иди лучше, куда шел.

И по поведению, и по словам Семен понял, что это и есть тот самый отсидевший в тюрьме Валентин, про которого ему говорила когда-то Лида, да только сообразил не сразу – занялся он уже теми двумя, что держали Леньку.

Когда один из хулиганов отмахнулся от Семена, послав его далеко-далеко «по матушке» или его матушку нехорошо помянув, стукнул тот кулаком по лицу наглеца.

Чмокнуло даже. Все услышали, как сочно чмокнуло! И потекла кровь из сломанного носа и из губ, и размазал неосторожно наглец ее по всему своему лицу, и уселся отдохнуть на траву, на то место, где только что Валентин отдыхал.

– Ты зря, дядя Семен, дерешься – можешь и сам огрести, – проговорил стоявший рядом Валентин.

Но Семен не услышал его, он только что увидел руку второго, напавшего на Леньку хулигана, автоматически схватил ее двумя своими и ударил через колено. Рука хрустнула, как дощечка, когда из той щепу для растопки печки готовят. Хулиган заверещал благим матом на всю улицу и тоже уселся рядом с товарищем.

Вся эта битва заняла времени не больше двух минут. Ленька обалдело смотрел на Семена. А Валентин, выковырнув грязным ногтем что-то у себя из зубов и снова смачно сплюнув, проговорил:

– Зря ты так, дядя Семен, корешей моих – авторитет ты мой совсем размазал к едреной матери. Зайду я к тебе сегодня вечером поболтать, жди!

Никто ничего плохого не ждал. Да мало ли в деревнях ссор да драк меж своими бывает, а потом как быльем зарастает. Только зарезал Семена тем вечером Валентин у всех на глазах, еще светло было, зарезал прямо у магазина, где они встретились, чтобы по-мужски поговорить. Ударил своей бандитской финкой с наборной ручкой два раза: в шею и в грудь. Скорую помощь и милицию из района люди сразу же вызвали. Только до районной больницы довезти Семена не сумели – скончался он по дороге от потери крови.

Продавщица Лида прибежала к Парахину поздно ночью, когда и милиция и скорая уже уехали. Вызвала его на крыльцо.

– Вы, Сергей Иванович, человек в городе известный и большой, нам тут про тебя всякого наговорили: и чтобы привечали мы тебя, и чтобы облизывали, и тогда все у нас здорово будет. А вот оно как получилось-то! Совет прямой я тебе дам: уезжайте-ка вы все с утра домой к себе подобру-поздорову! Да и от греха подальше! Тут у нас свои разборки, и сами мы тут между своими рассчитаемся.

Похоронили Семена в его родной деревне. Похоронами занималась Анна Евлампиевна. И батюшку она из города привезла, чтобы отпел по-человечески, и поминки она устроила, и на девятый день всей деревней водку пили, хотя церковь это и не одобряет. Зеленцов на этих мероприятиях не появлялся, а Парахину и тем более делать там было нечего. Анна Евлампиевна все ему по телефону рассказала, и про суд, которого ждут, и про то, что Валентин будет снова сидеть.

Только что-то волнительно после этого звонка Сергею Ивановичу стало. Вроде большую полноценную жизнь прожил, а вот – в конце жизни, и такое трудно перевариваемое умом событие: зарезали на улице ножом знакомого человека. Тревожило что-то. Решил он Зеленцову сам позвонить, благо телефон его личный, секретный, который не для всех, Анна Евлампиевна ему секретным образом передала. Зеленцов откликнулся сразу.

– Адольф Николаевич, это Парахин! Помнишь такого?

– Конечно, Сергей Иванович. Не просто помню, а каждый день помню – я же под твоим портретом, то есть под своим, но твоей работы, почти каждый день сижу, и с ним, а значит, и с тобой советуюсь.

– Адольф Николаевич, я к тебе никогда с просьбами не обращался, хотя ты мне и рекомендовал когда-то это делать. Так вот, прошу тебя: не предпринимай ничего нехорошего и противоправного ни к Деревне, в которой Семена похоронили, ни к этому дураку, Валентину, которого на днях судить будут. Хотя я понимаю, что Семен для тебя много значил.

– Это как же понимать? Какой-то негодяй зарезал моего товарища, как барана на улице, а Зеленцов проглотит это и утрется еще? А понятия?

– К черту понятия ваши! Не предпринимай ничего! Прошу!

– А что же люди-то про меня говорить будут после этого?

– А никто ничего не скажет. Нет уже на свете людей, которые смогут что-то вякнуть про Зеленцова.

– Не знаю! А если есть еще такие люди?

– А я знаю! Нет таких! Забудь – прошу!

– Хорошо!

9

Уже сколько лет прошло с тех пор. Если сейчас с трассы мимо глиняной горы свернуть налево и въехать через подъемчик в Деревню на Центральную улицу, то справа останется небольшое кирпичное здание, тот самый магазин, в котором когда-то работала Лида; только теперь он не работает – работает другой, дальше по той же улице. За этой пустующей кирпичной будкой, уже за зданием школы, идет узенькая заасфальтированная дорожка, перекрытая непонятно кем и непонятно зачем солидным шлагбаумом на висячем замке. Никто его никогда не поднимает и не пользуется им, но почему-то и не ломают.

Дорожка эта ведет на тот самый участок, который с некоторых пор вновь стал бесхозным или ничейным, а точнее, не поймешь чьим! Пятьдесят метров, и вот он – главный дом усадьбы, стоит с заколоченными крест-накрест окнами. Крыльцо густо заросло крапивой, полынью и еще каким-то бурьяном. А вот к домику охранника тропинка протоптана. И около лестницы, ведущей вниз, к реке, заметно свежее кострище – кто-то постоянно тут костерок жжет, и ступеньки лестницы под это дело использует: уже половину сожгли.

Да, еще, что любопытно: в вершинках тех самых замечательных и легендарных лиственниц появились вороньи гнезда, штук пятнадцать. Раньше их не было.

3.04.2022

Денис Банников

Писатель и сценарист. Первое высшее образование – юридическое. Выпускник магистерской программы «Литературное мастерство» НИУ ВШЭ. Победитель конкурса эссе в рамках проекта «Студенческий Букер – 2017». Член большого жюри премии «Национальный бестселлер» сезона-2019. Преподаватель НИУ ВШЭ и Creative Writing School. Публиковался в журналах «Прочтение» и «Незнание». Родился и живет в Москве.

Недоглядов сидел на стуле, сидел и следил за посетителями.

Стул этот каждое утро приходилось двигать обратно в угол, потому что дамочка, работавшая по четным дням, предпочитала сидеть у прохода. Как будто мало было этого порожка – угловатой дощечки, наспех прибитой к паркету, ей хотелось, чтобы при входе в зал все бились о ножки. Недоглядов же ставил стул к стенке, прислонялся спиной к спинке и работал работу. Так и обзор лучше, и тылы прикрыты. Обычно он сетовал, что через день ему вновь придется передвигать стул, но не в этот раз. Завтра его тут не будет. Эта мысль увлекала за собой, отзывалась стуком ботинок о мостовую, от нее веяло соленым воздухом, отдавало какой-то легкостью – то ли хорошо забытой, то ли незнакомой. Да, эта мысль опоясывала его, как металлический обруч опоясывает бочку, всю рассохшуюся и потрескавшуюся. Завтра его тут не будет.

Бог с ним, со стулом.

Черт с ней, с дамочкой.

Недоглядов наконец отдохнет.

Завтра.

А пока что он сидит, пока что он следит.

Ладонь в кармане брюк, большим пальцем скользнул по наконечнику. Другая ладонь на коленке, грузная ладонь на шершавой ткани, а под ней, чего гадать, начес. Страсть как душно, но посетители не догадываются, им невдомек, как потеют ноги, они даже не подозревают, как хочется почесать. Недоглядов еле заметно поскреб ногтями, будто грязь смахнул. В зале жарит так, словно баню растапливают, выпаривают дух из тела, как железо из яблок. Выпрямил спину, поправил карточку на груди, где жирным шрифтом была напечатана его фамилия, а под ней, уже помельче, имя и отчество. Не было в них пластики слова, никакого милого слуху созвучия, разве что две И кратких, и сами кратки такие продолговатые, волнистые, как ленточки какой-нибудь гимнастки во время пируэта. Необязательная, но приятная глазу каллиграфия. Да и к чему эта информация, если так подумать, с посетителями разговаривать не полагалось. Нет, бывает, подходят и спрашивают, но даже тогда обходятся проверенным «не подскажете?». Недоглядов подсказывал, конечно, где туалет, можно ли сфотографировать, но без особого энтузиазма, тараторил заученный стишок и провожал взглядом до выхода из зала, а там уже и не его территория, не его забота. Ну а если приставали с вопросами об экспонатах, это уж простите-извините. Почему-то принято считать, что смотрители уму-разуму набираются, второе образование получают. У Недоглядова и первого не было, раз на то пошло. На самом деле даже экскурсоводов слушать запрещалось. Так чего ляпнешь, проблем не оберешься. Да Недоглядов и не слушал обычно, взглянет на часы и уйдет в себя, что бы это ни значило, затеряется в провалах между телами и застынет, как копоть на амфориске, только отскребай. Леночка, как всегда, курсирует по залу в своих ортопедических босоножках, за ней ватага: дети рука в руку с мамами, мамы под руку с папами, одинокие старики и влюбленные парочки. Какой-то марш хищных птиц, кружат вокруг застекленных пьедесталов, слоняются туда-сюда. Кто зевает, кто тычет клювом в таблички. Леночка монотонно вещает, переминаясь с мыска на пятку. Закончит – и дальше по маршруту. Поначалу медленно, плетется змейка, но чем ближе к финишу, тем быстрее, рикошетит от экспоната к экспонату, как шарик в пинболе. А в перерыве, пока Недоглядов выжимает чайный пакетик, наматывая ниточку на ложку, она сидит и мнет, мнет и мнет свои стопы. Бугристые, посеревшие, будто обугленные по краям, напоминают ложе высохшей реки. Как всегда, что-то причитает.

Но вот Леночка ушла.

Недоглядов сверился с наручными часами, бросил взгляд на настенные часы. Спешили. Или отставали. Смотря с чем сравнивать.

Вечерело.

Только какой-то залетный мужичок в дубленке нарезал круги по залу. Кисти рук за спиной, пальцы в замок, будто присматривал картину на вернисаже. Ходил так неспешно, кажется, напялив бахилы поверх бахил. И все равно наследил. Подтаявшие ошметки слякоти, грязные лужицы на лакированном паркете, а в них, если приглядеться, поблескивали светляки, вереница лампочек под потолком.

Наконец подошел к одной из картин.

Склонился, как учитель склоняется над тетрадью ученика. Нос к холсту, будто принюхивался. Недоглядов откашлялся, напомнил о себе. Иногда и хотелось прикрикнуть, вспомнить, как звучит собственный голос. Что-нибудь безобидное, прямиком из методички: за линию не заступать или руками не трогать. Как-то раз в ответ прилетело – а вот я была в Европе… Голубушка, тут вам не Европы, экспонаты полапать, книженции полистать, припасть к мрамору, как сейчас модно, – это не к нам. Так что руки не распускайте, держитесь линии и любуйтесь на здоровье. Но это временами, местечково. Как правило, хватало взгляда из-под бровей. Сделать вид, что сию секунду подорвешься и устроишь нагоняй.

Недоглядов что-то прокряхтел.

Мужичок встрепенулся, попятился и приземлился на банкетку в центре зала. Гнутые ножки и пышный красный бархат, который наверняка и не бархат никакой, а дешевая синтетика. Вся мебель – простенькая кабриоль, какой Недоглядов сам бы настругал, будь у него станок. Мужичок сидел, молчаливо созерцал. Какой-то неестественно сосредоточенный взгляд, выискивающий и подмечающий, будто что-то сознающий, видящий то, что остальные упускают. Но сейчас этих остальных след простыл.

Недоглядов глянул на часы.

Вновь покряхтел, покрепче стиснул железку в кармане и подвинулся на краешек стула.

– Уважаемый… – прорезалась хрипотца.

Мужичок повернулся. Толстенная линза съела глазницу и часть скулы. Кусок лица срезали, вынули, как деталь из башенки в дженге. И вот глаза стали больше, зрачки раскрылись, распахнулись, как диафрагма фотоаппарата. Недоглядов поежился, постучал по циферблату.

– Мы закрываемся.

Фраза дошла до мужичка не сразу, будто с задержкой. Фыркнул, поднялся и зашаркал к выходу. Хлопнула входная дверь.

Недоглядов и только.

Снова поглядел на часы. Надо бы не забыть перевести время. Можно и заранее. Все эти часовые пояса сбивали Недоглядова с толку. Никогда не понимал, на какую дырку застегивать, вечная путаница.

Еще посидел, с хрустом потянулся.

Сделал пару шагов в сторону картины, на которую таращился мужичок. Зачем, не ясно. Вот такие одиночки, как показала практика, всего опаснее. За ними глаз да глаз. Пронырливые зазнайки, которые приходят для того, чтобы уличить в некомпетентности, поправить экскурсовода, указать на неточность, на какую-нибудь пустяковую опечатку в описании. Все эти скучающие дети, нарочито заинтересованные родители – это будни. Бояться нужно снующих туда-сюда, отбившихся от группы.

Был такой один.

Зашел сам, увели под руки.

На другом месте, года два назад. Там была французская елочка и сводчатые потолки, как в турецкой бане, то и дело подкручивали температуру света, черные на белом – глазки на березе – по углам попрятаны камеры. Днем – все битком, вечером – обходы и проверки, работала комиссия, хранители и милиционеры, пожарник и электрик. То был музей в словарном смысле слова, здесь – перевалочный пункт.

Временная мазня, временные люди.

Тогда Недоглядов сидел на стуле, паренек скользнул в соседний зал, тихой сапою подступился к картине. Неприметно стоял, напитывался прекрасным. А потом – как раз в тот момент, когда смотритель отлучился в уборную, – полез в карман. Все произошло так внезапно, молниеносно даже. Недоглядов только подходил к порожку, чтобы поработать на два фронта. Офактурилось, сверкнуло. Взмах, потом еще. Вонзил поглубже. Холст разошелся, зияющая дыра посередке. Стоял и глядел, самому себе поразившись, только осознав, что решился. Но в то же время и спокойно, как-то отрешенно, будто не он умертвил, он мимо проходил и увидел, как перебегавшего дорогу пешехода сбила машина. История гремела и громыхала. В город по команде слетелись столичные писаки, облепили музей, всюду совали нос. Вот курносый, вот горбинка, вот вмятина – видать, поломали и не срослось, – вот крылья в черных точках, вот приплюснутый пятачок, румяный с мороза, вот обветренные ноздри, затертый одноразовыми платками насморк. Вот глушак микрофона трется о нижнюю губу, отблеск вспышки, еще, еще отблеск, безразличный взгляд из-за камеры, красным мигает лампочка диктофона, будто огонек пожарной сигнализации. Все то же, эти вопросы. Недоглядов стоял статуей, потел под мышками. Руки в карманах, тараторил заученный стишок. Так внезапно, молниеносно даже. Ничто не предвещало. Потом раз – и все, потом вопли, охи и ахи, бездумные глаза по рублю. Потом повалили, заломили руки и скрутили. Когда выводили из зала, обернулся и как-то удовлетворенно, может быть, даже довольно прищурил глаза. Уголок рта дернулся вверх. Как будто добился всего, чего хотел добиться, и жизнь ценна тем, что его из нее выпроводили. Впрочем, об этом Недоглядов умолчал. Потом вышли статьи и заметки, репортажи и авторские колонки. По телевизору звучала поставленная речь, заученные стишки. Вмиг растащили на цитаты. Исковеркали, переиначили. Недоглядов выписал местную газету и, открыв нужный разворот, с удивлением обнаружил свою фотографию по центру. Скверно пропечатанная физиономия на шершавой бумаге, обрамленная мелким текстом. Только заголовок набран размашисто, подчеркнут красным. Недоглядов поморщился. Кудряшки за оттопыренными ушами, тополиный пух в ушах. Можно было и выщипать, как и волосы в носу, но кто же знал. Можно было и приодеться, как советовала его ненаглядная. Пиджак и галстук. Пиджак имелся, висел на плечиках, кормил моль. Галстуков Недоглядов отродясь не носил. Еще утягивать петлю вокруг шеи, плести мудреные узлы, и сами галстуки слишком короткие или слишком длинные, либо слишком узкие, либо слишком широкие, одноцветные и узорчатые, и нижняя часть лежит на животе – чего уж там, на пузе, – кончик напоминает высунутый от жажды язык. Если проглядеть статью, не вдаваясь в подробности, можно было подумать, что это Недоглядов бед наворотил, будто это он искромсал картину. Первое время переживалось, а потом как-то поутихло, сошло на нет так же быстро, как раздулось.

Ну и хорошо.

Потом все вернулось на круги своя.

Недоглядов открыл дверь в каморку. Темно и затхло. Нащупал переключатель. На тумбе кряхтел керамический обогреватель, похожий на радиоприемник. Рядом стоял сундук, такой даже рундук с металлическими заклепками, какие Недоглядов помнил по службе во флоте, а были и такие времена. Под крышкой покоилось всякое барахло, включая Леночкины босоножки, которые она всегда засовывала один в другой и клала в угол. У стены – столик, накинута клеенка. Полупустая упаковка чая, фаянсовый чайник и блюдце со спиральным узором. Дверца не закрывалась, силиконовый уплотнитель весь износился, истончал и стерся, так что холодильник размораживался, недовольно урча животом. Недоглядов впопыхах освежевал яблоко. Кислое на языке, сладкое на языке. Заморил червячка, после ездил кончиком языка по зубам, силясь выцепить кожуру. А потом переместился к раскладушке и пододвинул запакованный чемоданчик. Без того тусклая обивка в проплешинах, стертые колесики. Не от путешествий, скорее от времени. Из бокового кармашка Недоглядов вынул распухший путеводитель, который ему выдали в турагентстве. Он, честно говоря, долго не думал, куда ехать, на что потратить компенсацию. Хотелось уехать, хотелось потратить. Девушка за стойкой перечисляла варианты, ноготком переворачивая страницы каталога.

– Белоснежные пляжи.

Пожалуйста, следующий слайд.

– Крохотная деревушка в горах.

Дальше.

– Чумовая кухня, свежайшие морепродукты.

Недоглядов понимающе моргал, как бы принимая к сведению, мотая на отсутствующий ус, пока не оживился, завидев коллаж: камень и песок, желтым-желто, башни в рассветной дымке, частоколы покосившихся мачт. Может, корабельное прошлое в нем откликнулось. Может, что-то еще.

– Александрия прекрасна в это время года…

Она еще что-то бормотала на своем продающем наречии, таком приторно заискивающем, а Недоглядов не сказать что слушал, это вряд ли, смиренно кивал на библиотеки и акрополи, попутно думая свое, воображая план за отсутствием плана. Сошлись на датах, разве что руки не пожали. Напоследок девушка, похлопав ресницами, запустила руку в ящик и положила на стойку золотистую железку в целлофане.

– А это вам презент.

Словно подсказала она, как надлежит относиться к безделушке. Чувство было такое, будто ребенку вручили мятную конфетку, чтобы скрасить визит к стоматологу. Недоглядов прощупал упаковку, вскрыл уже на выходе. Присмотрелся, повертел. Булавка для галстука в виде Александрийского маяка. Сам себе кивнул, припрятал в карман брюк. По дороге домой размышлял, да, размышлял, когда засыпал, размышлял по дороге в музей и вот сейчас, в музее, тоже размышлял. Недоглядов выудил сложенную пополам карту, исчирканную попустевшей ручкой. Сперва он прокладывал маршруты, но скоро понял, что ходит тупиками, пытается выйти из лабиринта. Нет, все не так. Надо было отпустить ниточки и, как бы это сказать, обуютиться в лабиринте. Хотелось плутать этими самыми тупиками, как-то породниться с ними. Хотелось теряться и находиться, забываться и вспоминаться. Непредвиденных приятностей. Хотелось откликнуться на просьбу какого-нибудь развеселого туриста, щелкнуть на память, а после, прогуливаясь по кромке полумесяца, самому отразиться в объективе. Не нарочно, может, и не подозревая, тоже на память. Хотелось пройтись по хваленому мосту, лавировать средь колониальной архитектуры, этих угловатых домишек, полагаясь на авось. И обязательно заглянуть в магазинчик, выторговать у чудаковатого продавца костяную трубку, да, скажем, костяную трубку с резьбой, забить табака покрепче и выдувать колечки. Ну и на пляж, конечно, зайти на пляж для местных, по пути сетуя на то, что не промазалось меж лопаток, провести самый жаркий день у воды, как следует обгореть, чтобы кефирная кожа побагровела, слезала толстенными шматками. Шелушиться и смотреть на море, зная, что под толщей воды мерно покачиваются тинистые сети, полные рыбы, которую разделают в кафе неподалеку. Хотелось примоститься в этой кафешке, заказать больше, чем можешь переварить, ужинать вопреки, поминая белковое отравление, а потом хотелось, знаете, осознать, что наелся от пуза, взглянуть на чек и кое-что еще осознать, пристыдиться, что обворовал заведение. И, подслушав какой-нибудь сокровенный разговор на незнакомом языке, оставить чаевые, щедро так оставить, а потом неспешно собираться, наблюдая за реакцией официантки, и отчалить, сесть на один из этих желто-красных трамвайчиков, извилистыми путями добраться до номера, где муравьи размером с тараканов, и распластаться под лопастями вентилятора. Уснуть под шум прибоя, напоминающий шелест листвы. Поглядывая на карту, Недоглядов думал, что из всех достопримечательностей ему, пожалуй, запомнился только пресловутый маяк. Вот это Недоглядова занимало, как что-то столь монументальное попросту сточилось о время. Камни пошли на крепость, походившую на песчаный замок. Пяток картинок в путеводителе. Напоследок надо сделать вот что. Надо достать булавку, встать поодаль и вытянуть руку перед собой. Прищуриться, прикинуть масштаб. Может, проникнуться, может, нет.

Недоглядов сложил карту, убрал в путеводитель.

Посмотрел на часы.

На боковую пока не тянуло.

Кинул взгляд на крючки для одежды, на скрюченные пальцы, торчавшие из стены, подзывавшие подойти поближе. Недоглядов и подошел. Вот уже стоял на крыльце в любимой аляске – накинул на плечи, не просовывая руки в рукава. Мех на капюшоне поредел: шерстинки слиплись у корней, кончики растопырились, как волосы на сливной затычке. У ворота болталась пуговица. Сколько уже она так болталась? И срывать жалко, и пришить руки не доходят. Недоглядов успокоил себя тем, что завтра он будет нежиться в теплых краях, где пуховая куртка ему не понадобится. Чиркнула упаковочная бумага – не оторвана, криво надорвана, – последние сигареты держатся друг за дружку. Колесико зажигалки.

Облако дыма, облако пара.

От крыльца вкось расходятся следы, обращенные внутрь и вовне, снег переливается в свете фонарей. Недоглядов затянулся, подержал. Взглядом он чертил взлетную полосу, мыслями уже опаздывал на самолет. Выдох. Хлопья снега, никакого ветра. Кружат и плавно оседают. По правую руку подровняли сугроб, из верхушки, как меч из камня, торчала лопата. Кто вызволит, того и королевство. Сам себе усмехнулся. Ни одного заведения поблизости, только вдали, в густом тумане, пурпуром мелькает вывеска, словно бьется чье-то продолговатое сердце. Будто с минуты на минуту начнется концерт, вот-вот из клубов дыма выскочит какая-нибудь рок-звезда. Затянулся. А там, чуть дальше по улице, прямо за поворотом, дом не дом, особняк, фамильное поместье. Все обтянуто зелеными тряпками, заставлено строительными лесами. Никакой тебе картинки, никакой многообещающей открытки из серии «вы потерпите, будет красота». Каждое утро Недоглядов ходил мимо этого здания, стоял у перехода и от нечего делать изучал табличку у входа. Там выгравировано имя, перечислены регалии, раньше там жила старая – нет, заслуженная – актриса, худрук молодежного театра. На всех фотографиях, которые зачем-то развесили поверх лесов, при полном параде – где в широкополой шляпе и накидке, где с завивкой и пушной шкуркой на плечах. Клинышек подбородка всегда кверху. Кажется, смотрит прямо на тебя, но как-то свысока. Похожее изображение висело в музее, вроде как старая афиша. Высокий лоб, вдовий мыс. Непроницаемый взгляд, тени и пудра, пастозные мазки, будто и не лицо, а посмертная маска. На время реконструкции всю ее коллекцию переместили, присовокупили другие экспонаты, ну и получилось то, что получилось. Конечно, временно. Как только дом подлатают, рисульки вернутся в родное лоно.

Недоглядов часто об этом думал. Не сказать, что специально. Странно это – было жилище, стал проходной двор. Чужие люди шарахаются там и здесь, марают некогда чистые полы, чихают и кашляют. Неприкрыто скучают, мыслят аналитически. Недоглядов гадал, какой музей вышел бы из их квартирки. Тесно, как в посудной лавке. Пустовато и мрачновато. На что смотреть? Привезенный с дачи ковер, ворсистый и колючий, пара фотографий в простеньких рамках, материнская утятница, газовая плита. На подоконнике грустил цветок. Его ненаглядная жаловалась, мол, не на ту сторону окна выходят, не хватает солнечного света. Причитала, подливая в бутылки какое-то мудреное удобрение, помешивая и перемешивая, пока не станет желтым-желто, затем поливала цветы и садилась за стол – вязаный плед на плечах, – проверяла работы. Кипа зеленых тетрадок в косую линейку. Снижала оценки за почерк, если обложка не подписана или подписана не так. В перерывах, пока одна стопка уменьшалась, а вторая разрасталась, не глядя чистила апельсины. Не руками, ножичком. Аккуратно снимая кожуру одной длинной змейкой. В тот день его ненаглядная быстро утомилась, хотя в начале учебного года сил у нее всегда было предостаточно. Отложила тетрадку в сторону, пожаловалась на голову, бросила недоеденный апельсин и пошла, задев рукой жардиньерку, в коридор, пошла в спальню. Недоглядов, странно сказать, и не сразу вызвал скорую, то есть вообще не вызвал, нет, сперва подумал – утомилась, прикорнула, а потом, когда зашел, когда увидел, как-то сразу понял, что все, что уже ничего. Сел рядом, взял за руку и смотрел, как смотрят на сохнущие краски. Все еще пахли апельсиновыми корками. Недоглядов вернулся на кухню и навалил макарон, которые, несмотря на старания, все равно слиплись. Зашел в спальню только вечером. Приоткрыл форточку, колыхнулись занавески. Шелестела листва, напоминала гул прибоя. Постоял, послушал. И снова сел рядом, взял за руку, задев кольцо на среднем пальце костяшкой своего. Двинулось, скользнуло вниз, как по веревочке, хотя обычно с маслом не стянешь.