Читать книгу "Журнал «Юность» №06/2022"

Потом он плакал.

Не столько от горя, сколько от бессмысленности.

Всего и сразу.

Потом было неприятное, хотя и нужное. Его ненаглядную раздели, разрезали, как черствый фрукт, железками выскребли из полостей бесполезное, описали все жабьим языком и заверили печатью.

– Знаете, в старину думали, что после смерти тело продолжает, как бы это сказать, чувствовать боль, даже во время вскрытия. Вот штука, м?..

Вот и зачем ты это говоришь, спрашивается? Что делать с этой информацией? Попался еще такой разговорчивый, будто специально. Пока этот мужичок, щелкая ручкой, что-то бормотал о токсинах, Недоглядов молча кивал, кивал и видел, как эти мохнатые ладони копаются в его ненаглядной, будто обыскивают чемодан на таможне, как этими почковатыми пальцами он цепляет кишку и вытягивает, разве что на локоть не наворачивая, словно фокусник вытаскивает флажки из рукава. Ну да, так быстро. Молниеносно даже. А теперь? А потом? Недоглядов склонился над гробом и в последний раз коснулся руки. Хотелось вспомнить что-то важное, но он только смотрел и думал, думал и видел, как описанные органы засовывают обратно, видел стежки под мешковатым платьем, перекрестья швов, смотрел в закрытые глаза, а там черным-черно, зияющая пустота посередке, только шинкованный мозг в брюшной полости – по-другому никак, дружище, иначе похороны не выдержит. Лучше бы он этого не знал. Хотелось только обратить время вспять, готов был распороть себя, чтобы все сшилось, как было, чтобы заработало, зажило, чтобы снова застучало в груди. Потом накрыли крышкой под дуб, потом были какие-то слова сожаления, слова поддержки, граненые стаканы и слащавая кутья, потом были третий, девятый, сороковины. Ну и поутихло, да и слава богу, сколько ж можно, все уже выплакал, а этим сожаленцам еще подавай. Недоглядов как будто даже виноватым себя чувствовал. Надо было что-то выяснить, и выяснилось вот что. Как-то Недоглядов уронил тяжелое – то ли бутылку, то ли еще что – и проделал трещину в полу. Но скорее всего бутылку, переживать всухомятку было тяжело. А там – черным-черно. Ну он почесал за ухом, откопал машинку, снял пару досок и встретился лицом к лицу с отравой. Под паркетом вместо подложки и стяжки – битум, то есть буквально асфальт. Сколько они так прожили? Уже не важно. Потом были разговоры с застройщиком, замерщики и оценщики, вымученные компромиссы. К зиме дошло до суда, и потасканная женщина с нескрываемым безразличием стукнула молотком, всех обязав. Недоглядов хотел какой-то справедливости, пугал уголовщиной, но все пошло прахом, от уголовщины осталась только жилищка. Да подотритесь вы этой компенсацией! Тогда казалось, Недоглядов проложил лыжню другим жильцам, но по итогам проклятое место на весь дом было одно. Под праздники в квартиру заехала бригада. Разгрузились и разложились, деньги вперед. Недоглядов посмотрел, как мебель оборачивается целлофаном, как снимается доска, как выкорчевывают битум. Посмотрел раз, два посмотрел. Быстро наскучило, так что и контролировать перестал. Изредка заходил за вещами, сверяясь с прорабом, обговаривая сроки, которые, положа руку на сердце, мало его волновали. Рабочие корячились и кочевряжились, ползали на корточках, тарабарили на своем, чихали от пыли, утирали глаза, то и дело собирали слюну. Хорошо, не отхаркивали. Один из них расхаживал в кепке набекрень. Какие-то знакомые цвета, знакомый логотип. Наверное, сотрудник похоронного бюро забыл, а Недоглядов и не заметил. Пускай, будет сувенир. Работы множились, поставки задерживались, сроки растягивались. Пару дней Недоглядов ночевал в гостинице, вроде сдюжил, но под праздники кольнуло. Когда вышел во двор покурить. Бесилась детвора, родители запускали фейерверки – сперва площадка окрасилась синим, красным, затем всеми цветами радуги. Хлопали в ладоши, чокались заледенелыми бокалами с шампанским. Закурив, Недоглядов впервые за черт знает сколько лет поперхнулся дымом. На языке загорчил табак, много сильнее обычного загорчил. Недоглядов не сразу понял, что перепутал стороны и подпалил фильтр. Последняя сигарета в новогоднюю ночь. Недоглядов откусил почерневший фильтр, сплюнул, откашлялся, чиркнул зажигалкой и в конце концов затянулся. Куранты отгремели, вышел в праздники. Народа не было, работа была. И как-то раз опомнился в каморке музея. Видать, срубило, никто и не хватился. Так он – никого не спросив – решил, что нет в этом ничего предосудительного. Бывало, делал вид, что уходит домой, прогуливался до особняка, затем возвращался, отпирая дверь снятой копией, и как-то подозрительно спокойно засыпал. Поднимался по будильнику, какое-то время ошивался у крыльца, дожидаясь открытия. Ну а потом примерным сотрудником возвращался на исходную.

Сейчас даже копия не пригодилась.

Еще и сами закрыть попросили, как разгуляется.

Никаких тебе проверок, все на доверии.

Недоглядов скользнул за последней сигаретой. Дежавю – вовремя остановился. Припасти наутро. Пригодится, наверняка пригодится. Повесив куртку на крючок, вернулся за стол. Поржавевший огрызок яблока, косточки у каймы. Ярко-зеленая кожура на лезвии ножа, ошметки там и здесь, изнанкой кверху. Чего сказать, насвинячил. Как посмотреть, своего рода незаконченная инсталляция. Или законченная, как посмотреть. Поглядел на часы. Завести будильник, встать пораньше. По дороге на вокзал купить пачку сигарет, лучше две, купить газетку, чтобы, едва тронутся, отгородиться от попутчиков. Лучше с кроссвордом позабористее, чтобы хватило до аэропорта, да и там осталось.

Скрипнула раскладушка, подоткнуть одеяло.

Кажется, уже спал и даже что-то видел…

И тут громыхнуло в зале.

Недоглядов поворочался, снова громыхнуло.

Кто-то откашлялся.

– Леночка?.. – подумалось.

Ну а кто еще?

Шаркнуло, как веником по полу.

Недоглядов влез в ботинки, осторожно высунул нос.

По центру зала стояла девочка. Крохотная статуэтка в полушубке по колено. Кажется, шапка под мышкой. Стояла и смотрела на картину.

Недоглядов окликнул.

Ноль реакции.

Еще раз.

Молчание.

Только этого не хватало.

– Ты как сюда попала?.. – двинул вглубь зала.

Недоглядов накрыл плечико рукой.

Девочка обернулась.

Песочные волосы с пробором посередке, смуглая кожа. Веснушки по всему лицу, большущие глаза с каким-то причудливо-фиолетовым отливом, а под глазами синяки, недетские синяки, но не то чтобы совсем синие, немного зеленоватые, как недозрелый инжир. И вокруг шеи узелок шарфа.

– Ты как сюда попала?

И подол полушубка будто погрызли.

– Где твои родители?

Похлопала глазами.

Недоглядов подался вперед – боязливо поджала плечи.

Напуганный хорек.

– Кому можно позвонить?

Недоглядов поспешил за телефоном.

Когда вернулся, девочка подошла вплотную к картине.

– Скажи номер…

– Красивая, – и голосок такой тонкий.

Недоглядов поглядел на девочку, на картину.

– Скажи, кому позвонить?

– Восемь…

– Так, – пикнуло.

– Один, – пауза. – Крестик…

– Один, – пикнуло. – Кре… что, крестик?

– Восемь, – сначала. – Один… крестик… – указательным пальцем по строке. – Один… ноль… еще ноль… запя… – задумалась. – пять?..

Девочка вернула палец к началу таблички, читала боязливо, нерасторопно, неумело, как по слогам складывала. Недоглядов обхватил ее запястье.

– Руками не трогать, – сказал он как-то даже гордо. И снова поджала плечи, вытаращила глаза.

– Номер! – ослабил хватку. – Кто с тобой?..

И снова палец к табличке.

– Да не лапай ты!

Дернул за предплечье.

– И это не крестик, – как бы между делом. – Это на.

– На?

– Как что-то на что-то.

– Что-то на ч?..

– Как размер, – прищурился. – Восемьдесят один на сто.

Недоглядов очертил вертикали и горизонтали.

Девочка в замешательстве посмотрела на картину, затем на табличку.

– Тут еще запятая.

– А?

Ткнула в строку.

– Ну да, – выдохнул носом. – Не сто, а сто целых и пять десятых.

– Пять десятых?..

– Пять миллиметров, получается.

– Милли?..

– Сто сантиметров и пять миллиметров.

– А это как?

– Как-как, – фыркнул. – По горизонтали, как…

Накренила голову, прижала шапку к груди.

– Красивая, – повторила, восхищенно глядя на картину.

Недоглядов тоже поглядел. Квадрат в полукружии света. Какая-то мешанина, бежевое да бурое, как в песочнице после дождя. Широкие арки, что-то мостообразное, тесемка набережной, темноты и длинноты, ну и проблески оранжевого, справедливости ради, кое-где даже зеленоватое, но все расплывчатое, так вот смотришь и будто уснул лицом в оливье.

– Кто это? – вдруг произнесла.

– А?

– Кто сделал?

– Понятия не имею.

И снова потянулась носом к табличке, уже палец занесла.

– Да сколько ж можно, – буркнул.

И давай водить по строке.

– …Новая глава в его творчестве, – пауза. – Хотя изме… – замялась. – Хотя изменение мотива происходит выну… вынужденно…

Одернул, теперь уже обеими руками, на сей раз заслонив табличку.

– Кому сказали!

А глазища-то жалобные какие, посмотрите.

Потоптался и обернулся.

– Его средства настолько скудны, – наклонился. – Что их едва хватает… так-с… – прищурился. – Изменение мотива… так… он отказывается от открытого цвета… – пауза. – Что бы это ни значило, – пауза. – Концентрирует внимание на едва уловимых эффектах… эффектах… еще про эффекты… вечерние и утренние часы… – мысленно облизнул палец, будто готовясь перелистнуть несколько страниц разом. – Напоминающий тонкое кружево, которое художник погружает в клубы влажного тумана, – усмехнулся. – Влажный, блин, туман, – и себе под нос. – Надо ж такое написать, – еще смешок. – Характерная палитра… так… особый серый тон, варьируемый в градациях… мать моя… жемчужно-серый… ля-ля, тополя… почти черный, – пальцами закавычил. – Дымный цвет старых домов в изобилии тончайших пепельных, графитных…

Концовку проглотил.

Почувствовал дыхание – совсем близко – почувствовал, как висячую руку оплетают, как крохотные пальчики заползают внутрь ладони.

Недоуменно поглядел.

А девочка все так же смотрела на картину.

– Графитных, – закончил он. – И жемчужных оттенков.

Пауза.

– Кузнецов, – добавил.

Задрала нос.

– Художник, – кивнул на картину. – Кузнецов.

Тишина.

А потом сказала как-то сухо, с расстановкой.

– Что-то в этом есть.

Постояли еще пару секунд, пока Недоглядов не разощутился, ослабла хватка, пальцы скользнули по пальцам – вот и опустела ладонь.

Едва опомнился, она уже шагнула вдоль линии.

– Эй!

И снова таращится, уже на другую картину. Только теперь Недоглядов заметил – она стоит в слякоти, в потускневшем разводе, стоит, почесывая ногу боковиной стопы. Босиком стоит, совершенно босая.

– Ты чего?!

– Красивая, – безучастно.

– Почему босиком?..

– А эту кто сделал?

– Простудишься! – духота же. – Подожди!..

Побежал в каморку.

Пошарил в рундуке, вышел с босоножками.

А в зале пусто.

– Ау!

И руками развел.

Еще прикрикнул, погромче.

Вернулось эхом.

Повертел головой, рукой сжал подбородок.

И тут на другом конце зала – в проеме – сверкнуло.

– Вот же ж дрянь, – шепотом.

Пересек зал, переступил порожек.

Все то же, разве что доска поновее и разводы не так сверкают.

Вы подумайте, присоседилась к очередной картине.

Узкая, вытянутая.

– Двадцать на… – хихикнула. – На девяно… сто!..

И рамы больше, чем холста.

– …Заслуженная актриса, – читала куда более уверенно.

– Кому сказал – ждать!..

– А это кто?

Недоглядов присел на корточки, одну за другой, слегка придерживая за щиколотки, вставил чумазые стопы в босоножки. Конечно, замерзла.

– По-хорошему не хочешь, – вынул телефон. – Значит, я звоню…

– Какая плоская.

– Что?

– Старая.

Что правда, то правда.

Все тот же марафет – не лицо, а оттиск лица, все та же пластилиновая физиономия, остатки волос собраны в пучок. Какая-то пастозная фигня.

– Неживая, – потянула.

– Как и все карт…

– Не моргает.

– Кто, – удивленно. – Старушка?

– Почти не дышит.

– Почти?..

– Преждевременная, – опять потянулась.

На этот раз не к табличке, к полотну.

– Кому сказали!

На этот раз не одернул, ударил по кисти.

Даже не пискнула.

Хотел попросить прощения – вдалеке бахнуло.

Пауза.

– Кто там?

Похоже на входную дверь.

– Кто там?..

Прямо накануне, только этого не хватало.

– Ау, кто там?..

Холодный воздух.

Как будто сквозняк – точно со входа.

– Ну-ка, пошли…

Хотел было взять под руку, но рядом никого.

Вокруг своей оси.

В проеме скрылась босоножка.

– Эй, туда нельзя!

Вот же ж пронырливая малявка, сама как сквозняк.

Недоглядов чертыхнулся.

Куда?

Откуда пришел – ни шороха.

Туда.

Комнатушка чуть просторнее каморки. Спертый воздух, витает пыль. По периметру, накрытые тряпками и простынями, завалены картины.

Кажется, списанное.

Место для всего ненужного.

– Руки убрала, кому сказали!

Разве что пар из ушей не валил.

Попытался схватить за руку, схватил за рукав.

– Все, сворачиваем экскурсию!

Потянул – шуба распахнулась.

А под ней легкое платье, совсем не по погоде.

– Время видела? – громким шепотом.

Как будто холщовое, еще и с заплатками.

– Уже за полночь!

– Пока нет.

– Что значит пока нет?

Было взметнул руку – прислонить прямо к моське циферблат, – но сперва взглянул сам и робко сглотнул. Ну не так же ж сильно отставали. И с телефоном то же самое. А часы, часы на стене? Та же несуразица.

Ступила к дальнему углу.

Шарфик запихнула в шапку, шапку – под мышку.

– А ну иди сюда! – тихо, с оглядкой на вход.

Как со стенкой.

На этот раз ухватил запястье, крепко стиснул.

А она взвизгнула, шапку выронила.

Перепугался до усрачки, не хотел ведь больно делать.

Поодаль зашумело.

Холодный пот меж лопаток, за ушами стучит.

– Прости… – промямлил.

Не шелохнулась, на запястье внимания не обратила, шмыгает носом и глаза навыкате. Рассматривает накрытый хлопком прямоугольник.

– Как же так? – плачет, что ли?

– Как?..

Вырвалась.

Шуба, накрыв шапку и шарф, бугрилась на полу.

– Ты чего удумала?

Метнулась влево, метнулась вправо.

Рывком опустила тряпку, будто на открытии памятника.

– Как же так!

И обхватила, прямо-таки обняла. К середке припала щекой, рукой погладила раму. Какая-то детская непосредственность, будто подарили зверушку, такое искреннее «буду тебя любить, буду о тебе заботиться».

Недоглядов на пару секунд схлопнулся.

Вот уже сунул шарф в шапку, накинул шубу на плечи.

А она прилепилась, все что-то причитала.

Давай оттаскивать, через не могу.

Дернул и порезался.

Думал, бижутерия, ни черта не бижутерия, нет, вокруг шеи прямо-таки ожерелье, бусины – побольше и поменьше – нанизаны на толстую нитку, еще какие-то камешки и деревянные закорючки, завитушки и ракушки, а между ними редкие пластины, пластинки, как подпиленные ноготки.

Недоглядов пригубил кончик пальца.

– Как же так? – глаза блестели.

Теперь уже вопрос ему, ждет ответа.

– Что как? Так?

В соседнем зале шорох.

Недоглядов совсем растерялся, какое ж гадство!

– Так не дышит!

– Тихо ты!

Недоглядов присел на корточки, положил руки на плечи.

– Должны дышать, – ему на ушко.

– Краски?..

– …задохнутся.

– Поняли, будем выгуливать, – раздраженно.

Пауза.

Недоглядов убедился, звуки стихли.

– Так…

Хотел было привстать, но теперь уже его запястье в зажиме, пальцами выше, обеими руками взяла его руку и прислонила к полотну.

– Руками не тр… – поймал себя на мысли.

Пауза.

Накрыла его ладонь своей.

– Вот тут, – подвинула руку.

Шершавые мазки.

– Нельзя трог…

– Вот там.

Подвинула к середке.

Прижала.

Рваные края.

А внутри – черным-черно.

– А это кто сделал?

– Не знаю…

И тут стукнуло.

– Кто это сделал?

Глухо.

– Должно на таб…

– Кто?

Тук.

– Пусти, – попытался убрать руку.

– Кто это сделал?

– Пусти!

Не дается, не пускает.

Крохотная ладонь как сургучом припечатана.

– Кто это?..

– Да не знаю я!

Тук.

– Было так давно, – пригвоздила. – Так… так быстро, молни…

– Кто это сделал?

– Какой-то дуралей!

– Почему?

– Почему?

Бровь кверху.

– Да отку… – проглотил. – Не ко мне вопросы!

Тук.

– Как же так?..

Убрала ладонь.

Недоглядов шарахнулся, размял пальцы.

Пауза.

Указательный и средний вместе, провела по середке.

Тук.

Тук-тук.

А потом, как бы это сказать, мурлыкнуло.

– Что за?..

– Как же так, – не унималась.

Недоглядов пододвинулся, расположился напротив.

Черным-черно.

Все произошло так быстро, молниеносно даже. Но время, как бы это сказать, штука относительная, переливы на свету. Как этот паренек стоял, так и Недоглядов стоял, пока не завидел ножик, а как завидел, продолжил стоять еще стойче. И так долго все тянулось, мучительно долго, так интересно тянулось, столько любопытства, столько подспудного. Когда сверкнуло, так было неочевидно, когда вонзилось, так понятно стало – лопни, шарик, полнись смыслом. Когда кромсал – так страшно было, так одухотворенно. И крикнул тогда, когда уже каждый в зале крикнул, и побежал навстречу, когда уже хрустели кости, грудак коленкой в пол.

Тук.

Выгнул пальцы, распластал ладонь.

Тук-тук.

Как будто потеплело.

Легонько надавил.

Должно было плашмя упереться, но вместо этого чуть ввалилось – покатое, но не округлое, нет, не округлое, покатое, на удивление податливое, склизкое на ощупь, как сосиски в целлофане, змеиное, интригующе продольное, не мурлыканье, нет, голодное урчание.

Тук.

На руке ничего.

Тук.

Чисто и сухо.

– Еле дышит, – сказала она.

– Какого черт?..

– Вы же хороший человек?

– Я?

– Вы же поделитесь?

– Я?

– Вам уже не нужно, правда?..

– Я не пони…

– Кроме вас некому.

Надавила на середку.

И тут изнутри завыло, черным завыло. Прямо из расщелины. Еще надавила на середку полотна, а отозвалось почему-то в ребрах – будто корсет утянули, – еще петелька, еще узелок, как из шарика выпустили воздух. Недоглядов хотел было сказать – хватит! – но не сказал. Вернее, как, он, может, и сказал, но сам себя не услышал, так выло. Закупорило пробками, в ушах будто ушные палочки, ввинтили поглубже и раскрыли, как зонтики. Хотел завыть в ответ, но в горле пересохло, встал где-то у гортани кругляшок, мячик для тенниса, ровно по диаметру пришелся, азотная капсула, пенная шапка, и вот оно пенилось во рту, на языке, утопали стучавшие зубы. Резко помутнело в глазах. Подкосились ноги.

Рухнул.

Боком ездил по полу.

Внутри все сворачивалось, рвалось наружу. Зрачкам тесно в белках, глаза распирают глазницы. Нос отек, слиплись ноздри. На языке кислое, сладкое на языке. Все полилось на пол, вернее, полилось бы, если бы не разбилось об изнанку и не расплескалось во рту, нет – пошло носом, вернее, пошло бы, но тупик. Будто срослось, как на монтажном клею. Как в метановом пузыре – не продохнуть. Будто обернули пакетом, заламинировали, зашпаклевали, заколотили досками. Где-то под перепрелой кожей извивался кишечник, грудная клетка скрежетала прутьями. Горело. Как власяница – козья шерсть на голое тело. Умерщвление плоти.

Сквозь завесу услышал бормотание.

Подползти?

– Вы же хороший человек?

Из последних сил в карман, сверкнуло в руке.

Хоть булавка, хоть нож.

Взмах – ничего.

На лице будто засохли краски.

Еще взмах, проткнул.

Взмах – угнездил.

Как раскаленным железом клеймят по живому.

Взмах – протолкнул.

– Лучше не надо, – над ухом.

Нажал – распорол.

Кажется.

Глоток воздуха сквозь сросшиеся губы.

Меж кожистых лоскутов хлестнула струйка.

Не чувствовал запаха, различал только очертания – кровавое месиво, ярко-зеленые пятна, завитки кожуры. Взмах – глоток.

Выл себе внутрь. Эхо по нутру. Взмах – умоляю. Боже, умоляю.

– Вам что, жалко?

Взмах – сопротивление.

– Перестаньте, поделитесь!

Взмах – рот.

Взмах – ноздри.

Щека уже в лужице.

Как штыком врага, которого впервые видишь вблизи. Взмах – стена. Как будто затупилась. Взмах – уже наросло, наслоилось. Барахтался, как рыба на песке. Можно сказать – содрогался. А можно и не сказать. Потом перестал, зевали веки. Босоножки в лужице. Присела, пальцами по волосам, по затылку. Как будто даже приятно. Посередке уже не черным-черно, нет, поразительно цельно, теперь заполнилось, да, разровнялось, на холсте – ни шва, ни стежка, будто так оно и было, будто ничего и не было. И он увидел, впервые увидел пейзаж, хотя смотрел на него до этого. Вот и завитки облаков двоятся, соленая пенка на воде, двоятся мачты, домишки – песочные куличики. И услышал, да, может, даже услышал гул прибоя, шелест листвы. Может – и то и другое. Кто ж теперь разберет? Ну и булавка так удачно примостилась в разомкнутых пальцах, точно в перспективу. А потом – отзвук шагов, мельтешение. Кажется, вдалеке зажгли свет. А пока – стрекот наручных часов, самое время для времени. Лишь бы прошли мимо, лишь бы не нашли. Тик-так. Боже, не дай им испортить момент. Тук-тук. Приложился к циферблату, посмотрел на картину, будто только что положили последний мазок, только-только завершили, посмотрел и подумал, впервые подумал – что-то в этом есть. И, кажется, – улыбнулся, искренне улыбнулся. Но мы ему об этом, пожалуй, не скажем.