Читать книгу "Саммари книги «Черно-белое мышление. Почему мы стремимся к категоризации и как избежать ловушек бинарной логики»"

Саммари книги «Черно-белое мышление. Почему мы стремимся к категоризации и как избежать ловушек бинарной логики»

Кевин Даттон – психолог-исследователь Оксфордского университета, автор бестселлеров «Флипноз. Искусство мгновенного убеждения» и «Мудрость психопатов». В этой книге он объясняет, почему мы делим все на черное и белое, в чем преимущества и недостатки такого мышления и как избежать опасностей, которые оно в себе таит.

Предисловие

Представьте себе эксперимент: в кафе рядом с кассовым аппаратом две банки для чаевых. На одной написано «реальная жизнь», на другой – «фантазия». Когда банки наполняются чаевыми, надписи на них переклеивают: теперь котята соревнуются со щенками. Их меняют пять раз в день, каждый раз предлагая сделать свой выбор: Apple или Microsoft, весна или осень, принять ванну или душ. Это заставляет гостей быть намного щедрее.

В мире, где границы размываются и нет ничего постоянного, мы хотим отнести себя к какой-то группе – реалистам или фантазерам, собачникам или кошатникам – и готовы за это платить. Но всегда ли точны границы, которые мы проводим? Выпускник школы со средним баллом 70 получает «отличный» аттестат, в то время как получивший 69 остается «хорошистом». Неужели первый умнее второго? А ведь от степени отличия зависят их перспективы.

Устанавливать границы иногда необходимо, особенно когда мы в опасности. Черно-белое мышление идеально вписывалось в жизнь наших предков. Если бы древний человек, увидев тигра в кустах, стал бы размышлять, что делать, это стоило бы ему жизни. Древние люди решали вопросы выживания, но сегодня мы живем в более безопасном и сложном мире. Шаблоны, которые позволили нашим предкам эволюционировать, теперь скорее вредят нам. Черно-белое мышление однажды может стоить нам жизни.

Почему мы делим все на категории и как именно это происходит? Когда это идет нам на пользу, а когда может причинить вред? Как научиться убеждать других и защититься от манипуляций? Для ответа на эти вопросы разберем несколько ключевых идей книги.

В нас заложен инстинкт всему давать категории

Кевин Даттон вспоминает историю, произошедшую в 2003 году в Калифорнии. Семью Харперов – мать с детьми – нашли убитыми в их доме. Главным подозреваемым был Винсент Бразерс, бывший муж Джоани Харпер. Его арестовали и предъявили обвинения, но у суда не было прямых доказательств его вины. У Харпера было алиби: его брат утверждал, что в момент убийства они были вместе в штате Огайо. Харпер и правда был в Огайо незадолго до убийства, но он мог успеть съездить в Калифорнию и вернуться. Счетчик на его машине показывал, что он проехал около 9000 километров – столько и нужно было, чтобы проделать путь туда и обратно. Но обвинению нужно было доказать, что он действительно пересекал границу в тот день. Тогда они обратились к Линн Кимси.

Профессор энтомологии Линн Кимси различала тысячи видов насекомых. Она смогла определить, что жуки, налипшие на радиаторе автомобиля Харпера, обитают именно в Огайо и Калифорнии. Это стало ключевым доказательством вины Харпера и позволило суду наказать его по заслугам. «Я всего лишь сделала свою работу – разложила факты по полочкам», – говорила Кимси.

Способностью «раскладывать все по полочкам» мы обладаем с раннего детства. Исследование Лизы Оукс в 2005 году показало, что даже четырехмесячные младенцы могут делить все на категории. Ученая показывала детям фотографии кошек и замеряла время, которое они уделяли каждой. Когда младенцы начали узнавать этих кошек и смотреть на них не так долго, как вначале, ученая добавляла фото другой кошки или собаки. Оказалось, дети намного дольше смотрят на новую собаку, чем на незнакомую кошку. Выходит, еще в этом возрасте человек может отнести собаку к новой категории, а ведь он не умеет даже говорить и не знает слов «собака» и «кошка».

Категоризация помогает нам бороться с «гудящей неразберихой» окружающего мира. В детстве мы можем отличить цветок от дерева и собаку от кошки, а со временем учимся видеть более тонкие различия. Можно дойти в этом до крайности, как энтомолог Линн Кимси, сосредоточившая все внимание на насекомых. Но нужно ли нам это в повседневной жизни?

Мы разделяем мир на три уровня: верхний, базовый и нижний. В обычной жизни мы чаще пользуемся базовыми категориями: собаку мы чаще назовем собакой, чем «лающим млекопитающим с четырьмя лапами» (слишком широко) или «бергамской овчаркой» (слишком конкретно). Но нам могут понадобиться и другие уровни конкретики, если того требует ситуация. Именно поэтому полицейские прибегли к помощи Линн Кимси: «исключительные обстоятельства требовали исключительной категоризации».

Решения, которые кажутся нам объективными, часто не имеют рациональной основы

Еще один пример: в октябре 2004 года Пол Синтон-Хьюитт чувствовал себя ужасно. Его уволили с работы, а еще он получил травму, когда бегал, и не смог участвовать в лондонском марафоне. Но Пол не стал унывать и решил организовать паркран – бесплатные еженедельные пробежки в парке для всех желающих.

Через 16 лет паркран стал повсеместной практикой. Им занимались все: от пенсионеров-любителей до профессиональных спортсменов. Но в 2017 году в некоторых местах начали взимать плату за участие. Это нарушало главный принцип паркрана: пробежки должны быть бесплатными. Власти мотивировали это так: 300 человек, пробегающие по одной дорожке каждое субботнее утро, влияют на ее преждевременный износ.

В какой момент группа бегунов превращается в толпу? Пол говорит, что в паркране могут участвовать до 300 человек, и этот лимит определяют сами участники. Когда людей больше 300, толпа становится слишком плотной. Но заметит ли кто-нибудь разницу между 300 и 301? Станут ли выгонять триста первого бегуна с дороги? Конечно, какой-то лимит должен быть. Но чем глубже мы всматриваемся в детали, тем труднее нам сохранять ясность мышления.

Эта проблема не нова. В ветхозаветной истории Бог разозлился на жителей Содома и Гоморры и решил стереть эти города с лица земли. Но Авраам уговорил его не делать этого, пока в городе остается несколько праведников. О количестве праведников Авраам с Богом торговались, пока не сошлись на 10. Выходит, города нужно выжигать, если один хороший парень решит уехать, оставив девятерых?

В марте 2020 года, в начале пандемии коронавируса, власти Великобритании придерживались стратегии «коллективного иммунитета» – не принимали радикальных мер, чтобы избежать распространения болезни. Они думали, что так люди быстрее выработают иммунитет и при этом смогут оставаться на работе. Ожидалось, что за неделю погибнет около 100 000 человек, но количество погибших в итоге составило 510 000 – и только тогда правительство решило принять ограничительные меры. Но что, если бы умерли только 5000 человек? Или только 5? Можно ли позволить им умереть ради экономической стабильности? И если можно, то где провести эту черту?

Автор книги обсуждал эти вопросы с Раджем Сегалом, преподавателем философии. Сегал рассказал ему о парадоксе кучи – загадке, придуманной древнегреческим философом Евбулидом.

Представьте себе несколько песчинок и кучу песка. Одна песчинка – это не куча, говорит Евбулид, и добавление еще одной песчинки не образует кучи. Выходит, две песчинки, три, четыре, пять и так до бесконечности – тоже не могут стать кучей. С точки зрения логики сколько бы песчинок мы не добавили, куча никогда не сможет появиться. Этот парадокс причинил философам немало головной боли: никто не придумал, как его разрешить.

«Парадокс кучи – это проблема паркрана, Содома и Гоморры». Мы не можем сказать, когда количество выкуренных сигарет или набранных килограммов станет критичным, и можем годами не замечать надвигающейся опасности. Поэтому мы и нуждаемся в рамках.

Как считал Сократ, в своем восприятии мы подобны тем, кто сидит в пещере спиной к огню и видит только тени на ее стенах. Они думают, что так и выглядит реальность, в то время как она состоит из подлинных вещей. Даттон спорит с Сократом: это реальность нестабильна и неясна, а мы неосознанно стремимся сделать ее проще. Мы проводим границы – «рисуем линии на песке» – и во всем находим закономерности.

Со временем мы придумываем новые способы категоризации

Современный мир стал бы для Аристотеля адской головной болью. Философ считал, что между разными категориями всегда есть четко определенные границы. Нынешнее разнообразие, принятое в социуме, не может стать опорой для приверженцев черно-белого мышления.

Взамен теории категорий Аристотеля сегодня предлагаются более сложные и интересные модели: например, концепция семейного сходства, которую разработал Людвиг Витгенштейн. Философ предлагал подумать об играх – настольных, карточных, детских и любых других: что их объединяет? Нет единой черты, присущей всем играм. Витгенштейн объединил игры в «семью»: они могут быть очень разными, но при этом остаются «родственниками». Если у категории нет четких рамок, мы все равно понимаем, что в нее входит. Мы, скорее всего, отличим игру от неигры, а мужчину – от женщины. «Наш черно-белый мозг не сможет решить, когда песок становится кучей, пока мы добавляем к нему по песчинке. Но если поставить перед нами кучу и не кучу, мы сразу заметим разницу».

Чтобы деление на категории работало на нас, нужно найти баланс – максимальное сходство между объектами в одной категории и их максимальное отличие от всего остального.

Человек может различать миллионы цветовых оттенков, но чаще всего мы запоминаем только самые насыщенные и яркие цвета. У каждого человека есть оттенок цвета, например, красного, который он считает эталонным, и все остальные оттенки относит к красному по степени их схожести. При этом сами цветовые категории имеют нечеткие границы: какие-то оттенки красного трудно будет отличить от оранжевого.

Но автор книги считает, что жизнь больше похожа на большой теннис: «Основные события происходят не в центре корта, а на его краях, рядом с линиями, и порой результат матча зависит от считаных миллиметров, которые преодолевает мяч».

В пример он приводит проблему абортов. Мы не можем точно сказать, в какой момент эмбрион становится человеком. В 24 недели, когда начинает работать его мозг, или в момент зачатия, как считают католики? Однозначного ответа нет, но законы разных стран по-своему определяют эти границы.

В 2012 году в Ирландии у женщины случился выкидыш, но врачи отказались помочь ей: сердце плода еще билось, а аборты в стране были запрещены. У женщины произошло заражение крови, и через несколько недель она умерла. Это вызвало волну протестов по всему миру, после чего аборты в Ирландии разрешили. Когда речь идет о жизни и смерти, вопрос границ стоит очень остро.

Несогласие по поводу рамок вызывает враждебность, когда речь идет о наших убеждениях и принципах, о том, на чем стоит наша идентичность. Поэтому люди создали 70 вариантов гендера: это вопрос самоопределения.

Мы готовы бесконечно спорить о категориях, действительно важных для нас. Но когда нужно принять практическое решение, какую машину купить или за кого проголосовать, мы не ищем ни бесконечного разнообразия, ни ограниченного выбора. Нам нужна золотая середина.

Иногда «черно-белое» мышление переходит на темную сторону

В основе категоризации – наша базовая потребность превратить серую реальность в понятную черно-белую картину. Как чрезмерное структурирование, так и недостаточная категоризация могут вызвать у нас проблемы. Например, патологическую страсть к накопительству психологи объясняют расстройством категоризации. Людям с синдромом Плюшкина трудно разделить свое имущество на категории. Они начинают воспринимать каждую вещь как уникальную, и количество их вещей растет вместе с числом категорий.

Если накопители мыслят осколками черного и белого, то последователи стереотипов существуют в рамках четкой двоичной системы. Такое мышление опасно: можно считать всех мусульман экстремистами или всех жителей Запада – неверными. Зачастую люди используют категории и в корыстных целях: например, называют кого-то врагом или конкурентом, если это им выгодно.

«Распределив объекты по верным категориям, мы можем творить чудеса… Но, совершив ошибку, мы способны на невероятно неосмотрительные суждения».

Если чересчур сосредоточиться, можно потерять видение перспективы и упустить что-то важное. И наоборот, когда мы смотрим издалека, то видим только общую картину и упускаем детали. В этот момент мы становимся заложниками стереотипов. Важно найти баланс – то, что позволило бы нам видеть и общую картину, и важные нюансы.

Даттон сравнивает две известные картины: «Впечатление. Восходящее солнце» Клода Моне и «Девушку с бокалом вина» Яна Вермеера. Они написаны по-разному. Импрессионист Моне использовал широкие и смелые мазки и яркие цвета – его работу лучше рассматривать на расстоянии. Картину Вермеера следует изучать вблизи, чтобы оценить внимание художника к мелким деталям. Он использовал технику пуантилизма – наносил краску точками с помощью тончайшей кисти. Если обе эти картины окажутся перед вами, то придется ходить вперед и назад, чтобы рассмотреть их обе. Так мы настраиваем свой внутренний видоискатель.

«Если и существует на свете отрасль, в которой черно-белое мышление играет главную роль, а за перестройкой чужих видоискателей нужно постоянно следить, то это политика», – считает автор. В XVIII веке, накануне Великой французской революции, в Версале состоялось собрание Генеральных штатов. На нем собрались представители всех основных сословий. По неизвестным причинам те, кто встал на сторону короля Людовика XVI (дворянство и высшее духовенство), расположились справа от него, а противники короля (простолюдины и средний класс) – слева. Тогда и началось противостояние левых и правых сил, и мы до сих пор пользуемся этими категориями. Даттон называет понятия «левый» и «правый» прототипами политических позиций, «черным» и «белым» политики.

втор приводит случай из современной британской политики. Депутат от лейбористской партии Лора Пидкок заявила, что никогда не сможет дружить с представителями консервативной партии: для нее они враги. Все они, по ее мнению, либо ослеплены привилегиями и неспособны к сочувствию другим, либо одержимы идеологией капитализма. Эти слова привлекли внимание СМИ: такое упрощенное восприятие политической ситуации показалось людям смехотворным. Подобные высказывания не могут решать проблемы, считает Даттон. Ради общего блага иногда нужно договариваться с носителями других взглядов. Чтобы искоренить ксенофобию в обществе и избавиться от стереотипов об идеологических врагах, важно видеть и общую картину, и детали.

Мы стремимся все упрощать

Каждый из нас в разной степени стремится к определенности своих убеждений: «Подумайте об этом, но не слишком долго!» – так звучит этот принцип. Потребность в когнитивной замкнутости – это то, насколько человек нетерпим к неопределенности.

В процессе эволюции наш мозг выработал ограничения, позволяющие не уходить слишком глубоко в свои мысли. Это позволяет мозгу эффективнее работать и принимать решения.

С другой стороны, способность мозга принудительно останавливать свою работу не давала нам права идти на риски и открывать новое. Выходит, в некоторых ситуациях эта потребность спасала нас, в других могла приводить к ошибкам. Сегодня решения, которые мы принимаем, более сложны и менее неотложны, чем у наших предков. Как понять, что мы верно проводим границы?

Более 70 лет назад психолог Эльза Френкель-Брунсвик провела эксперимент, посвященный восприятию двусмысленности. Фернкель-Брунсвик была польской еврейкой, вместе с семьей бежавшей в США от нацизма. Мир, который она оставила, породил трактат немецкого психолога-нациста Эриха Йенша «Антитип». Йенш описал два архетипа людей. Первый отличается твердостью, последовательностью и постоянством и встречается у чистокровных немцев. Второй характеризуется неустойчивостью, индивидуализмом и терпимостью к двусмысленности – его носителями Йенш считал евреев и иностранцев. Считалось, что этот «либеральный» архетип представлял угрозу немецкой культуре.

Френкель-Брунсвик видела мир иначе: она считала, что понимание двусмысленности – не слабость, а преимущество. Доказательством этому стали результаты ее эксперимента. Участникам представили серию рисунков: на них были кошка, собака и переходные формы между ними. Люди должны были указать, в какой момент кошка становится собакой.

Ученая хотела понять связь между тем, насколько быстро человек способен отличить кошку от собаки, и его личностными качествами. Носители умеренных политических взглядов справлялись с задачей намного быстрее, а более радикально настроенные участники даже при взгляде на последнюю картинку продолжали говорить, что видят кота. Выходит, что нетерпимость к двусмысленности – вовсе не признак здоровой психики: она ведет к потере связи с реальностью.

У тех, кто хуже справился с задачей о кошках и собаках, была высокая потребность в когнитивной замкнутости. Но есть еще потребность в когнитивной сложности – то, как много рамок (ярлыков) мы готовы создавать для разных категорий. Люди с низкой потребностью в когнитивной сложности мыслят абсолютными понятиями: например, аргумент или точка зрения либо верны, либо ошибочны.

Политики часто пользуются существующими рамками в своих целях. Например, разделяют приезжих на мигрантов и беженцев, хотя граница между этими явлениями достаточно размыта. Четкое различие между ними – только в языке. Слова окрашивают нашу реальность и заставляют нас мыслить определенным образом.

Мы даем определение только тому, что знаем

Представители разных культур зачастую обращают внимание на разные вещи. Даттон раскрывает эту мысль на примере восприятия цвета. Жюль Давидофф, один из ведущих экспертов в этой области, утверждает, что «мы не все видим радугу одинаково». Например, чтобы отличить красный от оранжевого, нужно иметь понятия «красного» и «оранжевого» и понимать границу между ними. Но если одного из этих слов нет в нашем языке, то как понять, что мы пытаемся различить?

Например, носители языка беринмо в Папуа – Новой Гвинее могут описать только пять цветов. В этом языке нет отдельных понятий для синего и зеленого, но есть слово nol, которое их объединяет. Жюль Давидофф считает, что система обозначения цветов у беринмо влияет на то, как они видят этот мир. Беринмо с легкостью отличают разные оттенки зеленого, для которых у них есть названия, но задача отличить синий от зеленого может завести их в тупик. Можно объяснить это тем, что в джунглях мало синего, зато зелени наверняка много. В то же время люди, говорящие на английском, с трудом различают оттенки зеленого.

Одни цвета появляются в языках народов мира раньше других. Чем ярче цвет, тем раньше он появился: сначала черный и белый, потом красный и желтый и так далее. Яркие цвета, как и контраст темного и светлого, имели значение для выживания.

В «Одиссее» Гомера слово «черный» встречается почти 200 раз, а слово «белый» – почти 100, в то время как «синего» совсем нет. В «Илиаде» Гомер называет Эгейское море «винно-темным». Люди наблюдали за наступлением ночи, восходом и заходом солнца, поэтому хорошо распознавали черный, красный и желтый цвета, но у древних греков не было слова для обозначения синего цвета.

Однако синий цвет моложе, чем кажется. Его открыли древние египтяне: они обнаружили лазурит – драгоценный камень цвета неба и моря – и стали использовать его для украшения гробниц.

«Язык – своего рода галлюциноген, который заставляет нас увидеть не только то, чего нет… но и заставляет раскрыть глаза на то, что уже существует».

Мы часто произносим яркие и контрастные слова, свойственные черно-белой модели мышления: «потрясающий», «отвратительный», «ужасный», «сумасшедший». При этом наши эмоции могут быть не настолько сильными, как те слова, которые мы используем для их описания. Если подумать, как назвать нечто среднее между хорошим и плохим, бодрым и сонным, счастливым и депрессивным, то становится понятно, почему мы выбираем сильные слова. Посередине находится что-то блеклое и невыразительное, чему трудно подобрать подходящее определение.

Но когда мы используем черно-белые слова, то и наше мышление становится черно-белым, считает Даттон. Создавая рамки, мы чертим границы. Язык контрастов использует реклама и СМИ, чтобы привлечь наше внимание в потоке информационного шума. Например, косметические бренды выбирают кричащие названия с сексуальным подтекстом.

Язык – мощный инструмент убеждения. Он позволяет склонить собеседника на свою сторону «с такой же легкостью, с которой ток бежит по металлическим проводам».

Так, менять мнение оппонента нужно с помощью его же слов. Политики показывают картину под нужным углом, чтобы повлиять на выбор людей. Аборт – это «право выбора» женщины или «убийство»? Движение за выбор утверждает первое, а те, кто против, – второе. Наркотики – проблема «закона и порядка» или «общественного здравоохранения»? То, как мы видим ситуацию, определяет, как мы с ней справляемся. Люди, умеющие убеждать, способны превратить черное в белое, а белое – в черное.