Читать книгу "Две жизни"

– Если вы увезете отсюда ворованные вещи, – побегут и бежать будут до тех пор, пока вы не возвратите похищенного. Если будете злы и раздражительны, недобры с детьми, козлы будут вам являться. И как только злые мысли и старые привычки будут тянуть вас к подлым людям и делам, вы опять будете попадать в круг ваших козлов, – тихо, твердо прозвучал голос Ананды.

Идите, собирайтесь в путь и помните, что я вам сказал о чужих вещах. Вечером уходит поезд, на котором мой знакомый едет в Петербург. Я попрошу его взять вас с собой в качестве жены, чтобы не возиться с заграничным паспортом, что здесь довольно долго делается. Когда соберете все, придите ко мне вниз.

Ольга вышла. Мы проводили ее по лестнице вниз, но она все еще дрожала от страха и озиралась по сторонам, где ровно ничего, кроме обычных и знакомых ей предметов, не было.

Войдя к себе, Ананда написал записку Строганову и послал к нему одного из наших караульщиков.

Недолго мы оставались одни. К нам пришел князь, извиняясь за все причиненные нам беспокойства и говоря, что Ольга категорически заявила о своем немедленном уходе, чем он поставлен в ужасное положение, так как ее некем заменить.

Ананда его успокоил, сказав, что сейчас приедет Строганов, у которого в семье много приживалок. И найдется кому поухаживать за его женой, пока она так сильно больна. А там видно будет.

Князь утешился, не зная, как и благодарить Ананду, но вдруг схватился за голову.

– Господи, да ведь вы оба еще ничего не ели! Да мне прощения нет!

– Не беспокойтесь, князь. Авось мы с Левушкой не умрем, еще час-два поголодав. Как только я переговорю со Строгановым, мы поедем обедать.

– Никогда я этого не допущу! Сию минуту вам сюда подадут завтрак, а обедать, я надеюсь, вы не откажетесь со мной вечером.

И не дожидаясь ответа, князь почти выбежал из комнаты.

Ананда сел к столу, читая какое-то письмо, а я же почувствовал себя таким усталым, что не мог даже сидеть и лег на диван, чувствуя, что силы меня оставляют.

– Мой бедный мальчик, выпей эту воду, – услышал я нежный голос, до того мягкий и любящий, что еле признал в нем властный и металлический «звон мечей» Ананды.

Мне стало вскоре лучше. Принесенный завтрак подкрепил мои силы, о чем хлопотал сам князь, собственноручно подкладывая мне всякой всячины. Когда спустя некоторое время пришел Борис Федорович, я уже и забыл, что едва спасся от обморока заботами Ананды.

Сиделка у Строганова, конечно, нашлась; и он же взялся сам отвезти Ольгу к знакомому Ананды, уезжавшему сегодня в Петербург. Ананда на словах просил Строганова передать уезжавшему купцу, что Ольга – горничная княгини, которую смерть сестры заставляет спешно выехать к сиротам. Самому же Борису Федоровичу он передал все случившееся сегодня. Строганов долго молчал, потом тихо сказал:

– Я думаю, что Анне необходимо навестить княгиню, когда ей станет немного лучше.

– Я не могу принять от нее этого подвига, – в раздумье сказал Ананда.

– Нет, Анна уже не та. Теперь ей многое легко из того, что прежде стояло непреодолимой стеной. Думаю, она сама придет, как только узнает обо всем, – снова помолчав, сказал Строганов.

И НЕ ТО МНЕ ДОСАДНО, ЧТО СИЛА В ЛЮДЯХ ТАК ПОНАПРАСНУ РАСТРАЧИВАЕТСЯ НА ВЕЧНЫЕ МЫСЛИ ОБ ОДНИХ СЕБЕ. НО ТО, ЧТО ЧЕЛОВЕК ЗАКРЕПОЩАЕТ СЕБЯ В ЭТИХ ПОСТОЯННЫХ МЫСЛЯХ О БЫТОВОМ КОМФОРТЕ И ПРИМИТИВНОМ ОБЩЕНИИ. ОН ПОВЕРЯЕТ ДРУГОМУ СВОИ ТАЙНЫ И СЕКРЕТЫ, НЕДАЛЕКО УХОДЯЩИЕ ОТ КУХНИ И СПАЛЬНИ, ВООБРАЖАЕТ, ЧТО ЭТО-ТО И ЕСТЬ ДРУЖБА, И ЛИШАЕТ СВОЮ МЫСЛЬ СИЛЫ ПРОНИКАТЬ ИНТУИТИВНО В СМЫСЛ ЖИЗНИ; ТРАТЯ ТАК ПОПУСТУ СВОЙ ДЕНЬ, ЧЕЛОВЕК НЕ ИЩЕТ НЕ ТОЛЬКО ВЫСШИХ ЗНАНИЙ, НО ДАЖЕ ПРОСТОЙ ОБРАЗОВАННОСТИ. И В ТАКОЙ ЖИЗНИ НЕТ МЕСТА НИ ДЛЯ СВЯЩЕННОГО ПОРЫВА ЛЮБВИ К РОДИНЕ ИЛИ ДРУГОМУ ЧЕЛОВЕКУ, НИ ДЛЯ ВЕЛИКОЙ ИДЕИ БОГА, НИ ДЛЯ РАДОСТЕЙ ТВОРЧЕСТВА. НЕУЖЕЛИ БЫТ – ЭТО ЖИЗНЬ?

Вскоре он ушел от нас к купцу, и нам выпало наконец несколько мгновений отдыха и тишины. По задумчивому лицу Ананды, ставшему сейчас мягким и тихим, неуловимо скользнула счастливая улыбка. Точно он говорил с кем-то очень любимым, но далеким. Как много раз – при самых разнообразных обстоятельствах – я видел это прекрасное лицо и эти глаза-звезды и, казалось, знал их. А сейчас я увидел какого-то нового человека, от которого все вокруг наполнилось миром и блаженством. И я понял, что я видел до сих пор только кусочки жизни истинного огромного Ананды, как и сейчас вижу только маленький кусочек жизни Ананды-мудреца. Но еще никогда не видел я Ананды-принца. Каков же он должен быть, когда бывает принцем? Я тут же стал «Левушкой – лови ворон» и опомнился от смеха Ананды, который, похлопывая меня по плечу, говорил:

– Решишь в Индии этот важный вопрос. Я тебя там встречу и спрошу, какой раджа показался тебе восхитительнее меня? А сейчас вернется Борис Федорович и придет Ольга. Передай ей это письмо в прихожей и скажи, чтобы подождала Строганова и ехала вместе с ним к купцу. Там ей все скажут и покажут. И о чем бы она тебя ни просила, передай ей точно только то, что я тебе сказал.

Строганов вернулся и объявил Ананде, что купец был очень рад хоть чем-нибудь выразить ему свою благодарность. Что касается сиделки, то ее привезет сюда, прямо к князю, старший сын Строганова.

Мое прощальное свидание с Ольгой происходило в присутствии Бориса Федоровича. Ей, видимо, хотелось видеть Ананду, чего она всячески добивалась. Ни на один ее вопрос я не отвечал, говоря, что передаю только то, что мне поручено Анандой, и больше ничего не знаю.

Все остальное время после ухода Строганова и Ольги, вплоть до обеда, Ананда диктовал мне письма и деловые ответы в какие-то банки, и велел внести в большую книгу целую пачку адресов. Во все углы земного шара летели письма Ананды.

– Целый адресный стол, – невольно сказал я.

– Я у тебя спрошу через десяток лет твои гроссбухи, тогда сравним наши адресные столы, – ответил, смеясь, Ананда.

Князь пришел сам звать нас обедать. Я был рад, что кончается этот сумбурный день и нетерпеливо ждал возвращения Иллофиллиона.

– Не знаю, как я буду жить без вас, без Иллофиллиона, без Левушки, – говорил печально князь, когда мы вышли на балкон после обеда.

– Я бы на вашем месте ставил вопрос иначе, князь, и говорил бы: «Как я счастлив, что вы останетесь здесь один со мною, мудрец и принц Ананда», – засмеявшись, сказал я.

– Как я счастлив, каверза-философ, что тебя сейчас проберет за дурное поведение твой воспитатель Иллофиллион!

Не успел Ананда докончить своей фразы, как я увидел Иллофиллиона идущим от калитки по аллее. Я бросился со всех ног ему навстречу и через минуту висел на его шее, забыв все на свете, не только внешние приличия.

Глава 26
Последние дни в Константинополе

Мой добрый и дорогой друг не сделал мне замечания за мою невыдержанность, напротив, он нежно прижал меня к себе, ласково погладил по голове и спросил, все ли у нас благополучно.

Поспешившие ему навстречу Ананда и князь повели его прямо в комнаты Ананды. После первых же слов князя о жуликах и Ольге Иллофиллион внимательно посмотрел на Ананду, потом на меня и, точно думая о чем-то другом, спросил князя:

– А как сейчас княгиня?

Получив точный отчет о ее состоянии от князя, Иллофиллион, как бы нехотя, сказал:

– Это, пожалуй, может нас задержать еще здесь, а между тем нам уже время ехать.

От настойчивых предложений князя пообедать Иллофиллион отказался; и князь, побыв еще немного с нами, ушел к жене, заручившись нашим обещанием побывать у больной перед сном.

По уходе князя Иллофиллион рассказал нам, как пытались еще раз друзья Браццано проникнуть к нему на пароход. Под многими предлогами, добираясь до Хавы и старшего турка, они пробовали их и подкупить, и запугать, но каждый раз были изгоняемы.

Что же касается самого злодея, то его психология, так резко изменившаяся в присутствии сэра Уоми, вернулась на круги своя, как только некоторые его приспешники, уцелевшие от рук властей, насели на него, требуя возврата камня, составлявшего будто бы собственность не одного Браццано, а всей их темной шайки.

Браццано старался своим беснованием обратить на себя внимание пассажиров парохода, надеясь, что вызвав к себе сочувствие публики, он сможет ускользнуть. Иллофиллиону пришлось проехать в его каюте весь путь до первой остановки, так как злодей, вооруженный кое-какими знаниями, припрятавший при себе всякие ядовитые вещи и амулеты и к тому же подталкиваемый своими помощниками, оказался сильнее, чем Иллофиллион предполагал. Он даже попытался отравить самого Иллофиллиона, так что тому пришлось снова скрючить негодяя и лишить его голоса.

Только отъехав далеко от Константинополя и, по-видимому, поняв, что возврата нет, он отдал весь взятый с собой ядовитый арсенал, который Иллофиллион бросил в море. При расставании с Иллофиллионом он ядовито усмехнулся, говоря, что немало насолил княгине и Левушке, которых уже никакие лекарства не спасут. Он уверял Иллофиллиона, что еще поборется с сэром Уоми и отберет свой камень или достанет новый, не меньшей ценности.

– Вот почему я и беспокоил тебя, Ананда, своей эфирной телеграммой, хотя и был уверен в бессилии злодея. Но все же то, что я услышал, заставляет меня покинуть Константинополь скорее, чем мы предполагали. Мне необходимо повидаться с Анной и Еленой Дмитриевной, с ее сыном и Жанной, потому что здесь завязался новый клубок взаимоотношений, к которым я сильно причастен. Но князя и княгиню, как это ни грустно, придется покинуть на тебя одного, как и Ибрагима.

– Не волнуйся, Иллофиллион, мне все равно пришлось бы здесь задержаться до тех пор, пока Браццано не будет доставлен на место. А кроме того, моя основная задача здесь должна была состоять в отправке Анны с вами в Индию. Раз я не смог этого выполнить – я должен передать ей достаточно энергии на новое семилетие жизни и труда. За эти годы я уже не буду иметь возможности отдать ей еще раз время; надо так помочь ей теперь, чтобы ее верность укрепилась и радость жить зажгла сердце.

Попутно я постараюсь кое-что сделать и для Жанны. Все это я могу делать один. Что же касается здоровья княгини, то здесь твоя помощь мне необходима. Я посоветуюсь с дядей, а ты с сэром Уоми, и, вероятно, придется опять применить дядин метод лечения. В данное время княгиня все спит и осознает очень мало. Мы можем пройти к ней сейчас. Непосредственной угрозы жизни нет, конечно, но от действия яда вся ее нервная система снова расстроена.

Мы, взяв аптечки и еще кое-какие добавочные лекарства, пошли к княгине. Князь, по обыкновению, дежурил у постели жены; и я в сотый раз удивлялся преданности молодого человека, вся жизнь которого сосредоточивалась на борьбе со смертью, грозившей его жене.

Ананда дал проснувшейся княгине капель и спросил ее, узнает ли она его. Княгиня с трудом, но все же назвала его. Меня совсем не узнала, но при виде Иллофиллиона – вся просияла, улыбнулась и стала жаловаться на железные обручи на голове, прося их снять.

Иллофиллион положил ей руку на голову и осторожно стал перебирать ее волосы, спрашивая, кто ей сказал, что на голове ее что-нибудь надето.

– Ольга надела, – совершенно отчетливо сказала бедняжка.

Вскоре княгиня мирно спала. Обеспокоенному князю Ананда сказал:

– Сядемте здесь. Сегодня мы уже никуда не пойдем, надо поговорить. Память к больной возвращается – это признак хороший. Но разговор пойдет о гораздо более глубоком вопросе, и больше о вас, чем о вашей жене. Для чего хлопотать о ее выздоровлении, если она не сможет воспринять жизнь по-другому? Конечно, она во многом изменилась. Но главная ось всей ее жизни – деньги – все так же сидит в ней; все так же жизнь всех людей, ее самой и вас расценивается ею как ряд сделок по купле-продаже. Быть может, сейчас в ней и просыпается некоторая доля благородства, но жизни, не связанной с деньгами, в ее сердце все равно нет.

Вы сами, князь, будучи полной противоположностью вашей жене, не сможете быть ей крепкой духовной опорой, если будете стоять на месте и чего-то ждать. Есть ли что-нибудь в вашей жизни, во что бы вы верили без оговорок? Чем бы вы руководствовались без компромиссов? Видите ли вы в тех или иных идеях и установках цель вашей жизни? В чем видите вы смысл существования?

Привычка жить только в безделье теперь тяготит вас. Но все, о чем вы думаете, все ваши мечты о новых сиротских домах, о приютах и школах – это внешняя благотворительность. И она не даст вам, как и все внешнее, ни покоя, ни уверенности. Вы должны в своей душе найти независимость и полную освобожденность. Только тогда, когда внутри себя вы поймете всю полноту жизни – вы найдете смысл и во внешней жизни. Она станет тогда отражением вашего духа, а не внешним местом, куда вам хотелось бы втиснуть ваш дух.

Вы сможете раскрыть – вашей любовью – какое-то новое понимание смысла жизни своей жене. Вы сможете объяснить ей, что нет смерти, а есть жизнь, единая и вечная. Что смерть приходит к человеку только тогда, когда он все уже сделал на земле и больше ничего сделать на ней не может, – а потому и бояться ее нечего. Вы это сможете объяснить ей не раньше, чем сами все это поймете. А для этого вам надо освободиться от предрассудков скорби и страха.

Лицо князя сияло, он показался мне иноком, ждущим пострига.

– Я все это понял. Не знаю как, не знаю почему, но понял внезапно, когда играла Анна. А когда стали играть и петь вы, я точно вошел в какой-то никогда раньше не виданный храм. И знаю, что уже не выйду оттуда больше. Не выйду не потому, что хочу или не хочу, выбираю или не выбираю. Но потому, что, войдя в этот храм, в который вы ввели меня своей музыкой, я умер там. Тот я, что жил раньше, там и остался; я вышел уже другим человеком.

Я не знаю, как вам об этом рассказать. И слов-то таких, которые бы это объяснили, я подобрать не умею. Только видел я дивный храм, и когда я вошел туда – сердце горело любовью земли. А ушел из храма – точно выжгло все в сердце. И не то чтобы оно стало холодно. Нет, но в нем стало пусто, прозрачно, точно в хрустальном сосуде. И когда мне теперь встречается страдание людей – тогда там, в том месте сердца, где я сам так жестоко мучился, – так звенит, точно я слышу именно звон вашей песни, свободной, чистой. Я знаю, что я говорю непонятно, но слов, которые бы это выразили, я не знаю.

Ананда, не спускавший глаз с князя, тихо спросил его:

– Если бы сейчас вся ваша жизнь вновь изменилась и вам опять ответило бы в вашей груди знойное, страстное сердце, – вы выбрали бы такой путь?

– О нет; я сказал: мне нет выбора. Я теперь очень счастлив. Я говорил с сэром Уоми, и он сказал мне, что пути людей все разные, но мой путь – путь радости. Там, где иные достигают, страдая годы, а иногда и века, я прошел в одно мгновение – так сказал мне сэр Уоми. Он велел мне, Ананда, ждать, пока вы сами не заговорите со мной. Велел молчать, неся мое счастье жить каждый день, представляя себе, что я держу в руках самую дорогую чашу из цельного сверкающего аметиста, в которой лежат ровные жемчужины радости. С этим образом, который он мне оставил, я утром просыпаюсь и вечером засыпаю. Я храню его в памяти так осязаемо, как будто руки мои действительно несут чудесную чашу. И вам, Ананда, только вам одному, я обязан этим дивным и внезапным счастьем.

Когда я увидел Анну, – я понял, что я погиб. Я полюбил ее сразу, без вопросов, без рассуждений, без борьбы. Полюбил без всяких надежд, всей знойной страстью земли… Я знал, кого любила Анна… А голос ваш указал мне путь в иной мир – в мир, где живут, любя все существующее так, что забывают о себе. Я пережил какое-то преображение, но как и почему оно совершилось – не знаю. Я стал свободным и счастливым.

Ананда, вы заговорили, я ждал этого часа. Научите меня теперь трудиться и жить для людей творчески, принося им истинную помощь. И первой, кто получит ее, пусть будет она, – указал он на жену. – Я думал когда-то спасти ее, а вышло так, что едва не погиб и сам.

– Нет, друг, вы спасли ее. И я, видя в вас переворот, все же молчал не потому, что подвергал вас испытанию, а потому, что не хотел прикасаться к вашему новому и чудесному видению, пока оно в вас не окрепло, не стало вашим сокровищем любви. Это сокровище – частица вечности, которая, просыпаясь в человеке, делает его истинно живым, то есть раскрывает все силы и духа, и тела как гармоничное целое, как его высшее «Я»…

Я останусь здесь, у вас в доме – если позволите, – еще на несколько месяцев. Я буду ежедневно видеться с вами и с радостью поведу вас тем путем любви, которым вели и ведут меня мои старшие братья.

Князь низко поклонился Ананде. Тот, улыбаясь и обняв его, подвел его к кровати больной, дал ему все нужные наставления, сказал, что беспокоиться о жуликах больше нечего, – и мы, простившись с князем, вернулись в наши комнаты.

Необычайная речь князя, его сиявшее лицо, напоминавшее мне лицо инока, произвели на меня такое сильное впечатление, что, возвратившись в наши комнаты, я немедленно превратился в «Левушку – лови ворон» и только и видел князя державшим аметистовую чашу в руках. А воображение мое немедленно наградило его белым хитоном из такой же материи, какую Али подарил моему брату в день пира. Этот образ князя – рыцаря с чашей – заворожил меня. Я уже примеривался и сам к такой же жизни и даже готов был выбрать себе зеленую чашу, в честь моего великого друга Флорентийца, как вдруг услышал веселый смех и ласковый голос Иллофиллиона:

– Левушка, уронишь аптечку, и все пилюли Флорентийца попадут не в чашу, а на пол.

Я опомнился, рассердился и почти с досадой сказал:

– Как жаль! Вы нарушили в моем сознании такой дивный образ, благодаря которому я сейчас мог далеко уйти. И мне особенно неприятно и непонятно вот что: как это происходит? Неужели на моей несчастной физиономии так и рисуется все, о чем я думаю? Ведь знаете, Иллофиллион, – продолжал я жалобно, – иногда мне так и кажется, что моя черепная коробка раскрывается под вашими взглядами, и кто-либо – вы, или Ананда, или сэр Уоми – читаете там, что вам хочется, а затем коробка закрывается.

Оба мои друга ласково усадили меня на диван между собой, и Иллофиллион стал мне рассказывать, как тосковал капитан о разлуке со мною и со всеми нами. Ему казалось, что он никогда больше не встретится с нами. И только категоричное обещание Иллофиллиона, что он всех нас еще неоднократно увидит и мои слова о верности дружбы воплотятся в жизнь, его несколько успокоили.

Иллофиллион спросил Ананду:

– Как думаешь ты повести дальше Анну? Неужели и в дальнейшем ты будешь принимать на себя двойные удары? И предоставишь Анне ждать, пока у нее внутри что-то само собой созреет? И пока, по ее выражению, она не перестанет чувствовать, что у нее «что-то, где-то не готово»? А на самом деле это ведь маскировочная лень и небрежность, которые прикрывают малодушие и шаткость, отсутствие истинно ученической веры и верности. Если бы она шла рука в руку и сердце к сердцу с тобой, она давно не только вышла бы из сетей условностей быта, но и повела бы других за собой.

– Ты прав. Я думал, судя по тебе и немногим другим, что путь свободного самоопределения и лучший, и наиболее легкий, и самый короткий. Я не учел всех индивидуальных свойств Анны и сам виноват, что снял с нее, под свою ответственность, обет беспрекословного повиновения. Культурный уровень человека, очевидно, не всегда соответствует уровню развития его духовной интуиции. Закрепощенный рамками умственных представлений строптивец никак не может перескочить через видимую условность восприятия, чтобы осознать жизнь земли и неба как единую живую жизнь. Имея столько осязаемых земных даров, Анна трудно переходит в неосязаемую мудрость.

– Здесь все еще носится какой-то мерзкий запах, – сказал я. – У меня голова идет кругом…

Я пришел в себя только на следующий день, и первым увидел Иллофиллиона, разговаривающего с кем-то, – как мне показалось, с женщиной. Присмотревшись, я узнал Анну.

Всегда прекрасная, она удивила меня теперь печалью, тоской, какой-то мукой разочарования, разлитой по всему ее существу, точно на нее обрушилось какое-то несчастье.

– Неужели я причинила бы такое горе Ананде, отцу, сэру Уоми, если бы я знала все? Мне показалось, что Ананда просто не любит Леонида и потому велел мне сжечь феску и брелок, которые мальчику дал Браццано. Братишка дорожил ими, я пожалела его. Что же тут особенного? Я ведь только была милосердна к ближнему. Почему мне не объяснили всего вовремя?

– Так выходит, что не вы были виной собственных и чужих несчастий, а друг ваш Ананда, открывший вам, по вашему же выражению, «небо на земле»? Скажите, женщина, если бы вы, стоя у алтаря с любимым, поклялись бы ему в верности до гроба – вы сдержали бы ваши клятвы хотя бы здесь, на земле? А вы ведь не слепая женщина, бредущая по земле в неведении и знающая только ту религию, что учит: «упокой со отцы». Вы знали живую Жизнь, учащую, как жить на земле в Свете. Не клятву у алтаря давали вы Ананде; вы взяли от него Свет, чтобы слиться с ним и стать Светом на Пути для других. В чем же выразилась ваша верность ему? В том, что вы не выполнили первого же указания, данного вам, и требуете разъяснений, объяснений, рассуждений? Словом, в чем состоял весь ваш подход к радости служить человеку, открывшему вам живое небо в каждом и в вас самой? Он приобщил вас к вечной памяти о свете и любви, но в вашем поведении так и остались строптивость, ревность, невыдержанность, – вы ничем не отличались от любой обывательницы, считающей себя перлом создания.

– Я понимаю, что я нарушила первое правило верности: закон беспрекословного повиновения. Я понимаю, что была горда, возможно, суетна, но…

– Но мало понимаете, что и сейчас бредете ощупью, потому что нет у вас истинного смирения, – перебил ее Иллофиллион. – Смирение – это не что иное, как незыблемый мир сердца. И он приходит к тем, кто знает свое место во Вселенной. Чем в большем мире идет по земле человек, тем дальше и выше он видит. А чем дальше видит, тем все больше понимает, как он мал, как мало он может и знает, и как многого ему еще предстоит достичь.

Ананда вам никогда и вида не подал, сколько страданий он принял на себя из-за вас. И вам никак не понять его. Вы находитесь в бунте и волнении, потому и не видите, что за каждое страдание, доставленное ему, он вас благословил, радовался возможности принять его на себя, надеясь скорее помочь вашему освобождению. Вы же, видя его всегда радостным, как бы не замечавшим упрека в ваших глазах, предались ревности и сомнению… вы знаете сами, к чему они вас привели.

Анна закрыла лицо руками и плакала.

– Анна, – закричал я, – не надо плакать. Я утону в ваших слезах! Не должно быть так, чтобы ваша душа, дающая такую радость людям в музыке, так часто предавалась слезам! Вы не знаете, что Ананда принц и мудрец. А я знаю, мне Иллофиллион сказал. Я видел раз, как он прекрасен и тих, божественно прекрасен! Разве можно плакать, зная и любя Ананду?

Но при последних словах я стал задыхаться и опять пожаловался Иллофиллиону на зловонный запах.

И снова я очнулся утром, на этот раз чувствуя себя совершенно здоровым, и сразу понял, что лежу на диване в комнате Ананды и он сам сидит возле меня.

– Ну наконец, каверзник-философ, ты здоров. Задал же ты нам хлопот, разбойник! Анна тебя целую неделю выхаживала, не уступая места никому. Вставай, пора окрепнуть и отправиться в путь. Вот тебе письмо от Флорентийца.

Письмо подействовало на меня лучше всяких пилюль. Я мигом был готов и уселся его читать.

«Мой милый друг, мой славный оруженосец Левушка, – писал мне Флорентиец.

Твоя жизнь, кажущаяся тебе запутанной, – проста и ясна, ровно так же, как чисто и верно твое юное сердце. Я постоянно думаю о тебе, и для меня не существует между нами расстояния. Чтобы иметь возможность каждый день прижать тебя к сердцу и послать тебе всю помощь и поддержку моей любви, мне надо только знать, что верность твоя следует за моею неуклонно.

Сейчас тебе кажется, что ты откуда-то вырван, чего-то лишен, но скоро, очень скоро, ты поймешь, какое счастье встретил ты в жизни и как редко оно выпадает человеку.

Какими бы мелкими, пустыми и ничтожными ни казались тебе люди и все их беды и горести, никогда их не осуждай и не чувствуй себя большим среди маленьких, если они тебе жалуются.

Вспомни, каким страшным и несоизмеримым казалось тебе различие в наших с тобой знаниях и духовной культуре! Однако тебя не подавляло мое мнимое величие. Ты радовался, живя со мной. А я не чувствовал в тебе ничего, кроме этой радости; и меня так же радовало, что есть еще один человек, которому может светить моя любовь.

Встречаясь с людьми, не думай о том, как плохо они живут и как они не задохнутся в атмосфере удушливых страстей. Думай обо мне; думай, как передать в их жизнь живую и укрепляющую струю моей любви и радости, которые я тебе ежеминутно посылаю. Думая так, ты будешь всюду трудиться вместе со мной. Ты сможешь очищать вокруг себя пространство своей чистой мыслью. Ты всегда найдешь силы пройти сквозь многие драмы и трагедии, порожденные человеческими страстями, и не только не запачкаешься в них сам, но и убережешь от них других силой той мудрости, которую несешь в себе.

Быть может, какой-то период времени тебе придется жить среди людей низкой культуры, не имеющих духовных знаний и даже не предполагающих, что можно жить без лицемерия. Не считай себя невинно страдающим, закабаленным в такие печальные обстоятельства. Усматривай в них нужные тебе – твои собственные – обстоятельства, через которые тебе необходимо пройти, чтобы найти в себе самом стойкость чести и высокое благородство.

Иди смело рядом с Иллофиллионом, живи с ним так же рука в руку и сердце к сердцу, как идешь со мной. Пересылаю тебе письмо брата, обнимаю тебя, благословляю и шлю привет моей верности.

Твой вечный друг Флорентиец».

Не знаю, чем я был больше тронут: письмом ли Флорентийца, заботами ли обо мне моих друзей, – только перед моими глазами вдруг встал образ Флорентийца с цветком чудесной лилии, и жизнь показалась мне чем-то таким великим, нужным, ценным, каким еще ни разу не рисовалось мне величие земного пути человека.

Я вынул письмо брата, и слезы потекли у меня из глаз при виде дорогого почерка брата-отца, которого я так давно не видел.

– Ты что, Левушка? – услышал я голос Ананды и почувствовал его руку на своей голове.

– Не беспокойтесь, – беря его руку и приникая к ней, сказал я. – Я просто так давно не видел почерка брата, что не могу совладать с волнением. Но я совершенно здоров.

– Мужайся, друг. Тебе жизнь рано дала зов. Стремись отвечать ей не как мальчик, а как мужчина.

Он сел снова за прерванную работу, я же стал читать письмо брата, сразу найдя самообладание.

«Давно уже расстались мы с тобой, мой сынок Левушка. И только теперь каждый из нас может оценить, чем были мы на самом деле друг для друга и каково было влияние каждого из нас друг на друга.

Расставшись со мной и вынеся из-за меня столько испытаний, только теперь ты можешь сказать, любил ли ты меня и любишь ли сейчас. Только теперь, оставшись один, ты можешь решить, хороши или плохи были те заветы, на которых я старался воспитывать тебя.

Что же касается меня, то, попав в непривычный для меня мир людей и идей, я почувствовал, как плохо я воспитан, как мало я знаю и какую огромную работу самовоспитания и дисциплины мне придется начинать».

Дойдя до этого места, я вскочил со стула, забегал по комнате, схватившись за голову и крича:

– Да ведь это же невозможно! Брат Николай – невоспитанный человек?! Это бред!

Вошедший Иллофиллион посмотрел на меня своими топазовыми глазами и сказал:

– Левушка, тебе приснились козлы?

– Хуже, Иллофиллион, хуже! Читайте сами, вот здесь. Ну, можно ли такое выдержать?

– Ты, я вижу, так же приготовил в своем сердце место для чтения письма брата, как ты готовил его для писания письма капитану! Как ты думаешь, сейчас ты радуешь Флорентийца?

Я вздохнул и пошел на свое место, снова взявшись за письмо и поражаясь сам, на какое короткое время хватило моего самообладания, казавшегося мне таким твердым и незыблемым.

«Если бы у меня была хоть малейшая возможность, – читал я дальше в письме брата, – я бы выписал сюда своего дорогого Левушку, о котором думаю постоянно и без которого в сердце моем живет беспокойство. Мне порою кажется, что тебе бывает горько и ты считаешь, что я, брат-отец, покинул брата-сына и живу так, как хочу, по своему выбору, где тебе нет места.

Но если я виноват где-либо в личной привязанности, в личной дружбе и тоске по другу, то это по тебе, Левушка.

Твои успехи, твоя жизнь мне дороже моей. И я так признателен милой Хаве, приславшей мне твой рассказ. Я скрыл от тебя, что пишу сам. Скрыл, чтобы не давить на тебя, чтобы ты сам вырабатывал свое мировоззрение, независимо от меня, свободно ища не гармонии со мною, а своего собственного движения в гармонии с жизнью.

И ты порадовал меня. Я всегда ждал от тебя талантливых произведений. Но ты в первой же своей работе проявил художественную высоту и мудрость не мальчика, а большого, твердого сердца, которому близок гений.

Моя жена шлет тебе привет и надежду на скорое свидание. Ей тоже, не меньше моего, приходится перестраиваться на новые условия жизни. Но как женщина она делает это проще и легче, чем я. А как существо, принадлежащее какой-то высшей расе, – выше и веселее.

Радуйся больше, Левушка. Не печалься разлукой. Я знаю, какая глубина любви и верности живет в твоем сердце. Поэтому я не говорю тебе о благодарности тем людям, которые спасли нам с тобой жизнь. Я говорю только: смотри на их живой пример и ищи в себе возможностей духовно расти, чтобы когда-нибудь пойти по их следам, дерзая разделить их труд.

До свидания. Я не придаю значения письмам, я знаю и верю, что я живу в сердце брата. Но буду рад увидеть твой полудетский почерк, которым был написан рассказ, давший утешение многим сердцам.

Твой брат Н.».

Должно быть, я долго ловиворонил.

– Что же, Левушка, теперь, может быть, расскажешь толком, что тебя ввело в исступление? – поглаживая меня по голове, спросил Иллофиллион.

Я протянул ему оба письма, не будучи в силах ни говорить, ни двигаться. Я точно был сейчас с братом Николаем, видел его и Наль, и они оба кивали мне, весело улыбаясь.

Иллофиллион сел подле меня, прочитал оба письма и сказал мне:

– Очень скоро, уже на днях, мы с тобой уедем отсюда. Поедем не морем, чтобы ты мог увидеть другие страны и народы.

Здесь у нас останется только одно существо, о котором нам с тобой надо особенно позаботиться – это Жанна. Все остальные – так или иначе – добредут до равновесия и научатся стоять на своих ногах. Жанне же нам надо постараться сделать временные костыли, пока Анна и князь не помогут ей вырваться из сетей ее собственной невоспитанности и бестактности.