Текст книги "На трудных дорогах войны. Подвиг Одессы"
![](/books_files/covers/thumbs_240/na-trudnyh-dorogah-voyny-podvig-odessy-128383.jpg)
Автор книги: Константин Деревянко
Жанр: Военное дело; спецслужбы, Публицистика
Возрастные ограничения: +12
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 2 (всего у книги 24 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]
События будней и боевых праздников Переправы с любовью к людям и с чувством преданности долгу излагаются в последней книге трилогии. Из Протокола, составленного после совещания двух Военсоветов – армии и флота, представителей Ставки и Генштаба (в связи с чем К.И. Деревянко и был вызван), автор узнает, а потом убеждается, что люди, служащие на Керченской Переправе, не имели ежедневной горячей пищи и непромокаемой одежды, работая на палубах и пристанях в шторм, снег и дождь. «Как же так! – восклицает автор. – Это же элементарно для армии и флота: накормить бойца горячим обедом и выдать непромокаемое обмундирование». Встречается с личным составом и тут же заключает: «Скромный наш народ. Не с претензий начал, заговорили о том, как улучшить перевозки…»
Устроен быт, налажена связь, увеличиваются перевозки, ведутся контрбатарейные атаки… А командир требует, требует…
Потому что и от него требуют. И люди выполняют сверхзадачи. «Да что там и говорить, – любит повторять автор, – люди трудились на пределе человеческих возможностей».
На страницах третьей книги особое место занимают и образы воинов-женщин, при виде которых на передовой у автора возникает особенно сложная гамма чувств. Ведь это не женское дело. Однако сам он пишет, что Великая Отечественная война пересмотрела многие привычные для нас нормы. И поэтому с особым чувством он говорит о юных часовых-регулировщицах, о девушках-зенитчицах, о летном девичьем полке под командованием Е.Н. Бершадской.
К.И. Деревянко анализирует две важные операции, проведенные флотом и армией именно здесь, на Керченской Переправе, 10 и 23 января 1944 года. Это десанты в Крым, предпринятые для расширения нашего плацдарма и ускорения продвижения армии в глубь полуострова. И хотя, говорит автор, много писалось об их успехе[7]7
Холостяков Г.Н. Вечный огонь. С. 405–406; Свердлов В.А. На море Азовском. С. 199.
[Закрыть], но в основном это было проявление большого героизма самих участников десантов, а ход этих операций не был продуман до конца и осуществлялись они в неподходящих условиях. Первый – во время большого шторма. Деревянко предупреждал командование флота и флотилии (на тот момент – Л.А. Владимирского и Г.Н. Холостякова) о грозящем исходе, но десант состоялся. Произошло то, что ожидал автор. Уцелевшие тендеры и мотоботы Переправы вернулись сильно поврежденными. Погибло много людей еще до высадки десанта… Второй десант закончился со столь драматической развязкой, что автор, узнав много лет спустя, что к расправе над истинным героем сражения в Керчи командиром батальона Н.В. Судариковым причастен представитель высшего военного командования, восклицает: «Я был потрясен такой жестокостью. Общие неудачи списывались на счет одного человека». Это дает повод автору сказать еще раз о пределах командирской и человеческой власти. Без ложной скромности он говорит о том, что никогда не прибегал к крайним мерам по отношению к подчиненным. Считал, что в любой ситуации нужно дать себе остыть, потом принять решение. И не крайнее. Более того, приводит даже пример. Два его сослуживца (называет по фамилиям) были приговорены, Деревянко сам напросился в свидетели защиты. Офицеры были оправданы. Оба стали генералами.
А что касается общей организации операций, в том числе упомянутых десантов, автор скажет: и цель была прекрасна, и план хорош, но не учтен фактор времени. По убеждению автора, точный выбор момента и определение направления действий свидетельствуют о высоком уровне мышления любого командира, его умении задействовать свои знания и о его способности творчески подходить к искусству борьбы. Нельзя торопить события и нельзя безнаказанно использовать героизм людей.
Много места в книгах К.И. Деревянко уделяется роли политработника, его умению работать с людьми. В этом для него пример – начальник Политуправления ВМФ генерал И.В. Рогов, дивизионный комиссар Черноморского флота член ВС Н.М. Кулаков, начальник политуправления ЧФ Бондаренко. Незаменимы были на кораблях и на передовой многие комиссары, которых называет автор. Но в то же время не обходит молчанием и тот факт, что иной идеолог в военной форме считал возможным для себя жестко решать судьбы людей. Такому «подходу» противостоят командиры типа адмиралов Жукова и Кулишова.
К.И. Деревянко в своей трилогии не только часто останавливает свое внимание на действиях командующего ЧФ Октябрьского и командарма Петрова, но и много говорит об их взаимоотношениях. Автора волнует мысль, что по некоторым литературным источникам, а также в результате досужих разговоров у потомков может сложиться превратное представление об отношениях этих людей. Он пытается сказать свое объективное слово человека, хорошо знавшего одного и другого. Говорит о том, что недопустимо об исторических личностях и их поступках судить всуе. Кроме того, приводит примеры величайшего благородства обоих. Они умны, талантливы, борются за одно дело. Один поднимал людей силой своего слова, другой увлекал их за собой «горячим дыханием своей души». А то, что возникали конфликтные ситуации при решении важных вопросов, так это в порядке вещей.
Замечательная личность наркома Николая Герасимовича Кузнецова проходит через все повествование К.И. Деревянко. Этот одаренный, высокообразованный военачальник всегда в центре внимания автора. Говоря о крупных успехах флота или какой-то операции, он неизменно возвращается к мысли, высказанной еще в первой книге: «Никакие эпитеты в превосходной степени не будут преувеличением по отношению к этой выдающейся личности». Все лучшее на флоте связывает с именем Кузнецова.
Надо сказать, что К.И. Деревянко много раз обращался в официальные инстанции с тем, чтобы в Москве и во всех главных базах флотов воздвигнуть Герою Советского Союза адмиралу Кузнецову памятники в полный рост с надписью: «Упредившему врага».
Н.К. Деревянко
Семья автора, в лице его дочери Деревянко Н.К. и внучки Деревянко Е.В., выражает благодарность тем, кто в период подготовки переиздания и издания трудов К.И. Деревянко поддерживал их организационно, морально и материально: адмиралу флота РФ Комоедову В.П., вице-адмиралу Нуждину Ю.Ф., Котляру В.А., заместителю председателя Фонда поддержки Российского флота Антонову В.Н., депутату Московской Городской думы от Центрального административного округа Гончару Н.Н., председателю Совета ветеранов г. Москвы Долгих В.И., заместителю председателя Совета ветеранов г. Москвы Пашкову Г.И., Козловой Т.С., Печерской Л.М., президенту «Регионального благотворительного общественного фонда содействия увековечению памяти Адмирала флота Советского Союза Кузнецова Н.Г.» Кузнецову В.Н. и сотруднице фонда Костиковой Т.В., а также Беловой-Бром Ж.Н. и ее семье, Болдаревой Г.Н., Бохорову Ю.А., Булычеву Б.А., Валькову В.М. и его семье, Васину М.М., Васиной Г.Г., Воронову А.К. и его семье, Деревянко В.Л., Долженковой В.А., Кайтмазовой Б.В., Комаровой Н.А., Кузьминой Е.В., Мальцевой Т.С., Медуниной В.А., Москалевой А.А., Офинскому В.Г., Попову Ю.Г., Романову А.А., Савицкой Ю.В., Степанову В.А., Сургановой Т.В., Фефилову А.А., Черткову И.К. и его семье, Чурбанову В.Б., Шигину В.В., Широкому Б.А., Шурыгину В.В.
Книга первая
Подвиг Одессы
Далекое и близкое
Море! Его столько же любят, сколько и боятся. Кто в юности, начитавшись Станюковича, не мечтал о море и флоте! Море я полюбил с детства, с той самой поры, когда отец, оставив железнодорожную службу, а дед Степан – сельское хозяйство на Кубани, стали рыбачить на Каспии. Там я тонул. Дедушка меня спас. Пережитый страх не разлучил меня с морем: поправившись, я быстро научился плавать, стал ходить с отцом на сельдь и осетра. А Каспий свиреп, и мне не раз приходилось вычерпывать воду из лодки.
Спустя некоторое время отец вернулся на железную дорогу. Жили мы в городе Петровск-Порт (теперь Махачкала). Там мне посчастливилось увидеть канонерские лодки «Каре» и «Ардаган». Для меня это были могучие корабли – на каждом шесть пушек. Я целыми днями пропадал в порту. Как зачарованный смотрел на грозные морские орудия, когда их вращали по учебной тревоге.
Море и корабли покорили меня. Остальное довершил Станюкович. Я бредил флотом, океанскими плаваниями, морскими сражениями. Меня влекла суровость морской службы и штормовых походов. Потом пришло осознанное желание защищать морские рубежи Родины.
В конце 1917 года отец в поисках спокойной жизни перевез семью в родное село Успенское, на Кубань, где у нас были хата и семь десятин земли, по числу едоков. В революцию казачья Кубань, наполовину заполненная иногородними, промышленными рабочими и крестьянами «мужицких» сел, не могла быть тихим местом. Здесь чувствовалось сильное классовое и сословное расслоение. Вопрос о власти и земле стал настолько острым, что разделил людей на два непримиримых лагеря. Съехавшиеся на юг генералы, буржуазия и помещики создали Добровольческую контрреволюционную армию, которую царский генерал Корнилов повел в апреле 1918 года на штурм Екатеринодара (ныне Краснодар), находившегося в руках Советов. Там Корнилов и был убит. Его сменил Деникин.
Российская контрреволюция развязала Гражданскую войну. И на Кубани началось такое, чего, пожалуй, не испытал ни один край России. Сегодня наше село в руках красных войск, а завтра – у белых. Мы, подростки, познакомились со всеми видами оружия, видели кровь и смерть. Видели, как белое казачье секло шашками пленных красноармейцев на глазах у детей. И на себе испытали казачьи нагайки.
Красноармейцы попросили нас свести лошадей на водопой на Кубань. А на том берегу казачьи окопы. Мы думали, что у казака не поднимется рука на малолеток. Видать, они разглядели, что под нами не крестьянские, а строевые кони, и решили проучить мальчишек. Однажды только я тронул коня с водопоя – по мне выстрелы. Завизжали пули. Конь подо мною рухнул. А я словно в рубашке родился: чиркнуло по тому месту, где у мужчин усы растут, и сильно обожгло. Я был напуган, но от помощи красноармейцам не отказался и перешел на ночной водопой, хотя с той стороны постреливали и ночью. И мы, юнцы, гордились тем, что тоже причастны к великому делу борьбы за народное счастье.
А оно только в марте 1920 года пришло на нашу землю, когда разгромили деникинщину Отец продолжал служить на железной дороге, и мне, как старшему из детей, в одиннадцать лет пришлось вместе с матерью браться за крестьянские дела основательно, возделывать свои десятины земли совместно с дядей.
На Кубани сев яровых начинается в марте, а сев озимых и уборка кукурузы заканчиваются в октябре. Четыре месяца в году по этой причине я пропускал занятия в школе. Пошли двойки. И только стараниями директора школы, замечательного педагога, воспитанника Петербургского университета Николая Владимировича Очаповского, с помощью его дополнительных уроков, я не попал в число второгодников. Но зато, как говорят, вышел в люди – стал крестьянином, познал труд хлебороба.
Тяжело хозяйствовать бедняку, и мы, пожертвовав наделом земли, переехали в Армавир. Там я стал путевым рабочим на железной дороге. Труд тяжелый: с напарником сменить в день четырнадцать шпал, – это с рассвета до темноты. Но я был счастлив: ведь я – рабочий. А сколько было радости, когда принес матери первую получку!
Тогда же вступил в комсомол. Состоял в комсомольской организации Армавирского железнодорожного узла. С осени 1926 года начал заниматься на вечернем рабфаке и готовился в военно-морское училище.
На рабфаке я встретился с замечательной девушкой – Женей Дубовской. Мы с ней прошли большой жизненный путь длиною в 57 лет.
Центром нашей общественно-политической жизни был железнодорожный клуб. Его возглавлял коммунист А.П. Круглов. Мы во многом были обязаны ему своим политическим взрослением.
От партийной организации к нам, молодежи, были прикреплены два замечательных коммуниста из рабочих – М.Д. Кильдишова и Сердюков. Они многое сделали для моей политической закалки. Тогда в партии было много старых большевиков с дореволюционным стажем, участников Гражданской войны. Общение с ними, конечно же, не прошло бесследно.
Наступил август 1927 года. Я усиленно готовился к экзаменам. И вдруг вызывают на заседание бюро комсомольской организации. Секретарь бюро Наум Марголин говорит:
– Костя, горком комсомола получил путевку для направления комсомольца на учебу в Ленинградское военно-морское училище. Зная твое желание, бюро предлагает тебя.
Учащенно забилось сердце: для меня это большая честь.
Секретарь партийной организации В.Д. Краснова одобрила мою кандидатуру. На бюро горкома комсомола меня подробно расспрашивали о серьезности моих намерений, проверяли политические знания, трудовую деятельность, – путевка должна быть в верных руках. А потом вручили путевку. Выслушали мои заверения в честном служении народу, но благодарность от меня не приняли – к делу не относится. Городской военком оформил командировку в училище.
И ныне часто вспоминаю то суровое и доброе время – скромную жизнь, друзей, трудившихся во имя высоких идеалов. Поэтому, видимо, и врезались в память имена комсомольцев, с которыми был рядом: Витя Ермущенко, Ира и Шура Морквины, Коля Доронин, Галя Кузнецова, Вася Щеглов, Тоня Рахилло, Вася Здоров, Маруся и Саша Бородины, Ваня Хлюпин, Шура Фурман, Вера и Вася Козловы, Миша и Яша Деменко, Дуся Фурцева, Ваня Кравцов, Петя Вишняков, Костя и Варя Костюнины, Саша Шакин, Ваня Гарбузов, Тоня и Коля Ермаковы, Миша Бурлаков, Саша Малюков, Криша Пархоменко, Вася Сафронов, Вера, Женя, Надя Дубовские, Ваня Малышенко. Писать о них – это писать новую книгу.
Добрые и бескорыстные друзья-комсомольцы провожали меня торжественно и скромно. И ни у кого не появилось мысли «вспрыснуть отвальную». Всем было радостно и без хмельного.
А вот и милый моему сердцу свисток паровоза. Прощайте, Армавир и железнодорожная служба, прощайте, Кубань и Кавказ – родина моя. Прощайте, друзья-комсомольцы, я оправдаю ваше доверие!
Ленинград. Кронштадт. Балтика
Я – курсант Ленинградского военно-морского училища имени М.В. Фрунзе. Наше училище – самое древнее военное учебное заведение страны. Оно основано Петром I. В нем учились ставшие впоследствии знаменитыми русские адмиралы, мореплаватели, открыватели новых земель. Это рождало чувство гордости и обязывало к прилежанию.
Такое училище и в таком городе! Ленинград… Город великого Ленина. Колыбель Октябрьской революции. Здесь нельзя учиться и служить как-нибудь.
Все, что я увидел в училище и в городе, потрясло мое существо. Непривычные для меня громады заводов: «Красный путиловец», Балтийский, Адмиралтейский, Обуховский, Металлический. Бесчисленное количество других предприятий. Это их рабочие всего десять лет назад штурмовали Зимний.
И в училище все дышало Октябрем, все напоминало о Ленине. Огромный зал без колонн на пять тысяч мест – пожалуй, самый большой в городе. Зал Революции. На стене памятная доска: «В этом здании 8 мая 1917 года на общегородском собрании Петроградской партийной организации выступил Владимир Ильич Ленин с докладом об итогах Апрельской конференции РСДРП (б)». А через шесть дней Ленин выступал здесь же с публичной лекцией «Война и революция». Вождь вел партию к социалистической революции.
Часто и подолгу стоял я у этой доски и мысленно представлял, что здесь происходило десять лет назад. Вот там стоял Ленин, а здесь сидели, стояли рабочие, матросы, солдаты – пять с половиной тысяч человек. Они слушали вождя, готовились к революционным боям. Присутствовавшие здесь люди и сейчас живут в городе. Они приходили к нам и рассказывали о тех счастливых минутах общения с Ильичем.
Актовый зал Смольного. Здесь провозглашена Советская власть. Здесь декретами, подписанными Лениным, были узаконены завоевания рабочих и крестьян России. Отсюда невозможно уйти вдруг. Здесь надо побыть, постоять, походить, прочитать все памятные доски. И осмыслить. Осмыслить величие свершенного российским пролетариатом, солдатами и матросами во главе с Лениным в те десять дней, которые потрясли мир.
Что говорить, я считаю себя безмерно счастливым, что жил и учился в таком городе. И пусть это звучит как мое признание в самой возвышенной и преданной любви к городу Ленина и его людям. На мой и моих однокашников характеры, на нашу жизненную позицию – идейные помыслы, устремления – оказала благотворное влияние атмосфера революционной романтики, которой овеян город на Неве.
Учеба в училище проходила крайне напряженно. Восемь уроков плюс три часа вечерних самостоятельных занятий. Побудка – в 7, отход ко сну в 23 часа. Мне нравились четкий воинский порядок, строгость и устремленность во всем.
Только мы погрузились в высокие материи математических наук, блестяще преподаваемых Р.А. Холодецким и М.Ф. Ляскоронским, как нам объявили, что наша 3-я рота «А» едет в Москву на парад в честь десятилетнего юбилея Великой Октябрьской социалистической революции. Теперь у нас целыми днями строевые занятия. Наш командир роты, главный воспитатель, А.В. Дмитриев – человек большой культуры, знаток строевого дела. Своей выправкой он олицетворял образцового строевика. Поэтому на парад и была избрана наша рота, сами же мы еще не заслужили этого.
Через три недели мы в Москве. 7 ноября. Идем на Красную площадь. Остановка. Стою и думаю: сколько событий в моей жизни за три месяца! Далекая Кубань, Ленинград, училище, Москва, Красная площадь. Накануне парада мы были в Мавзолее, у Ленина.
Через несколько минут мы будем печатать шаг. Пройдем мимо трибуны, на которой руководители нашей партии, члены советского правительства.
А вечером нас повели в Большой театр. Я впервые в опере. Представляете, что это значит для парня из провинции в 20-х годах!
Полные впечатлений, мы возвращались в Ленинград. И с новыми силами – за учебу.
Во главе нашего училища стоял опытный и образованный моряк, бывший командир линейного корабля «Марат», Юрий Федорович Ралль. Все мы любили его за уважительное отношение к людям. С признательностью вспоминаю первых наших политических наставников – комиссаров училища: Я.В. Волкова (позже он стал членом Военного совета флота) и Я.В. Настусевича, секретарей партбюро А.П. Никифорова и И.В. Григорьева и комсомольского вожака Б.М. Балева (позже стал начальником Политуправления флота). Под руководством политработников мы прошли солидный курс общественных наук и пришли на флоты идейно закаленными и политически грамотными.
В училище был подобран сильный преподавательский состав. Сильное впечатление производил преподаватель морской практики Никита Дементьевич Харин. Колоритная фигура. На его уроках не мечтай о постороннем – тотчас заметит и тут же: «Деревянко, а повторите-ка, братец, о чем я только что говорил». У Харина два лаборанта – А.П. Воробьев и Г. С. Грицук. Все трое – из матросов дореволюционного флота, много плавали, бывали в дальних походах. Стоило закончиться лекции или работам раньше, как они тут же начинали рассказывать об океанских походах в экзотические края. Слушать их – что Станюковича читать. Своими рассказами они прививали нам любовь к морю, уважение к старшему поколению моряков.
Не забудутся имена преподавателей: артиллерии – Ляпидевского, Винтера, Шейна, химии – Белецкого, английского языка – Ефремова. Астрономию нам читал Михаил Михайлович Беспятов. Милый наш старикан, он упорно обращался к нам по-старому: «Господа». Я даже поначалу не разобрал, что он говорит. А потом ужаснулся. Но вскоре все смирились. А начальство – уже давно. Только за неделю до смерти он пришел к нам на последний урок и впервые обратился по-другому: «Товарищи». Курс авиации читал И.Н. Дмитриев, а курс девиации – С.И. Фролов. Просмоленным от курева пальцем он стучал по доске и простуженным голосом вызывал: «Деревенько, к доске, объясните эту формулу». Я не поправлял учителя за искажение моей фамилии, – у нас не принято было делать замечания старшим, мы слишком почитали их.
Тактику флота преподавал П.Д. Быков. Это ведущая дисциплина, и в дополнение к лекциям я стал посещать библиотеку Военно-морской академии. Старомодные дамы-библиотекари воззрились на диковинного читателя, и пришлось упрашивать начальство. Я погрузился в золотой фонд морской науки. Зачитывался трудами адмирала и ученого С.О. Макарова.
Увлекательный и важный предмет – историю военно-морского искусства и военно-морскую историю – вел А.А. Ждан-Пушкин, человек интересный, с независимыми суждениями. Бывший командир подлодки, он был очень начитанным. Как лектор бесподобен. А еще – замечательный рассказчик. Закончив официальную часть урока, он начинал рассказывать разные морские истории, насыщенные романтикой океанских сражений и походов. Его лекций я ждал с нетерпением. А после бежал в «академичку».
Были в училище преподаватели – участники Цусимского боя Саткевич и Сакеллари. Учебный отдел возглавлял И.А. Холодняк, а строевой – Н.Б. Павлович.
С первого дня и до выпуска нас воспитывал и начальник курса Николай Александрович Луковников. Заботливый и строгий человек, он оставил глубокий след в каждом из нас.
Особое место в нашем воспитании занимал новый начальник училища, он же и комиссар, Алексей Николаевич Татаринов. Член партии большевиков с 1917 года, матрос Балтийского флота, участник Октябрьской революции и Гражданской войны, он во всем был образцом для нас. Невысокий, крепкого телосложения, всегда в идеально пригнанном и отглаженном обмундировании. В движениях легок и честь отдавал артистически. Он настойчиво вырабатывал у курсантов собранность и дисциплинированность. Внезапно появлялся в классах и коридорах. Вот он идет – и будь начеку. Не успеешь – он первым отдаст тебе честь. Но ты уже не рад, что удостоен такой высокой чести. Предстояло объяснение, от которого горели уши и пылало лицо.
Особенно сурово он обходился с недисциплинированными, какими бы авторитетами они ни прикрывались. Татаринов их исключал. И хотя нажил недоброжелателей, но остался непреклонен. Его поддерживало высшее командование, так как он сделал училище образцовым.
Конечно, иные дулись на него за строгость, но кто уважал дисциплину – никогда. Старая истина: не приучишь себя повиноваться – не получишь морального права командовать людьми.
На всю мою последующую жизнь наложили отпечаток взыскательность и большевистская принципиальность Алексея Николаевича Татаринова, высокая требовательность Николая Александровича Луковникова. Я старался им во многом подражать. И если бы случилось чудо – начинать все сначала, я не отступился бы от их методов руководства, приносивших успех делу.
Заканчивался первый год обучения. Скоро практическое плавание. Вот только холодновато и промозгло. Морозы до
30 градусов, и южанину непривычно. И все-таки мы форсим – надеть шапку при 20 градусах мороза считалось не по-мужски. 20 градусов мороз и «ленты вьются позади» – это был флотский шик. Сказывалась полученная закалка. Позже, в Баренцевом море, хотя и в меховом реглане, но при шелковом белом кашне на мостике, в пургу. И ничего, не болели. Для походов и боев требуется длительная закалка на берегу в легкой одежде. И у нас в училище поощряли увольнение в холодную погоду в бескозырке. Не выпускали в город без шапки только при морозе ниже 20 градусов.
Ныне кое-где стали излишне нежить матроса вопреки его желанию и здравому смыслу. В октябре по гарнизонам объявляют переход на зимнюю форму одежды. Этот порядок механически переносится на флот, и забывается старое доброе правило ежедневного объявления формы одежды по погоде. Ведь солдат и матрос живут и действуют в резко различных климатических и погодных условиях. В море, да еще на ходу, на ветру, всегда холоднее. И чтобы противостоять охлаждению, надо в базе и на берегу не кутаться, а закаляться.
1928 год. Первая летняя практика. На катерах идем к острову Котлин, в Кронштадт.
Это город-легенда. Гордость морской и революционной России. Город-крепость, прикрывавший Ленинград с моря, а в Великую Отечественную войну – и с суши. Кронштадт – форпост революции.
Я здесь впервые. Для меня тут все священно: и булыжные улицы, и Петровский парк, и Якорная площадь у собора, где кипели на митингах революционные страсти в семнадцатом году. Наши политработники познакомили нас с недавней историей славного города.
Было приятно узнать, что в самые тяжелые дни семнадцатого года ЦК партии большевиков всегда полагался на боевой отряд кронштадтцев в десять тысяч человек. Они охраняли ЦК партии и Смольный. Балтийские матросы вместе с рабочими штурмовали Зимний. Повели Керенский и Краснов наступление на советский Петроград – и балтийцы против них в первых рядах атакующих. У кронштадтцев богатые революционные и боевые традиции. С курсантских лет я запомнил имена многих балтийских матросов, кронштадтских большевиков, сыгравших активную роль в Октябре: П.Е. Дыбенко (впоследствии один из наркомов, а затем командующий войсками округа), Ф.Ф. Раскольников (был командующим Волжско-Каспийской флотилией, позже – на другой важной работе), П.Д. Мальков (первый комендант Смольного и Московского Кремля), П.Д. Хохряков (стал одним из руководителей уральских большевиков), Н.Г. Маркин (возглавлял Волжскую флотилию), Н.Ф. Измайлов (один из председателей Центробалта), М.И. Мартынов, И.Д. Сладков, В.Д. Трефолев (их именами были названы корабли), А.М. Любович (председатель исполкома Кронштадтского Совета), Ф.С. Аверичкин (стал командующим Каспийской флотилией), П.И. Смирнов-Светловский (в конце 30-х годов был командующим Черноморским флотом, затем первым заместителем наркома Военно-Морского Флота), И.И. Вахрамеев (председатель Центрофлота), Н.А. Ховрин, И.П. Флеровский, Т.И. Ульянцев, С.Г. Рошаль, И.Н. Колбин, К.С. Еремеев, ставшие видными советскими работниками. Их имена и дела записаны славной страницей в истории Октябрьской революции.
…Подходим к Большому Кронштадтскому рейду. На якоре стоит крейсер «Аврора». Нам предстоит на нем плавать. И сразу вспоминаются подробности биографии этого легендарного корабля, возвестившего миру о начале новой эры в жизни человечества. В 21 час 45 минут 25 октября (7 ноября) 1917 года по приказу комиссара крейсера «Аврора» Александра Викторовича Белышева комендор бакового шестидюймового орудия Евдоким Павлович Огнев произвел исторический выстрел.
Матрос Евдоким Огнев – храбрый боец партии большевиков. Когда буржуазия, генералы и офицеры после поражения в Центре сосредоточились на юге Дона и на Кубани и сформировали белую Добровольческую армию для разгрома Советов, ЦК партии направил туда свои проверенные кадры для организации борьбы с контрреволюцией. В их числе был и Евдоким Огнев.
В марте 1918 года он уже вел бой во главе красного отряда. И в очередном бою с белогвардейцами 20 апреля он геройски погиб у хутора Казачий Хомутец под Ростовом-на– Дону.
С замиранием сердца поднимаюсь по трапу и ступаю на палубу «Авроры». И прикасаюсь к самой истории. Все мы были преисполнены гордости, что удостоены высокой чести служить, учиться, плавать на «Авроре» целое лето.
Нас встретил вахтенный начальник В.А. Фокин, только что окончивший училище (в будущем адмирал, командующий Тихоокеанским флотом, затем – первый заместитель Главкома ВМФ).
Так как на крейсере штат команды сокращенный, все основные и тяжелые работы и обязанности легли на курсантов. Надо было содержать корабль в образцовой чистоте и продолжать учиться. Предстояло вычертить схему корабля от киля до клотика. Значит, его надо самому облазить. Научиться грести и ходить под парусами на всех образцах шлюпок. А главное – послужить рядовым, познать матросскую службу, пройти первую ступень военного моряка.
В расписании по приборкам за мной ванная и гальюн (туалет) флагмана, а потом на полубаке – драить с песком палубу. По боевой тревоге я заряжающий-снарядный 130-миллиметровой пушки. В корабельных нарядах – дневальный по кубрику, рассыльный у вахтенного начальника, рабочий камбуза (кухни) при корабельных коках. В походе – сигнальщик, помощник машиниста и кочегар. Не просто заваливать топку котла углем. Его надо бросать с ударом лопатой о поддон топки, чтобы уголь, как у сеятеля зерно, разлетался по всей топке и сразу охватывался пламенем – непрерывный огонь, без затухания.
Чтобы «пар был на марке». Тут могли выдержать только молодые, сильные и опытные.
В июле нам объявили: идем в заграничный поход – в Норвегию и Данию. И это на первом году учебы.
Наше плавание проходило, когда в мире бушевали страсти вокруг злосчастной экспедиции итальянского генерала Нобиле на Северный полюс на дирижабле. Что там итальянцы забыли – даже Аллах не ведает. Это национальное предприятие носило отпечаток рекламного характера, присущего буржуазному государству. Сбросить над полюсом фашистский флаг и крест папы римского – от этого открытий в науке не прибавится. Дирижабль потерпел катастрофу. Часть экипажа погибла, другая – обосновалась на льдине. И вдруг сообщение: генерала Нобиле вывез со льдины самолетом шведский летчик Лундборг. Выходит, Нобиле покинул бедствующий экипаж, и легкое ранение не могло послужить оправданием. По нашим понятиям, это означало, что капитан первым покинул гибнувшее судно. Экипаж с льдины вскоре был снят нашим ледоколом «Красин». Вся мировая печать восторженно писала о благородстве русских.
И какое совпадение: легендарная «Аврора» идет в страну, куда вышел от Шпицбергена и «Красин», успевший еще спасти и немецкий пароход.
«Аврора» бросила якорь на рейде Осло. Отгремели салюты, и на борт поднимается посол Советского Союза в Норвегии – знаменитая Александра Михайловна Коллонтай, пламенная революционерка ленинской школы. Ее жизнь – борьба, отданная делу революции без остатка. Первому в мире послу-женщине отдает рапорт военмор Ю.Ф. Ралль. Она здоровается с нами, обходит строй. Затем беседует, собрав нас вокруг себя. Узнав, что наш Костя Половцев хорошо поет, А.М. Коллонтай просит его спеть русскую песню, по которой она соскучилась. И Костенька вдохновенно и красиво спел «Вот мчится тройка почтовая». После выступления на митинге ее пригласили в пекарню и преподнесли пышный белый каравай, а она показала на черный душистый «кирпич». Взяла его и проследовала на катер.
Осло – красивый, чистенький и уютный город, а норвежцы – приветливый народ. Для ознакомления с городом нам разрешали увольнение на берег. Расскажу об одном интересном и комичном случае.
Норвежские профсоюзные работники пригласили наших моряков в гости в свой клуб и щедро угостили музыкантов. Один из них отстал от оркестра. В это время я возвращался на корабль. Вся площадь запружена народом, трамваи остановились. В толпе стоял наш разъединственный матрос-музыкант и играл на кларнете. И до того красиво он исполнял русскую музыку, что сверхдисциплинированные норвежцы превзошли самих себя: запретили ходить трамваям, чтобы не шумели. Полисмен усмотрел непорядок и приблизился к музыканту. Но наш умелец оказался находчивым. Он заиграл норвежский гимн, чем поставил полисмена по стойке «смирно». Когда я протиснулся ближе, то увидел картину, от которой душил смех. Перед нашим играющим музыкантом стоял вытянувшись и вскинув руку под козырек страж порядка. Закончив играть, музыкант вместе с нами заторопился к катеру.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?