Читать книгу "Сестренка"

Я успокоилась и замолчала. Сконцентрировалась на жевании жвачки. Жую, загребая ртом воздух. Я знаю, что со стороны это выглядит не очень красиво. У меня довольно массивная челюсть, и так она кажется еще больше. Но все равно старательно жую.

А в голову лезут страшные воспоминания. Как он мне сказал:

– Оказывается, твой рот не только для того, чтобы есть, годится! Ты такая молодец!

И я выплевываю жвачку.

С тех пор ловлю себя на мысли, что боюсь широко открыть рот.

Пройдут годы, и я признаюсь себе: я – жертва инцеста, поэтому вся моя жизнь состоит из триггеров.

* * *

– Ты – действительно жертва, но это не значит, что ты – жалкая или недостойная. Ты пойми, в слове «жертва» нет ничего постыдного.

С этими словами Алиса открывает, кажется, третью пачку одноразовых носовых платков. Она – единственная, кому я рассказала о том, что произошло десять лет назад на бабушкиной даче. Не то чтобы я этого хотела, она меня просто вынудила: о моих конфликтах с братом она знала и все уши прожужжала «семейной терапией». Дескать, надо с ним вместе все «проработать». Тут-то из меня и вылетели ядовитыми насекомыми страшные слова: «изнасилование», «инцест», «вина», «боль», «страх», «не хочу жить».

– Я – не жертва! Или если даже и жертва, не надо меня жалеть, – и плач снова подкашивает мой голос.

– Конечно, не надо, – соглашается Алиса с этой своей профессиональной интонацией психолога. – Вообще, жалеть не надо, надо прорабатывать. Прежде всего – проговаривать. По порядку рассказывать все, что тебя мучает столько лет. Я не уверена, что смогу здесь быть полезной. Ведь я – психолог, а тут нужен психотерапевт… Давай я направлю тебя к одной неплохой специалистке. Если у тебя, конечно, будет на это запрос.

– Я не смогу никому об этом рассказать, – холодею я. – Я и тебе это все говорю только потому, что ты – такой человек… Потому что ты – близкий мне человек. Я не смогу это сказать чужой тетке. Как она разберется в моей ситуации?! Да пусть она хоть тысячу раз крутой спец, но откуда ей знать, что я пережила?!

– Вообще, ты ж сама на психологии училась, – разводит руками Алиса. – Сама знаешь, психотерапия, когда ощутишь в ней потребность, может очень помочь, например, пережить травму.

– Ну да, это же новая религия такая появилась – психотерапия, – едко отвечаю я. – Там, где моя мама попьет святой воды, приложится к мощам или поедет к старцу, современная городская девушка отправится на консультацию к психотерапевту за пять тысяч, где ей скажут, что все проблемы из детства и нужно обнять своего внутреннего ребенка. Знаю я. И еще раз – я не жертва.

Алиса молчит. Неужели обиделась?

– Конечно, не жертва. Ты – выжившая, – отвечает наконец она.

А я замечаю, какое у нее, оказывается, красивое лицо – гладкое и юное. Она шутит, что это от лишнего веса – известно ведь, что у полных людей лучше кожа, но я знаю: здесь на нее работают вдумчивость и отзывчивость.

– Выжившая… Выжившая? Точно выжившая? – повторяю я.

Она уверенно кивает в ответ.

* * *

Легко сказать – иди к психотерапевту.

Легко сказать – напиши письмо маме.

Легко сказать – напиши письмо мучителю.

Легко сказать – напиши это просто для себя.

* * *

– Вообще, напиши это просто для себя, – сказала Алиса. – Напиши, как чувствуешь. Как ты это помнишь. Если больно – можешь потом не перечитывать. Господи, да можешь просто сжечь! Но обязательно напиши.

…Те дни пахли пряностями. Мне было по-августовски счастливо. Я читала «Здравствуй, грусть». Книга мне казалась смелой. Я тоже так хотела. Типа я злая и циничная Сесиль. И у меня красивое и молодое тело. И будто в море – вот там вот в море – плавает мой Сирил.

И хотя на даче не было моря, он мне нравился. Тот соседский мальчик. Я не помню его имя – память зла. Дни были пряными.

Мы слушали музыку на его смартфоне. Я впервые держала в руках хороший смартфон. Я впервые держала в руках…

Юра узнал про мальчика. Сказал, у тебя засос. Я сказала, не твое дело. Он сказал, все узнает бабушка. Я сказала, да пожалуйста.

Ночь была тихая. Темная, сливовая. Я дочитала «Здравствуй, грусть». И, кажется, тайком курила на веранде.

Он подкрался сзади. Сначала меня обдал перегар. А потом одна рука схватила мое лицо, другая – талию. Руки пахли знакомо.

В страшных фильмах, когда такое случается, сразу начинается гроза. Но ночь стояла тихая, темная, сливовая.

Я ничего не вижу – вокруг плотная ткань ночи, и только белая пластиковая лепнина, застывшая на аккуратных квадратах потолка, вздрагивает в моих зрачках.

Я не могу дышать – тяжело и душно.

Я не могу забрать воздух, чтобы обменять его на крик.

Я вжимаюсь ухом в подушку. Я не могу слышать это знакомое дыхание.

Не видеть. Не дышать. Не слышать. Не осознавать. Не быть.

Внутри нет крови. Только жидкое железо боли.

Пунктиром. Тонким ненавязчивым пунктиром. О господи, как стыдно. Как страшно.

Мое тело то тут, то там. Какая большая кровать. Мой рот. Мой живот. Мои ноги. Моя грудь. Нет, это не тело, какое же это тело? Это какая-то каша. Каша растекается. Форму он придает ей сам.

Я – не человек и даже не вещь.

Он говорит, убью, если ты скажешь.

В ту минуту мне было не страшно умирать. Я – не человек. Я даже не вещь.

* * *

Главная моя проблема – память. Я предпочитаю ничего не помнить, потому что память – синоним боли.

Но Алиса сказала, что советует вспоминать все и прорабатывать. Проработать для меня – это значит разделаться. Я думаю, самое важное, когда копаешься в прошлом, разделаться с собой. Определить, в чем ты был не прав, и постараться исправиться.

И вот тут-то память меня и подводит. Первой мне на ум пришла Прошина – кстати, ее-то я в Турцию отправила и даже провожала в аэропорту, а она меня трогательно обняла на прощанье.

А вот с остальными было сложнее. С подсказкой школьных подруг Лизы и Вики я все же вспомнила фамилию девчонки, которую поставила на счетчик, неоригинально обвинив в краже сигарет из моей сумки. Решетникова, Света Решетникова. Вскоре после нашего с ней конфликта она перешла в другую школу, а в институте училась и вовсе на юге страны. С одноклассниками не общалась. Найти ее в соцсетях мне не удалось. Может быть, вышла замуж и сменила фамилию.

Алиса говорит, достаточно осознать и что, мол, я не обязана как-то возмещать причиненный вред. Ведь я была глубоко травмированным ребенком. Но я в ответ только мотала головой, хоть и чувствовала, что, если бы не Решетникова, Прошина и кто там еще был, я бы, возможно, убила саму себя. Тем сильнее сейчас было желание хоть как-то переписать прошлое.

Наконец, через одну из своих клиенток, которая работала в крупной страховой компании, я раздобыла номер телефона Решетниковой.

– Света, привет. Я так долго тебя искала. Есть минутка поговорить?

– Это не Света. Вы ошиблись.

– Как не Света? Мне нужна Решетникова Светлана Анатольевна… – растерялась я.

– Девушка, я ничем не могу помочь.

Я не нашла ничего лучше, чем позвонить в службу поддержки мобильного оператора.

– Дело в том, что этот номер был не востребован полтора года, – объяснили мне там. – В таких случаях мы имеем право продать его другому человеку.

Всхлипывает чат WhatsApp. Сообщение от той самой Иры из страховой: «Я навела кое-какие справки. Нам, как всегда, вовремя информацию не передают. Так вот, твоя Решетникова полтора года назад умерла».

– Я хочу знать, от чего она умерла, – говорю я своим старым подружкам, зачем-то собрав их в кафе.

– У нас типа поминки по Решетниковой? – грубовато смеется Вика.

– Викусь, ну, нехорошо, – хмурится ставшая супермамочкой Лиза, которая притащила дочек, Милану и Эмилию, на «поминки».

– На самом деле можно у ее брата спросить, – выдает Вика. – У нее брат есть. По отцу, правда, сводный. Но он всяко знает, от чего она копыта отбросила.

– А я не понимаю, Юлечка, зачем тебе это знать? – пожимает плечами Лиза. – Разное в детстве бывает. Зачем это через столько лет вспоминать?

– Не, ну а тебе было бы приятно, если б Миланку или Мильку за волосы по школьному двору протаскивали? Головой об раковину били?.. – резонно вопрошает подвыпившая Вика. – Вот мне стыдно за это. Мы ужасные дела творили. Я Юльку понимаю. Не, ну я не дура, я б им путевки в Турцию не дарила, но извиниться, может, и надо. Нам всем надо.

– Что же ты не бежишь извиняться? – саркастически поджимает губы Лиза.

– Ну я, значит, не такой хороший человек, как Юлечка, – отвечает Вика.

– Все, хватит, – прерываю их я. – Вика, как зовут брата Решетниковой?..

«Я вас не знаю. И не понимаю, почему должен рассказывать об этом. Но если вам интересно – Света покончила с собой. О причинах не спрашивайте, мы жили в разных городах и мало общались. Вроде бы у нее были проблемы с молодым человеком. Всего доброго», – сухо ответил мне в «Фейсбуке» Толик Решетников.

Я написала, что готова помочь. Нет, я понимаю, что моя помощь Свете уже не нужна. Но, может, памятник на могиле поставить?

На это предложение Толик ничего не ответил. Наверное, счел меня сумасшедшей.

Мама любит говорить, что ничего непоправимого нет, потому что Иисус простил раскаявшегося разбойника. Мой собственный опыт в очередной раз подсказал: непоправимого в жизни сколько угодно.

* * *

– Собирайся! Поедем в райбольницу!

Уже часов девять утра, а я до конца не проснулась. Я скроллю страничку «ВКонтакте» того мальчика, имени которого сейчас не помню, того, что оставил засос мне на шее. Он не пишет и не звонит, и я рада. Теперь я ничего не хочу.

Уже неделю я почти не выхожу на улицу. Мне стыдно – из меня льется.

– Я кому говорю?! – сердится бабушка. – Собирайся!

Бабушкины слова оседают где-то в голове, но смысла я не понимаю.

– В больницу? Зачем?

– Ну кто у нас начал ссаться в трусы? Может, это я?

– Я.

– Покажем тебя доктору. Пусть скажет, какие таблетки попринимать. А ты не сиди на холодных камнях в следующий раз.

На трухлявых дверях – новые, из бронзоватого пластика, таблички с фамилиями врачей. Бабушка подводит меня к кабинету № 14: «Врач-гинеколог Проскуро Н.П».

– Нет, бабушка, я не пойду! Зачем к гинекологу? У меня же простудное, от камней, ты же сама говорила! Я не пойду на осмотр!

Но суровая по-военному бабушка одним движением заталкивает меня в кабинет.

– Это ты там орала? – неприветливо спрашивает Проскуро Н.П.

Это немолодая грузная женщина с большими руками.

Руки, руки. Много рук. В кабинете календарь с Шивой…

– Половой жизнью живем?

Я обреченно молчу.

– Девушка! Живем половой жизнью? Я непонятно спрашиваю?

Отрицательно качаю головой.

– Месячные когда были?

– Я не запоминаю.

– Ну это вообще! Ни в какие ворота! Тебе мама что, ничего про женские дела не объясняла?

Я снова мотаю головой. Я не в силах говорить. Думаю только о больших руках этой женщины, которые причинят мне боль. И еще думаю о том, что придется как-то объяснить и ей, и бабушке (она ведь все расскажет), куда делась моя девственность. (Кстати, зачем им моя девственность?) Придется сочинить какую-нибудь ложь.

– Половой жизнью не живем, – подытожила врач. – Значит, смотреть будем через задний проход.

Со стула меня смывает волна ужаса.

Очнулась я на кушетке за занавеской.

Слышу, как врач учительски говорит бабушке:

– Кровь сдайте. Что это она у вас в обморок падает, как кисейная барышня? По поводу недержания – тут надо опять-таки кровь и мочу посмотреть. Вот такие красненькие таблеточки можете уже сейчас попить и антибиотик надо бы выписать. А на кресло тогда в другой день подходите.

Бабушка увидела, что я очнулась. Говорит: сейчас пойдем домой, горе ты мое. А мне так хорошо на этой кушетке. Хочется просто сказать врачу:

– А можно не идти домой?

Но я снова молчу.

– Забыла предупредить, – говорит нам в спины врач. – Если антибиотики не помогут, значит, это что-то психологическое. Такое не только у детей, у подростков тоже бывает.

– Да какая там психология! – отмахивается бабушка. – Застудилась эта балда! Пойдем скорее, надо уже Юрику суп греть, он голодный.

* * *

Когда я объявила, что поступила на психолога, папа отреагировал недовольно:

– Не училась нормально – теперь получишь никому не нужную профессию. Типа как у мамы. Хорошо, если тоже найдешь мужа, который будет тебя кормить.

А мама, наоборот, меня похвалила:

– Знаешь, у нас в храме при воскресной школе теперь будут помогать трудным подросткам. Давно надо было это сделать… Когда мы так нуждались и мучились с тобой… Может, закончишь университет и начнешь консультировать?

Я рассеянно кивнула. Я же не могла сказать правду – иду учиться на психолога, чтобы хотя бы немного разгадать тайну. Почему я все никак не могу оправиться от того случая на даче? Может, давно пора в психушку? Ведь мне об этом только ленивый не сказал.

Когда я описалась при просмотре первой серии «Игры престолов» – на сцене с инцестом близнецов. Когда я ела киви с чесноком и майонезом, запивая газировкой. Когда я мастурбировала до крови украденным в секс-шопе дилдо со стразами – меня застала мама и страшно застыдила.

…Помню, весной на первом курсе я решилась наконец загуглить это слово – «инцест». И оказалась в центре вонючей воронки. Меня облепили все эти Mom teach sex, «Папочка и его послушная дочка», «Необузданные: невыдуманная история брата и сестры». Захлопнула крышку ноутбука я с яростью, не решившись искать среди этих ссылок полезные статьи, ну, или что еще могло мне помочь?

Сейчас наконец я поняла, какую тему мне стоило выбрать для дипломной работы, если б я не отчислилась со второго курса. «Как вернуть себе тело?» Я не формулировала все так, но на самом деле именно этим были ежеминутно заняты мои мысли. Как ответить на этот вопрос правильно, я не знала, поэтому что только не перепробовала.

Я заводила отношения и страдала в них. Быстро удостоверилась в том, что и секс по согласию с симпатичным мне человеком не бывает приятным. Я вжималась в подушку и напрягалась, как в кресле у гинеколога. Вскоре после случая с Тёмой я исключила секс из своей жизни. Я убедила себя, что он мне не нужен, стало гораздо легче. Может, это и правда так.

Периодически я толстела до 80 кг – какое преступление, иронизирую я теперь. А тогда мне это действительно казалось смертным грехом, который я заедала.

В итоге я решила, что смогу контролировать тело, если хорошенько нагружу его. А заодно и похудею. Пожалуй, тренажерка стала для меня тем же, чем для мамы – церковь. А что, своеобразная религия. Даже с постами – только они не четыре раза в год, как у мамы, а всю жизнь.

Неофитский пыл через пару лет меня покинул, но так как зал стал моим вторым домом – хотя почему вторым, разве у меня есть первый? – на людях я изображала горячего адепта секты сильного и стройного женского тела.

* * *

– Жирная мразь! Тварь! Давай работай! Дыши ты нормально уже! Что? Попить? Попить я тебе, мешок говна, дам не раньше, чем через пятнадцать минут. Давай, заработай свой глоток воды!

Вонючий мешок старательно бултыхается на беговой дорожке. Я подгоняю его портовыми ругательствами, отвечая на комментарии подписчиц в «Инстаграме» – те под каждой новой фоткой по сто раз переспрашивают, как же мне удалось похудеть на двадцать два килограмма.

И вдруг слышу голос:

– Это же просто невыносимо – слушать, как вы оскорбляете этого человека! Кто вам дал право? Да я сегодня же в «Фейсбуке» напишу про ваш клуб и лично про вас! И деньги за золотую карту обратно потребую.

Отрываюсь от телефона – это моя новенькая, Алиса с преддиабетом.

– Послушайте, Алиса! Альбертик ко мне ходит третий год. Со ста семнадцати он похудел до восьмидести двух кило. Но вы же понимаете, что для его роста, прости господи, 168 см – это все равно много. Понимаете?

– Вообще, каждый человек сам решает, много это для него или не много.

Я жестом подзываю Альбертика – экскурсовода из местного музея: лысеющего толстячка, который решил похудеть, «чтобы не умереть от рака толстой кишки, как папа».

– Расскажи, как я тебя унижаю, – обращаюсь к нему. – И, главное, почему.

– А девушка не в курсе? – удивляется Альбертик. – Я худею. Много лет пытался. И понял: единственное, что мне помогает, когда меня в зале обзывают, унижают, даже немного… немного физически наказывают… А почему я должен этого стесняться? Что я такой, в зале все знают. Я даже прошу, чтобы на ресепшне со мной здоровались «Привет, жирная свинья!». Правда, там вежливые девочки – отказываются. Я Юлечку иногда прошу ударить меня. Ну так, слегонца. Эффект очень хороший.

– Его тело – его дело, – развожу я руками.

– А у вас-то внутри ничего не переворачивается от такого, как бы помягче сказать, вербального насилия? – изумляется Алиса.

– Нет, – коротко отвечаю я, хотя могла бы говорить долго: когда тебя унижают в четыре года, в десять, в четырнадцать, в семнадцать – каждый день и совершенно без причины, эти слова произносишь, будто ничего не значащие междометия.

– Во время наших занятий попрошу со мной разговаривать уважительно, – цедит Алиса каждое слово, словно через силу.

– Все для вас, – отвечаю я в том же тоне. – Мы ж обслуживающий персонал.

* * *

Я говорю ей то же, что и всем. Что если не откорректирует питание и продолжит каждый день есть макароны и печенье, а по выходным – чипсы с пивом и пиццу, то толку от занятий будет немного. Более того – сахар продолжит расти. Про холестерин вовсе молчу.

Она вздыхает и что-то шепчет про свое безволие.

– Вы же психолог, – ехидно замечаю я.

– Еда меня радует, – говорит Алиса. – Вообще, я ни от чего не получаю столько удовольствия, как от еды.

– То же самое, – отвечаю я. – Но я себя контролирую. Постоянно.

– Наказываете себя?

– Это вы себя наказываете, – позволяю я себе дерзость. – А еще свою задницу. Ну, и сердце с сосудами, конечно.

– Эй, я не Альбертик. Со мной так разговаривать не стоит.

– Прошу прощения, – приходится извиняться перед «золотой» клиенткой. – У меня день не задался. Мне надо за три дня новую съемную квартиру найти. Ту, в которой я жила, продают. Представляете, моюсь сегодня в душе, и вдруг целая делегация заходит: хозяйка квартиры, агент и покупатели. А меня даже не предупредили. И хрен знает, куда деваться.

– Вообще, я живу одна в квартире, большая двушка. Правда, девять животных еще… Если хотите, можете временно пожить у меня.

Напрягаюсь: с чего это такой альтруизм? Мы едва знакомы, да и вряд ли можно сказать, что сильно симпатизируем друг другу.

Кроме того, я не очень хочу жить с человеком, который позволяет себе в шесть вечера есть шаверму, вероятно, вперемешку с шерстью, но энергии на поиск другого жилья у меня нет. И я соглашаюсь. В конце концов, свалю сразу же, как найду подходящую квартиру.

* * *

«15 мая отмечают День семьи. У нас в России мало кто знает о таком празднике, а в нашем военном городке и вовсе – почти никто, как выяснила я при работе над этой темой. Но это не значит, что у нас нет счастливых и крепких семей. Об одной из них я сегодня расскажу.

Семья Криницыных обосновалась у нас недавно. Главу семьи, майора Константина Антоновича Криницына, и его семью – жену Нелли Владимировну и детей – десятиклассника Юру и шестиклассницу Юлю – военный городок встретил радушно.

– Это наше девятое место службы, если я правильно посчитала, – признается скромная и немногословная Нелли.

Не удивлена, что она говорит не «место службы мужа», а «наше». Супруга военного, да и вообще истинная спутница жизни всегда скажет не «я», а «мы».

Константин Антонович – человек общительный, настоящая душа компании и немного балагур – говорит, что, несмотря на то что служение Родине – главное в жизни, семья значит для него очень многое.

– Семья – это тыл, – рассуждает он. – Если бы не семья, было бы очень тяжело. Быт – на жене. На ней все держится, можно сказать. А дети – это надежда на будущее.

Дети Криницыных учатся неплохо. Это отмечали во всех школах, в которых пришлось поучиться ребятам. К переездам уже привыкли. Везде находят себе занятия по душе.

– Я увлекаюсь самбо. Еще люблю посидеть за компьютером. Но это просто хобби, программистом я быть не хочу. Пойду по стопам отца. Думаю, что у меня получится стать военным, – рассказывает Юра.

А вот Юля пока не решила, кем хочет стать в будущем. Она увлекается танцами.

– Я очень хочу тоже заниматься единоборствами, как мой брат, но родители против этого, – признается Юля. – В каждом новом месте службы я занимаюсь танцами. То народными, то современными – смотря какие преподают в каждом Доме культуры. Мне кажется, что нет ничего плохого, если девочка будет хорошо драться, но родители говорят, что готовят меня к другому…

Несмотря на то что в этой семье бывают разногласия (а у кого они не случаются), здесь умеют их разрешать.

– Стараемся слушаться папу и не расстраивать маму, – коротко формулирует Юля главный принцип.

– Я очень рад, что у меня именно такая семья. Всегда хотел и сына, и дочку, – говорит Константин Антонович.

– Я – человек верующий и стараюсь, чтобы атмосфера в семье была мирной и спокойной, – отмечает Нелли Владимировна.

Посидев с этой замечательной семьей за чаем, я убедилась, что именно на таких ячейках общества и держится наша страна. Даже жаль было покидать эту гавань спокойствия».

– Зачем ты хранишь эту статью? – спрашивает Алиса.

– Не знаю, может быть, потому, что мне нравится представлять себе, что на самом деле все было именно так, как тут написано. Семья же – главное в жизни. Наверное.

– Ничего подобного, – возражает Алиса. – Главное в жизни – это ты сам.

Мне нравится эта мысль, и я согласно киваю.

* * *

Путь к полному доверию начался с рожающей собаки.

– Наверно, сегодня родит. Она какая-то вялая, – говорила Алиса неделю назад.

– Не, ну сегодня точно родит. Она явно нервничает, – заявляла вчера.

– Видишь, как необычно ведет себя, – сказала Алиса этим вечером, и действительно, Тефтеля, сначала пытавшаяся уединиться в укромном уголке, затем начала рыть ламинат.

Пока у Тефтели продолжались схватки, я сгрызла все ногти. Невозможно было видеть ее выступающие соски, раскрытую пасть с высохшим языком, глаза, подернутые поволокой страдания. У меня в отличие от Алисы не было опыта собачьего акушерства, поэтому я просто причитала рядом:

– Это того не стоит. Бедная девочка. Так мучиться, чтобы все равно отдать детей не пойми куда.

– Вообще, Тефтеля догадается, думаю, что я постараюсь найти ее деткам нормальных хозяев, – улыбнулась Алиса.

Мы разбредались по своим комнатам усталые. И я уж не помню, кто кому сказал:

– Ни за что не буду рожать.

А потом кто-то кому-то сказал полушутя, но вместе с тем – довольно серьезно:

– Мальчики отдельно, девочки – отдельно. Главный закон личной безопасности.

* * *

Мама даже подкрасилась. Она делает это крайне редко. Видимо, я надолго задержала взгляд на излучинах ее ресниц, раз она начала оправдываться.

– Все же такое событие, – сказала она, зачесывая челку то направо, то налево. – Выписка внучки из роддома. Вспомнила свои выписки – знаешь, я оба раза такая страшная была… Хочется все-таки какого-то праздника! Кажется, Юрик нанял фотографа.

– Это ты правильно говоришь. Хочется праздника, ой как хочется, – причмокнул папа и налил себе очередную рюмку.

– Если так пойдет дальше, на фотографиях будешь лежать, – сказала я папе.

– Ты что-то грубая в последнее время стала, – укорила меня мама.

– Раз я столь груба, может, не пойду встречать его дочку из роддома? Мам, ну, ты же знаешь, какие у нас с Юрой отношения. Против этой его несчастной Иришки и их ребенка я ничего не имею. Но и видеть никого из них не хочу.

Отец стукнул кулаком по столу. Эпизод получился весьма кинематографичным. Это прием из детства – когда страшно, сказать себе: на самом деле снимается кино, а не рушится жизнь.

– Папа, хорош. Я сейчас просто уйду.

– Костя, перестань, – взмолилась мама. – А то она уйдет. Ну мы же какая-никакая, а все-таки семья. Давайте в нормальном настроении просто сейчас вызовем такси и поедем в роддом. Ну, пожалуйста. Иришке с Юриком это важно.

Я прыснула – все-таки мама его совершенно не знает и даже не представляет, что ему важно.

На фотографиях в розово-голубых стенах роддома я улыбаюсь, хотя при взгляде на Иришку хочется плакать: она потеряла много крови и выглядела хуже, чем наша Тефтелька накануне.

– Ты с ним счастлива? – шепчу я Иришке, ругая себя за такое неподходящее место и время для подобных вопросов.

– Да, очень, – уверенно отвечает она. – Ты Анютку видела? Мне кажется, она на тебя чем-то похожа.

В горле будто образовался волосяной ком. Подкатила тошнота, показалось, что носом сейчас пойдет кровь. Его дочь похожа на меня? На меня похожа его дочь?..

– Ничего общего, – ответила я, взглянув на завернутую в кружевную упаковку куклу.

– Почему ты к нам не заходишь? – обращается ко мне Иришка. – Знаешь, я бы хотела, чтобы мы чаще общались. Ты заходи к нам… Я тебе всегда рада.

Я уклоняюсь от ответа.

В следующий раз я увижу ее через полтора года – когда первый раз в жизни произнесу тост.

* * *

В Алисином центре у меня диагностировали депрессию, а еще посттравматическое стрессовое расстройство.

Я не хотела принимать таблетки. Инструкции вопили, что лекарства приведут за собой лишние килограммы. Но Алиса была непреклонна.

– Поманипулирую-ка: вот я не хочу тебя расстраивать, поэтому не ем жареное и пью эти твои противные смузи! – заявила она.

Я сдалась, начала пить таблетки. И правда стало лучше. Поймала себя на мысли, что мне нравятся лекарства, а вот психотерапевт – не очень. Ей было тяжело говорить со мной об инцесте. Только я заходила в кабинет, она начинала нервно теребить все, что лежало на столе. Я бы прекратила лечение но боялась обидеть Алису, которая считала ее прекрасным специалистом.

Я стала больше есть, но внезапно даже не опечалилась этому – оказалось, еда может быть до странности вкусной. Музыка бывает очень приятной. Книги – интересными. Фильмы – захватывающими.

И вот однажды я увидела в зеркале прекрасную лютую чертовку.

– Я тебе устрою Новый год, – мысленно обратилась я к брату.

– Нет уж, я считаю, это не самое лучшее, что ты можешь сделать, – спорила со мной Алиса, внезапно отказавшись от любимого слова-паразита, выстреливая четкими словесными конструкциями. – Они не поймут тебя. Прекрасно знаешь, что ты услышишь. Он будет убеждать их, что ты врешь. Представь: вот стоишь ты перед ними, вывернув кожу наружу. Сплошная кровоточащая рана, а они тебе говорят дикие слова, типа «Почему ты столько лет молчала?!», «Вы всегда дрались, какая же ты жертва?» и так далее. Ты точно это вынесешь?

– Я не верю в Бога…

– Я тоже не верю, при чем тут это?

– А то, что зло придется пойти и наказать самой.

Она обнимает меня:

– Никакие идеалы не стоят твоего душевного комфорта.

– Ты не права. И вообще это мое решение. Это характерно для твоей профессии – пытаться контролировать надломленного человека?

– Иди в жопу.

Мы смеемся.

Черт, совсем забыла: у меня же процедура через 15 минут.

Звоню в салон и предупреждаю, что задержусь на полчаса. Алиса, как мне кажется, осуждающе поглядывает на меня. Мою кислоту в губах она не одобряет.

– Ну да! Да! – Я взрываюсь. – Пойду вколю в губы единицу гиалуронки!

– В прошлый раз отек три недели не спадал… И жевать ты сутки не могла. Зачем такие дикие жертвы?

– Считай, что это мои ритуалы.

Дальше объяснять нет сил. Что так я возвращаю себе свое тело. Ладно, пускай не совсем свое. Ведь до инцеста у меня не было ни железной задницы, ни длинных волос, ни пухлых губ. Я доказываю себе: это мое тело.

– Прости, что не до конца тебя понимаю, – прошептала Алиса. – Пообещай, что проработаешь и этот момент с Натальей Петровной…

Я подумала: как жаль, что мама никогда мне не говорила этих слов «прости, что я тебя не понимаю».

Родителей я давно воспринимаю как трупов. Отец заформалинил все человеческие чувства. Маму будто припорошили кладбищенской землей, а она и рада: живет для вечности. Мне кажется, в тот миг, когда я скажу им страшную правду, они наконец проснутся. Я знаю: и раньше все было очень плохо, теперь станет еще хуже, но молчать я больше не могу.

* * *

И квартира лежала мертвой. Она всегда казалась мне старой и уставшей, хотя въехали мы в только что построенный дом – помню, как папа ругался на притаившуюся кое-где плесень («Дом не отстоялся! Кто так строит! Вот так стандарты теперь!») и худощавые стены («Тоньше, чем в хрущевках! Сверлишь – полстены на полу!»).

В одном углу замерли серебристые трубы обоев, в другом – спали аккуратно утрамбованные брикеты напольной плитки. Вероятно, они должны были очутиться на стенах и полу во время ремонта, но он все не случался.

Полезла в кухонный шкафчик за стаканом, а дверца, держась на одной петле, задела руку.

– Осторожно, осторожно! Папа все никак не подкрутит, – бросается ко мне мама. – Юленька, я так соскучилась. Хорошо, ты хоть в Новый год к нам пришла.

– Как дела, мамочка?

Я заранее ее жалею. И думаю: может, отсидеть эти несколько часов, проглатывая папины пьяные шутки и стараясь не смотреть на брата, а потом как ни в чем не бывало уйти домой?

– Ничего. – Она почти невидимо улыбается. – Сейчас вот думаю, не поехать ли послушницей куда в монастырь. Как говорит мой любимый батюшка, на каждого православного до сих пор приходится чуть ли не по целому монастырю в руинах.

Открывается дверь, не успеваю отвернуться и вижу его в дверном проеме. Поддерживает Иришку за локоток, другой рукой за капюшон втаскивает в квартиру сопротивляющуюся Анюту.

– Какая у нас красавица выросла!.. Да вы посмотрите на эту принцессу! Вот так платьишко! Это кто тебе такое красивое платье купил? Папочка? – обрушивает мама на Анечку водопады любви. – Ириш, ты к врачу по поводу волос не записалась?

– Волос? Каких волос? А! Нет… К трихологу решила не записывать ее. У педиатра спросила, та сказала, это нормально. Она же не полностью лысая. Просто она светленькая, волосики тоненькие. Но они еще окрепнут.

– Ну не знаю, – сказал папа. – Вот Юлька лысой никогда не была, хоть тоже сивая. И какая же Анюта не лысая, если волос почти нет? По бокам вон залысины – почти как у меня. Представь, если волосы вообще не вырастут? Что это за девчонка – без косы?!

Мне мгновенно захотелось обрезать волосы. Даже показалось, что вспотела шея, зачесалась спина.

– Да отвалите вы от нас со своими советами, – оборвал отца Юра. – Пойдемте за стол. Жрать охота. Я до восьми часов на работе проторчал сегодня… Устал очень.

Мы с мамой и Иришкой послушно начинаем накрывать на стол в гостиной. Понимаю: уже скоро. Птица волнения вновь отбивает костлявыми крыльями мои ребра. Я стараюсь правильно дышать. Говорю себе – скоро все закончится.

* * *

Когда я была маленькой, иногда спрашивала у мамы про ад. Мама говорила, что там нет огромного пожарища и брызжущих горячим маслом сковородок.